Развод. От правды не сбежать

Глава 6

Оксана

Владислав так больше ничего и не сказал. Весь вчерашний день пролетел как одно мгновение. Девочки до поздней ночи ходили как в воду опущенные, а он вел себя так, словно ничего не случилось. Но это было вчера. Сегодня все будет иначе. Сегодня я начну действовать.

Я стою перед зеркалом в прихожей и наношу помаду. Рука не дрожит. Ровный красный контур — мой боевой раскрас. Я надеваю тренч, подпоясываю его, проверяю, что в сумке лежат ключи от машины, кошелек и паспорт. Всё. Я готова.

Из гостиной за мной наблюдают две пары глаз. Ирина, бледная, с подушкой в обнимку, и Марина, стоящая в дверном проеме со скрещенными на груди руками.

— Мам, ты же понимаешь, что они там, да? — голос Ирины дрожит. — Журналисты. Они облепят тебя, как репей, как только ты выйдешь из подъезда. Они не дадут тебе прохода.

— Я знаю, — спокойно отвечаю я, поправляя воротник.

— И папа…, — Ирина закусывает губу. — Он теперь будет контролировать каждый твой шаг. Ты же понимаешь? Каждый!

Я поворачиваюсь к ним. Лица дочерей такие разные. Одно искажено страхом, отчаянием на грани с истерикой, а другое холодной яростью. И в обоих читается один вопрос: “Что теперь будет?”

— Девочки, я всё знаю. Я прекрасно всё понимаю. Но я не могу сидеть здесь, сложа руки, в этой золотой клетке. Не могу прятаться и ждать, когда он выкинет следующий фокус. Когда он приведет в этот дом ту… женщину. Или своего сына. Он не ставит ни в грош все наши прожитые годы.

Я делаю шаг к ним, и мой голос звучит тише, но твёрже.

— И ладно, я. Хорошо. Любовь проходит и прочее. Но вы… вы его дочери. Его дети. Его плоть и кровь. И он так с вами поступает. Выкидывает ваше детство, ваши воспоминания, как мусор, ради своего “наследника”.

— Мам, но он… он сильный, — шепчет Ирина, и в её глазах тот самый ужас, который Владислав культивировал в нас годами. — Он уничтожит нас.

— Нет, — тут же парирует Марина. Её глаза горят. — Он просто человек. Такой же как и все остальные. Да с властью, но и у него есть уязвимые места. Я иду с тобой, мама.

Я качаю головой, глядя на свою дочь.

— Нет, Марин. Тебе нужно быть здесь. С Ирой. Ты её щит. А мне… мне нужно сделать это одной. Первый шаг. Он самый трудный, но он мой.

— Но это будет война, мам, — не сдается Марина. Её взгляд умный, аналитический. — Долгая и грязная. И даже найти адвоката, который согласится пойти против него идти… Это практически нереально. У него везде рыльце в пуху, все его боятся или куплены.

Я беру сумку с консоли. Кожаная ручка прохладная. Она приводит в чувство.

— Я знаю, Марин. Но если не я, то кто? Если не сейчас, то когда? Когда он приведет того мальчика жить в твою комнату? Вы хотите унижаться перед ним или строить свою жизнь. Именно свою. Там, где только вы вправе принимать решения.

Я вижу, как содрогаются плечи Ирины. Марина стискивает челюсти. Они понимают. Я не преувеличиваю. Это наше завтра, если мы сдадимся сегодня.

Я поворачиваюсь к двери. Кладу руку на ручку. Делаю глубокий вдох. Это не просто дверь. Это граница между старой жизнью и новой. Между рабыней и свободным человеком.

Я толкаю ее вперед, но голос за моей спиной заставляет остановиться. Сжать зубы до хруста и обернуться.

Я делаю глубокий вдох. Играй, Оксана. Играй так, как никогда, чтобы выиграть себе время в этой борьбе.

Глава 7

Оксана

Влад стоит, прислонившись к стене. Он явно ждал моих дальнейших действий. Он в домашней одежде, в руке чашка с эспрессо, на лице маска полного равнодушия. Он делает небольшой глоток, его оценивающий, холодный взгляд скользит по мне с ног до головы.

— Оксана.

— Да? — я с уверенностью выдерживаю его тяжелый взгляд.

— И куда это собралась в такую рань? — его голос ровный, без единой нотки интереса. Он всем своим видом показывает, кто здесь хозяин положения.

Сердце на секунду уходит в пятки, но я не подаю вида. Я смотрю ему прямо в глаза.

— В магазин за продуктами. Ты давно в холодильник заглядывал? Там пусто, — без колебаний отвечаю я.

Он усмехается. Это короткий, сухой звук, от которого по телу пробегают мурашки.

