Верховная ведьма

Глава 4

Он назвал это «семейным ужином». Ирония была настолько густой, что ее можно было резать ножом и намазывать на хлеб вместо икры, которая, как оказалось, была черной и лежала нетронутой горкой на серебряном блюде.

Меня «пригласили» за час до назначенного времени. Пригласили – это громко сказано. Дверь в мою комнату открылась, и один из «дядь Гриш», злой, вошел без стука.

– Хозяин к столу зовет. Час на сборы.

Он бросил на кровать упаковку – внутри оказалось вечернее платье. Черное, облегающее, с высоким разрезом. Очевидно, выбранное с целью продемонстрировать синяки, которые к этому времени уже сменили цвет с фиолетового на желто-зеленый, но не исчезли. Еще один способ унизить – выставить напоказ результаты своей работы.

Варя, игравшая на ковре с куклами, притихла и прижалась ко мне.

– Я тоже пойду? – прошептала она.

– Нет, солнышко, – ответила я, гладя ее по голове. – Ты поужинаешь здесь. Тебе принесут. – Я посмотрела на охранника. – Принесут, ведь так?

Он пожал плечами.

– Как скажут.

План у меня уже вызревал. Смутный, рискованный, построенный на десятке «если». Но план. Для его осуществления нужны были две вещи, чуть больше внутренней силы и критическая информация. Сегодняшний ужин мог дать и то, и другое. Если, конечно, я выдержу представление, не свернув ему шею вилкой за первые пять минут.

Я надела платье. Оно сидело на теле Анны идеально, подчеркивая все, что нужно. И синяки тоже. Я не стала их маскировать тональным кремом, найденным на туалетном столе. Пусть видит. Пусть любуется.

Ровно через час меня сопроводили в столовую. Помещение было выдержано в стиле «императорский разврат», длинный стол из темного дерева, способный усадить двадцать человек, но сейчас накрытый только на одном конце. Массивная люстра. Гобелены с охотами, которые, при ближайшем рассмотрении, оказались китайскими коврами. Савва уже сидел во главе, развалившись в резном кресле, словно на троне. Перед ним стоял бокал с коньяком.

– А, вот и наша красавица! – провозгласил он, жестом указывая на стул справа от себя. – Садись, ангел. Не стесняйся.

Я села, сохраняя спину прямой. Поза королевы на сломанном стуле. Горничная Тамара, избегая моего взгляда, начала расставлять закуски, икра, красная рыба, морепродукты. Еда, которой можно было прокормить небольшую деревню в Эмбионе на неделю. Здесь она была просто фоном.

– Я рад, что ты уже на ногах, – продолжал он, разламывая пальцами клешню омара. Хруст кости прозвучал неприятно громко. – Значит, можешь адекватно воспринимать информацию. Так вот. Твое поведение после больницы меня не устраивает.

Я молчала, разглядывая узор на тарелке. Безвкусица какая-то. Нужно заменить.

– Молчишь? Это хорошо. Значит, понимаешь серьезность момента. Ты позволила себе… какой-то тон. Требования. «Ее вещи перенесите сюда». – Он передразнил меня, исказив голос в гнусный визг. – Кто ты такая, чтобы требовать в моем доме? Кто содержит тебя? Кто дает тебе эти платья, эту еду? Кто защищает тебя от всего мира? Я!

Он ударил кулаком по столу. Посуда звякнула. Тамара вздрогнула у буфета.

– Ты – моя жена. Твоя обязанность – быть красивой, тихой и благодарной. А не строить из себя железную леди с ребенком на руках.

– Я слушаю, – сказала я нейтрально.

Моя реакция, видимо, разозлила его еще больше. Он ожидал слез, оправданий, страха. А получил – внимание этнолога к редкому виду примата.

– Ты… – он задохнулся от злости, затем взял себя в руки, сделал глоток. – Ладно. Сегодня я настроен великодушно. Мы заново установим правила. Правило первое, ты не выходишь из дома без моего разрешения и сопровождения. Второе, все твои звонки, интернет – через моих людей. Третье, Варя возвращается в свою комнату. Четвертое, ты выполняешь супружеский долг, когда я этого хочу, и так, как я этого хочу. Понятно?

Я медленно кивнула, словно обдумывая каждый пункт. На самом деле я анализировала его. Глаза чуть выпучены от давления – гипертония. Пальцы, постукивающие по столу, – нервозность, возможно, наркотическая зависимость (об этом намекали несколько записей в блокноте). Желание контролировать, унижать – компенсация глубокой неуверенности. Тщеславие, которое питалось страхом других. И ревность. Патологическая. Она проскальзывала даже сейчас, когда он говорил о «ребенке». Он ревновал Анну даже к ее собственной дочери. К ее вниманию. К ее любви.

