Свет внутри меня

Алексей проскочил мимо них, метнулся в туалет и быстро умылся. Подбородок уже не кровоточил, однако болел и саднил – туда легко могла попасть инфекция, неплохо бы было обработать его.

По коридору, залитому зелёным светом, он пошел в медпункт.

– Ой, Алексей! – навстречу выскочила Любка – она тащила тяжелые пакеты, набитые продуктами. – Хорошо, что ты не ушел ещё. Я вот на кафедру папе еду несу, помоги, руки отваливаются…

Она увидела разбитый подбородок и кровь на рубашке, откровенно испугалась:

– Это кто тебя? Эдик, да? Ну, точно же, Эдик?

– Упал, – сказал полуправдой Алексей, забирая пакеты. – Заметила, что со ступеньками случилось?

– Да, я там порядком увязла, – Любка успокоилась. – А с солнцем что творится? Опять ХААРП? А где Кир? Убежал за своими курицами, а я вот одна сумки таскаю.

– Так позвонила бы мне.

– Мобильник на кафедре оставила. Да и связи почти нет, антенна нулевая. Опять какой-то сбой у них там… – и она неопределённо мотнула головой в сторону.

А у Эдика мобильник ещё работает, чуть не сказал Алексей, но вовремя сдержался.

Они дошли до кафедры – в кабинете было пусто. Любка достала из аптечки пластырь и йод, кое-как заклеила Алексею следы недавнего сражения, потом принялась раскладывать на длинном столе нарезку, паштеты и хлеб, погнала Алексея мыть овощи и фрукты. В коридоре он вновь столкнулся с Эдиком, но тот независимо прошел мимо, уже даже не хромая.

Пока Любка хозяйничала, накрывая для преподавателей банкетный стол по случаю окончания сессии, Алексей смотрел в окно на пульсирующее солнце. Зелёный свет медленно переходил в зону обычного спектра.

На подоконнике стояло обыкновенное радио – Алексей машинально включил его, пощелкал, ни на одной частоте не было ни звука.

Тогда он взял пульт и попробовал включить телевизор на стене – экран осветился голубым, ни один канал не работал. Может, заново настроить, подумал Алексей и запустил автоматическую настройку. Ничего.

– Наверное, это солнце со своими вспышками глушит сигналы, – предположила Любка.

Алексей задумчиво покивал головой.

Ему было очень неспокойно – не страх, но предчувствие страха холодком подкатывало к горлу.

Стукнули в дверь – робко, неуверенно. А потом вдруг с той стороны вдруг раздались вскрики, несколько ударов сотрясло дверь, потом в неё яростно стали царапаться, так что Любка ойкнула и перестала нарезать огурцы, уставившись на дверь.

– Лёша, глянь там, – сказала она упавшим голосом.

Он щелкнул замком, открыл и стремительно отшатнулся – прямо на него из проёма вывалилось огромное тело старшего куратора Евгения Евгеньевича. Оно было безжизненным, это тело. Бывший боксер, великан, седовласый и представительный Евгений Евгеньевич, прямой и одеревеневший – он рухнул всей тяжестью на пол, уткнувшись лицом в пол, и остался лежать неподвижно. Алексей с опаской протянул руку, попытался нащупать пульс – ничего.

Любка часто моргала, прижав к груди огромный столовый нож, которым нарезала овощи. Глаза ее были как блюдца.

Алексей отдёрнул руку, выпрямился, кашлянул.

– Я могу ошибаться, конечно, – медленно сказал он, – но…

Любка пискнула что-то.

В коридоре слышалась возня и всхлипы.

Алексей с осторожностью перешагнул через огромное тело и опасливо выглянул в коридор, вытягиваясь всем телом. В следующую секунду чья-то могучая рука втолкнула его в кабинет, и следом заскочил профессор Комлев.

Вид его поражал: обычно аккуратно уложенные остатки волос на голове были беспорядочно всколочены, лицо бледно до серости, пиджак извалян в пыли, как будто он по пути на кафедру неоднократно падал на землю, а в руке он держал почему-то кий. Но внешне, впрочем, он был спокоен, если бы не дрожащие руки, которыми он принялся захлопывать дверь, топчась по ногам лежащего Евгения Евгеньевича, и никак не мог закрыть, потому что ноги эти мешали, высовываясь в коридор. Алексей бросился помогать ему – оттащил с усилием монументальное тело на пару сантиметров, и тогда Комлев облегченно закрыл дверь и несколько раз повернул ключ.