— Оксан, — он произносит моё имя с лёгким пренебрежением, как обращаются к непослушному ребёнку. — Ты же не будешь делать глупостей? Правда? Ты же у меня умная женщина. Ты же прекрасно понимаешь, что я тебя всё равно переиграю. Такие, как я, всегда побеждают.

В его тоне нет злости. Есть лишь абсолютная, непоколебимая уверенность в своей силе и моей слабости. Это даже не угроза. Это констатация факта, с его точки зрения.

Я пожимаю плечами, изображая легкое безразличие, которое дается мне невероятным усилием воли.

— Я и не пытаюсь ничего “сделать”, Влад. Продукты купить — это не вселенский переворот. Это необходимость. Человеку, чтобы жить, необходимо питание. Это нормально.

Он смотрит на меня ещё несколько секунд, его взгляд пытается просверлить меня, найти трещину, страх. Но я просто стою.

— Хорошо, — наконец говорит он. — Раз так.

Он делает шаг, чтобы пройти мимо. Вернуться в свой кабинет, к своим делам и своим мыслям о величии. Но на полпути он внезапно останавливается. Не оборачиваясь, через плечо, он пренебрежительно бросает:

— Кстати, дорогая… даже не думай снимать деньги со счетов. С этого дня каждую копейку будут контролировать мои люди. Каждую.

Я молчу. Воздух в прихожей становится ледяным. Девочки молчат. Ира, уткнувшись в подушку. Ей явно сложнее всех. Она чуть ли не плачет, видя крах нашей семьи, но Марина… Она сжимает кулаки, готовая броситься на отца в любой момент. Моя бунтарка.

— И еще, — он все же удостаивает меня своим взглядом, — не думай, что твой “бизнес”, — он бросает это слово с такой ядовитой насмешкой, что меня передергивает, — будет тебе что-то приносить. Что-то большее, чем просто финансы на твои побрякушки. Если я не позволю, он не будет приносить тебе вообще ничего. Подумай об этом прежде, чем совершать глупости.

Он продолжает свой путь, пока его шаги не затихают в глубине квартиры.

Я не двигаюсь ещё с десяток секунд, давая своему сердцу успокоиться. Его слова — это капкан. Он думает, что методично отрезает мне все пути к отступлению, к самостоятельности. Деньги. Бизнес. Он считает, что знает все мои уязвимые места, но нет.

Я игнорирую его слова и выхожу из квартиры. Дверь с тихим щелчком закрывается за моей спиной, отделяя меня от того мира, где я была женой Владислава Орлова.

Я стою на площадке, опираясь ладонью о прохладную стену, и делаю первый по-настоящему свободный вдох за много лет.

Он думает, что может меня переиграть. Он уверен, что держит все нити в своих руках, что я всего лишь пешка на его шахматной доске.

Но он многого не знает. Слишком многого.

Он не знает, что за годы жизни “в тени” я научилась не просто слушать, но и слышать. Он не знает, какие разговоры я вела на его пышных приёмах, с какими людьми обменивалась ничего не значащими улыбками, которые сейчас могут обрести значение. Он и не помнит о своих старых связях, но я помню. Он, кажется, не знает обо мне ничего.

Я спускаюсь по лестнице, готовая встретить щелчки камер и тупые вопросы. Готовая к его осаде. Готовая к войне.

Потому что у меня появилось то, чего нет у него. Мне нечего терять. А у него есть целый мир, который он так боится разрушить. И это его главная слабость.

Глава 8

Оксана

— Мам, одумайся! — раздается за моей спиной голос дочери.

Я оборачиваюсь прямо на лестничной площадке. За мной, запыхавшись, стоит Марина. В ее глазах не страх, а яростная, почти отчаянная решимость.

— Репортеры, — выдыхает она, хватая меня за рукав. — Они сожрут тебя. Растерзают. Давай пойдем все вместе. Я, ты, Ира. Так будет легче. Спокойней. Вместе мы справимся с ними.

Я смотрю на нее, на моего ребенка, который в свои годы уже пытается стать моим щитом.

— Они все равно будут ждать, Марин. Так к чему прятаться? Сейчас это сыграет против нас.

— Папа…, — она понижает голос до шепота, — папа позволил тебе уйти не просто так. Ты же понимаешь, что это значит?

Я сжимаю сумку так, что кожа трется о пальцы.

— Понимаю. Это значит, что у него все схвачено. Он уверен, что я ничего не смогу сделать. Что я испугаюсь и вернусь. Или… или он уже решил все эти вопросы. Договорился с кем нужно и мои слова ровным счетом не будут стоить ничего.

— Вот именно. Он считает, что умнее всех. Мы с Ирой точно выходим с тобой.

— Нет, Марин, — мой голос звучит тверже, чем я предполагала. — Ты останешься с ней дома. Она не справится с этим давлением. Ты знаешь, как ей тяжело. Она даст волю эмоциям, и это не приведет ни к чему хорошему. Не сейчас. Пока рано. Еще нельзя.