Слабое место. Очень слабое.

– Понятно, – повторила я.

– И что ты на это скажешь? – он прищурился.

– Скажу, что правила ясны, – ответила я, беря вилку и накалывая кусочек семги. Рыба была пресной. – Уточню лишь один момент. Насчет Вари. Ей психологически важно сейчас быть со мной. После… произошедшего. Это может предотвратить ненужные вопросы, если, не дай бог, придется снова обращаться к детскому психологу.

Я сделала ставку на его параноидальную осторожность и невежество. «Детский психолог» звучало для него так же угрожающе, как «следователь по особо важным делам».

Он задумался, жуя.

Неделю, – буркнул он снова. – Не больше. И чтобы я не слышал ни писка. И чтобы она не лезла под ноги.

– Спасибо, – сказала я, опустив глаза. Маска покорности. Внутри – холодная ярость и удовлетворение. Первая микро-победа. Он уже начал уступать, даже не осознавая этого.

Ужин продолжался в гнетущем молчании. Он ел с аппетитом, я – больше делала вид. Потом он заговорил о своих «делах», явно пытаясь произвести впечатление: какие суммы крутятся, какие «авторитеты» с ним советуются. Это было жалко и по-детски. Мальчик, хвастающийся стекляшками. Я кивала в нужных местах, мысленно помечая каждое имя, каждую цифру.

Наконец, он откинулся на спинку стула, вытер губы салфеткой и посмотрел на меня тяжелым, влажным взглядом.

– Ну что, ангел. Пора бы и долг исполнить. Четвертое правило, помнишь?

Вот и оно. То, чего я ждала и чего боялась одновременно. Физический контакт. Но не как акт близости, а как акт агрессии и подтверждения власти. И, возможно, как источник энергии. Моя искорка внутри едва теплилась. Мне отчаянно нужно было хоть что-то, чтобы подпитать ее. Риск был огромен. Но иного выбора не было. Бежать, слабой, с ребенком на руках, в незнакомом мире – самоубийство. Нужно было выиграть время и набраться сил. Даже таких.

– Помню, – сказала я тихо, вставая.

– В мою спальню, – отдал он приказ, не глядя на меня. – Я подойду.

Я вышла из столовой, чувствуя на спине его тяжелый взгляд. Шла по холодному мраморному коридору на второй этаж, в его апартаменты – отдельную крыло дома, куда Анна заходила только по «приглашению». Комната была еще большим воплощением безвкусицы, кровать размера «king-size» с черным бархатным покрывалом, зеркала на потолке, мебель из черного дерева. Все кричало о банальной, грубой чувственности, лишенной намека на истинную страсть.

Я стояла посреди комнаты, не двигаясь, не раздеваясь. Ждала. Он вошел минут через десять, уже в халате. От него пахло коньяком, сигаретами и агрессией.

– Что стоишь? Раздевайся, – бросил он, подходя к мини-бару и наливая себе еще коньяку. – И не делай такое лицо, будто на панихиду пришла. Должна радоваться, что муж к тебе внимание проявляет.

Я медленно расстегнула молнию платья, дала ему соскользнуть на пол. Синяки на боках, на бедрах, на ребрах – все было открыто. Он обвел меня взглядом, как осматривают товар, и в его глазах мелькнуло удовлетворение.

– Красиво, – прошептал он.

Это было невыносимо. Но я сжала все внутри в тугой, холодный шар. Отключила эмоции. Я была не Анной, не Эразией даже. Я была прибором, который должен провести эксперимент и получить данные. И энергию.

Он не стал ждать, не стал пытаться что-то сделать, чтобы и мне было… если не приятно, то хотя бы не отвратительно. Он просто подошел, грубо притянул к себе и толкнул на кровать. Его поцелуй был жестким, удушающим, больше похожим на укус. Руки хватали, щипали, оставляя новые, свежие отметины на старых синяках. Все было быстро, грубо, механически. Он удовлетворял не страсть, а потребность подтвердить владение. Унизить. Наказать.

Я лежала, глядя в зеркало на потолке, где отражалась наша сцена. Мое лицо было каменной маской. Его – красное, с выпученными глазами, похожее на лицо человека, совершающего тяжелую, но необходимую работу.

И я пыталась. Изо всех сил пыталась вытянуть из этого хоть что-то. Направить ту самую искру на контакт, чтобы она впитала, переработала хоть крупицу его жизненной силы, его грубой, необузданной энергии. Я представляла, как крошечный корень пробивается через камень. Как капля точит гранит.

Было больно. Физически и… метафизически. Его энергия была тяжелой, грязной, пропитанной агрессией, страхом и ложью. Она не впитывалась, а скорее вмазывалась в мое энергетическое поле, как грязь. Но даже грязь – это масса. И эта масса, с грехом пополам, начала растапливать лед внутри, добавляя каплю, еще каплю в тот тощий резервуар.

Это не было обновлением. Это было загрязнением источника. Но источник был пуст. И когда он наконец закончил, тяжело дыша, откатился в сторону, я почувствовала не прилив сил, а… тяжесть. Как если бы выпила стакан мутной, застоявшейся воды. Но жажда хоть и ненамного утихла.

Я встала, не глядя на него, подняла с пола платье.

– Иди, – бросил он, не оборачиваясь, закуривая сигарету. – Утром приведи себя в порядок. Не смей ходить с таким лицом.

Я вышла. Шла по коридору, держась за стену. Не от слабости, а от омерзения. Тело ныло, на бедрах и груди проступали свежие, красные следы от его пальцев, которые к утру превратятся в синяки. Великолепно. Новая карта нанесена.

Но внутри… внутри что-то изменилось. Искорка, хоть и замутненная, стала чуть ярче. Чуть стабильнее. Я смогла, уже в своей комнате, не садясь, просто стоя у двери, прошептать слабое заклинание защиты на замок. Не магический щит, конечно. Но некое намерение, просьбу к реальности: «Не открывайся никому, кроме меня». И я почувствовала, как эта просьба, подпитанная новой, грязной энергией, запечатывается в металле и пластике замка. Невидимая печать. Очень слабая, но своя.

Варя спала, свернувшись калачиком на большой кровати. Я подошла, села на край, глядя на ее спокойное лицо. Омерзение и злость медленно отступали, уступая место холодной, железной решимости.

План созрел окончательно. Я увидела его слабые точки. Его тщеславие, его ревность, его глупую, показную браваду. Его страх перед официальными структурами. Его зависимость от образа «хозяина». И его физическое состояние – гипертония, нервы.

У меня теперь была хоть капля силы. Грязной, но силы. И у меня была информация. И была цель, спящая рядом.

Я погладила Варину щеку. Она во сне улыбнулась.

– Скоро, солнышко, – прошептала я так тихо, что это было почти не звуком, а мыслью. – Скоро в этом доме сменится власть. И первым его новым правилом будет – тишина. А вторым – чтобы ты никогда больше не боялась шагов в коридоре.

Я сходила в душ и смыла следы от исполнения супружеского долга. Легла рядом с Варварой, стараясь не задеть ее. Тело ныло, душа была запачкана. Но ум был ясен и холоден, как лезвие.

Глава 5

Следующие несколько дней прошли под знаком хрупкого, зыбкого перемирия. Я стала образцовой узницей. Не выходила из комнаты без «приглашения», говорила мало и тихо, выполняла ритуал ужинов под его неусыпным взглядом. Я была тенью, призраком прежней Анны, но и той стальной женщины, что начала проступать сквозь трещины, тоже не было видно. Я намеренно стерлась.

Внутри же кипела работа. Каждая ночь уходила на медитацию, на попытку очистить и структурировать ту грязную энергию, что мне удалось вытянуть из Саввы. Это было похоже на промывание золота в мутном ручье – много ила, но иногда вспыхивала крупинка чего-то полезного, чистой, животной жизненной силы, лишенной его психических примесей. Крупинки складывались в песчинку. Песчинка в щепотку.

Этой щепотки хватило на кое-что большее, чем рябь в стакане. Я научилась создавать в воздухе едва заметное дрожание, искажение, способное отвлечь взгляд на секунду. Могла, коснувшись двери, почувствовать вибрации шагов за ней. Однажды ночью я даже смогла, сжав изо всех сил волю в кулак, заставить лампочку в моей люстре на мгновение погаснуть, а потом вспыхнуть с удвоенной яркостью. Это стоило мне потом часовой мигрени, но ликование от крошечной победы над чуждыми технологиями было слаще любой боли.

Варя была моим барометром и невольным сообщником. Она быстро привыкла к «новой» маме – тихой, но твердой, с странными привычками подолгу сидеть и просто смотреть в стену. Она рассказывала мне все, что видела и слышала: дядя Степа сегодня ворчал, что «хозяин опять на взводе», а дядя Гриша бил какого-то нового парня в гараже. Из ее лепета складывалась картина, что у Саввы были проблемы. Кто-то «наезжал» на его маршруты. Кто-то «заложил» склад. Его империя из грязи и страха давала трещины. И, как любой мелкий тиран, столкнувшись с внешними угрозами, он инстинктивно искал, на ком сорвать злость внутри своей вотчины. На самой беззащитной.