Лицо Марины искажается от протеста.

— Мам…

— Марин, прошу тебя. Это не просьба. Это стратегия. Мне нужен тыл. Надежный тыл. Ира наш тыл, а ты ее защита. Поняла?

Она закусывает губу, но после секундной борьбы кивает. Сдается. Неохотно, но сдается.

— Ладно. Хорошо. Я останусь с ней дома. Помогу ей прийти в себя и перестать себя накручивать.

— Спасибо, милая. Я быстро.

— Ты же… не только в магазин. Да?

— Да. Ты правильно все поняла.

Она кивает в ответ. Я вижу, как она закусывает нижнюю губу. Явный признак ее нервозности, но так нужно.

Я поворачиваюсь и спускаюсь по лестнице. Каждый шаг отдается гулким эхом в подъезде. Я не выгляжу как обезумевшая от горя жена. За годы жизни с Владиславом я научилась надевать маски. И сейчас на мне маска ледяного спокойствия. Я крепость.

Открываю дверь и первый же щелчок фотоаппарата бьет мне в лицо, как вспышка боли. Потом еще один, и еще. Ко мне бросаются несколько человек, наперебой задавая вопросы. Их голоса сливаются в оглушительный гул.

— Оксана Викторовна! Правда ли, что у вас с мужем есть семилетний сын?

— Вы скрывали его все эти годы?

— Как вы себя чувствуете после того, как ваша тайна раскрылась?

Я иду, глядя прямо перед собой, с безразличным, почти каменным лицом. Я чувствую, как дрожат руки, и сжимаю ключи так, что металл впивается в ладонь.

“Просто дойти до машины. Сесть. Уехать”.

Я слышу другой голос, молодой и настойчивый:

— Оксана Викторовна, а правда ли, что вы все эти годы занимались благотворительностью, пока рос ваш сын?

Это новая версия. Уже не “скрывала беременность ради карьеры мужа”, а “занималась благотворительностью”. Пиар-машина Владислава работает на полную мощность, создавая красивый миф. От этого становится еще отвратительней.

Я молча сажусь в машину, завожу двигатель и плавно трогаюсь с места, не глядя на них. В зеркале заднего вида я вижу, как они еще какое-то время смотрят мне вслед, а потом начинают расходиться. Сенсации не получилось. Жена вышла, села в машину и уехала. Без слез, без истерик. Слишком скучно для новостей.

Я еду по городу, не видя его. Руки все еще дрожат на руле. Эта первая, крошечная победа под названием: “Просто выйти и не сломаться”, далась мне невероятным усилием воли. Но она дала мне нечто важное. Я увидела врага. И поняла, что он не всесилен. Он тоже зависит от картинки, от сенсации. А я могу эту картинку не давать.

Мой план на сегодня скромен. Магазин и встреча с адвокатом. Хотя бы так. Постепенно. Шаг за шагом, чтобы не привлекать внимания пока я не буду готова к открытой борьбе.

Глава 9

Оксана

Я сворачиваю на обочину. Ключ щелкает в замке зажигания. Двигатель глохнет. Я уже мысленно проложила маршрут до супермаркета, как вдруг рука сама замерла на рычаге коробки передач и заставила свернуть.

Нет. Так не пойдет.

Если я сначала поеду за продуктами, а потом к адвокату, то я задержусь. Влад обязательно это заметит. Ему придет оповещение по карте, и он с легкостью рассчитает, сколько времени мне понадобится на обратную дорогу и если я задержусь....

Логичнее сделать главное сразу. Найти причину и немного свернуть с маршрута. Магазин — идеальное алиби на обратном пути, но сейчас оно мне не поможет.

Я заново завожу двигатель, поворачиваю руль и выезжаю на проспект в сторону делового центра. Сердце колотится не от страха, а от адреналина. Это мой первый самостоятельный манёвр против него.

Через двадцать минут я останавливаюсь у небоскрёба из стекла и бетона. Окружающие здания переполнены кричащими вывесками юридических фирм. Настоящий улей справедливости, и где-то здесь должен быть мой шанс.

Но сначала еще один отвлекающий манёвр. Рядом с небоскрёбом, как я и рассчитывала, расположена небольшая аптека. Захожу в нее и делаю вид, что изучаю витрину. Потом покупаю первую попавшуюся коробку с непонятным названием. Уже на коробке читаю, что препарат помогает нормализовать вторую фазу женского цикла. Отлично. Влад точно не захочет про это слушать. Мелочь, но это хоть какая-то причина моего присутствия здесь.

Вот только это оказывается самым простым. Дальше начинается ад.

Я посещаю первую адвокатскую контору. Солидная вывеска, дорогой ресепшн. Меня провожают в кабинет к юристу с усталыми глазами. Я кратко излагаю суть: “Владислав Орлов, развод, внебрачный ребенок”.