Я готовилась как могла. Но время работало против меня. Песчинки накапливались слишком медленно. А напряжение в доме росло с каждым часом.

Последняя ночь перед бурей была беспокойной. Варя плохо спала, ворочалась и всхлипывала во сне. Я сидела у окна, пытаясь уловить в мертвом воздухе города хоть намек на естественную магию, на лей-линию, на что угодно. Была только тяжелая, низкая тишина, которую около трех ночи разорвал рев мотора и грохот захлопнувшейся двери. Савва вернулся. Пьяный. Это было слышно по его неуверенным, спотыкающимся шагам внизу, по громкому, бессвязному крику. Потом что-то разбилось. Потом наступила тишина.

Я знала, что это затишье, худший из знаков.

Утро началось как обычно. Горничная принесла завтрак. Варя, помня свое обещание «быть сильной», старательно ела кашу. Солнечный луч пробивался сквозь тюль, играя пылинками. Была суббота. Мир за окном жил своей обычной жизнью.

И тут дверь в комнату не просто открылась. Ее вышибли ударом ноги.

Савва стоял на пороге. Он не спал, это было ясно. Глаза были красными, воспаленными, но в них горел холодный, полупьяный, концентрированный безумный огонь. Он был одет в тренировочные штаны и майку, босой. От него волнами исходила та самая энергия – густая, черная, пахнущая перегаром, потом и бесконтрольной яростью.

– Все, – произнес он хрипло. – Все, хватит. Я устал от этой пьесы.

Варя замерла с ложкой у рта, глаза стали огромными от страха. Я медленно встала, поставив себя между ним и девочкой.

– Вадим, что случилось? – спросила я голосом Анны, тихим, испуганным. Маска. Нужно было надеть маску.

– Молчи! – он взревел, делая шаг вперед. – Не выводи меня! Ты знаешь, что случилось! Ты… ты все знаешь! Ты с ними в доле!

Это был бред. Классическая паранойя тирана, если где-то провал, значит, его предали свои. А самые «свои» – это те, кто слабее и всегда под рукой.

– Я не знаю, о чем ты…

– Врешь! – он рванулся вперед. Быстро. Неожиданно. Его кулак, тяжелый, кастетом, со свистом рассек воздух и пришелся мне по скуле.

Удар был сокрушительным. Мир на миг пропал, заполнившись белой вспышкой боли и звоном в ушах. Я отлетела к стене, ударившись плечом о косяк, и осела на пол. Кровь теплой струйкой потекла из разбитой губы.

– Мама! – завизжала Варя. Это был не плач, а визг чистого, животного ужаса.

– А ну, заткнись, гадина! – зарычал Савва, но не на нее, а снова на меня. Он навис надо мной, хватая за волосы. – Ты думала, я не вижу? Ты думала, я не знаю, как ты на меня смотришь? Как будто я дерьмо под ногами! Кому ты продалась?! Кому?!

Он дернул, и я почувствовала, как волосы вырываются с корнем. Боль пронзила кожу головы. Он потащил меня к двери. По полу. Я не сопротивлялась. Я концентрировалась. Внутри меня, сквозь туман боли и унижения, холодный аналитический центр Эразии работал на полную мощность.

Угроза максимального уровня. Агрессия неконтролируема. Цель – причинить максимальный вред, возможно, убить. Охрана, вероятно, внизу, слышит, но не вмешается – это «семейное».

Я позволила ему тащить себя в коридор, к лестнице. Мое тело било о ступени, ребра, едва зажившие, снова заныли зловеще. Но я почти не чувствовала этой боли. Все мое существо было собрано в точку. В ту самую щепотку силы, что копилась днями. Я ментально ощупывала ее, как слепой – последний клинок. Ее хватит на один удар. Только на один. И он должен быть точен. Он должен быть сокрушителен.

Мы оказались внизу, в мраморном холле. Солнечный свет, падающий из высоких окон, казался кощунственно ярким. Несколько охранников – среди них и Степа, и Гриша, стояли по периметру, опустив глаза. Они были частью декорации. Статистами в его спектакле.

Савва швырнул меня на холодный пол. Я ударилась головой, увидела звезды.

– Встань! – орал он, брызгая слюной. – Встань, когда я с тобой разговариваю, шлюха!

И тут по лестнице, перекатываясь, спустилась Варя. Она плакала навзрыд, ее лицо было искажено гримасой отчаяния.

– Папа, нет! Папочка, не надо! Не бей маму!

Она подбежала к нему, уцепилась за его штанину, маленький, тщетный якорь, пытающийся удержать ураган.

– Отстань! – рявкнул он и оттолкнул ее.

Это был не просто толчок. Это был удар, полный раздражения и презрения. Она отлетела, слабенькое тельце шлепнулось о нижнюю ступеньку и затихло, всхлипывая от боли и шока.

И в этот миг что-то внутри меня… щелкнуло.

Не эмоция. Не ярость даже. Хотя ярость была, холодная, как жидкий азот. Это было чистое, беспримесное решение. Как щелчок предохранителя. Как приказ, отданный самой себе.

Логично. Угроза номер один – приоритетная цель. Сопутствующие угрозы – нейтрализовать всех. Требуется мгновенное и тотальное устранение риска.

Время замедлилось.

Нет, это не метафора. Для моего восприятия, сфокусированного до предела, мир буквально погрузился в густой, тягучий сироп. Пылинки в солнечном луче замерли. Крик Вари растянулся в низкий, бесконечный гул. Капля крови с моей губы перестала падать и повисла в воздухе, как рубиновый шарик. Савва, замахнувшийся для следующего удара, двигался с грацией ленивой улитки, его лицо было застывшей маской идиотской ярости.

Я медленно, очень медленно, поднялась с пола. Кости скрипели, но боль была далеким эхом. Я выпрямилась. Мой взгляд скользнул по охранникам. Десять человек. Все вооружены, все в той или иной степени виновны в том, что позволяли этому продолжаться. Они были частью системы. И система должна была быть уничтожена.

У меня не было жестов. Не было слов силы. В этом мире они были бы пустым звуком. У меня была только Воля. Двести восемьдесят лет отточенного, беспощадного намерения. И щепотка силы, дрожащая, как струна, готовая лопнуть.

Я сконцентрировалась на самой основе жизни. На том, что было общим для всех этих мужчин, для Саввы. На воде. Их тела состояли из нее на 60%. Их мозг плавал в ней. Их глазные яблоки были ею наполнены.

Я не приказывала воде. Это было бы слишком грубо, слишком неэффективно. Я… предложилаей освободиться. Я создала в своем сознании точку абсолютного разрежения, абсолютной сухости прямо вокруг их мозговых тканей и внутри их глазниц. Я показала воде путь к свободе. И природа, как всегда, устремилась заполнить вакуум.

Это не было насилием. Это было… логическим следствием. Если создать достаточный перепад давления, жидкость разорвет любую мягкую ткань на своем пути.

Я сделала это.

Сначала ничего не произошло. Потом у Саввы, чье лицо все еще было искажено гримасой, из уголков глаз выступили алые капельки. Они не текли. Они выжались наружу под чудовищным внутренним напором. Затем то же самое произошло у охранников. У одного из ушей пошла тонкая струйка крови.

А потом раздался звук.

Тихий, влажный, множественный хлопок. Как будто десяток перезревших виноградин лопнули под тканью. Хлюп-хлюп-хлюп.

В замедленном времени это звучало растянуто, почти музыкально.

Тела начали падать. Савва – первым. Его ноги подкосились, он рухнул на колени, затем вперед, лицом в лужу солнечного света на мраморе. За ним, как подкошенные, повалились охранники, Степа, Гриша. Все. Они падали медленно, грациозно, как большие деревья. Не было ни крика, ни предсмертного хрипа. Просто отключение. Мгновенное и чистое.

Время вернулось к своему нормальному течению с резким, почти физическим щелчком.

Грохот падающих тел слился в один протяжный гул, отозвавшийся эхом в пустом холле. Потом – тишина. Только тихие всхлипы Вари.

Я стояла среди них. Стояла и дышала. И с каждым вдохом в меня вливалось… Оно.

Не просто энергия. Это был поток. Дикий, необузданный, теплый и сладкий, как крепчайший мед, как опьяняющее вино. Энергия жизни, мгновенно высвобожденная из одиннадцати тел. Она врывалась в меня через каждую пору, заполняя ту пустоту, что мучила меня с момента пробуждения. Это не было похоже на грязные капли от Саввы. Это был чистый, мощный, первозданный жизненный сок.

Он наполнял меня, переполнял, заставлял кожу покалывать, а в ушах звенеть. Головокружение было не от слабости, а от избытка силы. Я чувствовала, как трещины в ребрах срастаются в мгновение ока. Как синяки на лице и теле тают, как лед под солнцем. Как мое зрение становится острым, как у совы, а слух улавливает биение сердца мыши за стенами. Я вскинула голову, и волосы, только что вырванные, снова приросли к коже.