Он не говорит ни слова. Просто берет с полки толстый том и кладет его на стол между нами. Раскрывает на статье о клевете. Потом выразительно смотрит на меня не произнося ни слова.

— Я поняла, — говорю я, поднимаясь на ноги. Мое лицо горит от несправедливости. Он даже не захотел выслушать все, что я ему скажу. — Спасибо за уделенное время.

Вторая контора. Молодая женщина-адвокат сначала слушает с интересом, но когда я произношу имя мужа, её лицо каменеет.

— Мне жаль, Оксана Викторовна. Мы не берем дела против персон такого уровня. Конфликт интересов. Вы должны нас понять.

Она даже не смотрит на меня, когда я ухожу. Отводит взгляд и делает вид, что безумно увлечена бумагами на своем столе.

Третья. Пожилой адвокат, похожий на старого профессора, выслушивает меня, кивая.

— Сложное дело, — вздыхает он. — Очень сложное. Владислав Игоревич… человек с большими связями. Я бы с радостью помог, но, боюсь, моя скромная практика не потянет такого гиганта. Он раздавит нас, как муравьев. Вам нужен динозавр, равный ему по силе. А таких в городе… единицы. И они на его стороне.

Четвертая… Пятая… Везде одна и та же картина. Фамилия “Орлов” действует как заклинание, превращающее профессиональных юристов в немых и беспомощных статуй. Одни откровенно трусят, другие прячут страх за маской “процессуальных сложностей”. Кто-то вежливо отказывает, кто-то смотрит на меня с нескрываемой брезгливостью, словно я принесла в их стерильный офис заразу.

Я выхожу из последнего офиса, и на меня накатывает волна отчаяния, острая и солёная, как морская вода. Я знала, что будет нелегко. Но чтобы настолько… Чтобы они боялись даже разговаривать? Он построил вокруг себя такую стену, что пробить её кажется невозможным. Я здесь никто. Просто тень, которую он отбросил.

Сажусь в машину, и устало кладу голову на руль. Несколько минут просто дышу, борясь с комом в горле. Нет. Я не сдамся. Если большие конторы боятся, значит, нужно искать тех, кто не встроился в его систему. Молодых, голодных, принципиальных. Или тех, у кого есть свои счёты с такими, как он. Нужно искать другой способ.

А сейчас… сейчас нужно играть свою роль.

Я еду в гипермаркет на окраине города. Беру тележку и медленно двигаюсь между стеллажами. Молоко, хлеб, яйца, макароны. Ничего лишнего, ничего, что могло бы выдать во мне женщину, готовящуюся к войне. Потом отдел гигиены. Прокладки. Тампоны. Зубная паста. Мыло. Все самое обычное.

Подхожу к кассе. Кассирша, девушка лет двадцати, безразлично проводит товары сканером. Она смотрит на меня, но не видит. Не узнает. И я не могу не порадоваться этой анонимности, этому простому человеческому безразличию. Оно сейчас мой лучший союзник.

— Картой, — говорю я, протягивая ей кусок пластика. Тот самый “контролируемый” счёт. Пусть он видит, что я купила. Пусть видит, насколько я “безопасна”.

Возвращаюсь домой. В прихожей пахнет кофе и тишиной. Напряженной, звенящей.

Из гостиной выходит Владислав. Он не просто останавливается. Он заполняет собой все пространство. Как всегда. С присущим ему величием. В его руке чашка. Больше чем уверена, что это опять эспрессо, и скорее всего он только что помешал ложечкой сахар, так как я еще слышу тихий звон. Он прислоняется к косяку, скрестив руки на груди. Его взгляд не допрос, а сканирование. Он изучает меня, как дорогой прибор, проверяя на исправность.

— Куда ездила?

— В магазин.

— Я не про это. Что ты делала в другой части города?

— Покупала лекарство, — протягиваю ему пачку. Он внимательно читает то, что написано на упаковке, и его лицо искажается.

— Могла бы просто сказать. Зачем впихивать это мне в руки?

— Ты сам спросил. В следующий раз могу попросить съездить кого-то из твоих водителей. Или, может, ты сам?

— Не впутывай меня в это. Лучше скажи, почему так долго ехала после магазина? — произносит он ровным тоном, в котором слышится не вопрос, а проверка. Он не кричит. Он никогда не кричит. Его сила в этой леденящей уверенности.

— Очереди, — пожимаю я плечами, прохожу мимо него на кухню, стараясь, чтобы шаги были спокойными. — Можешь сам в следующий раз съездить, если не веришь. Там, кстати, сметана по акции, твоя любимая.

Начинаю выкладывать покупки на стол. Хлеб, молоко… Пачка прокладок. Коробка тампонов. Я кладу их специально, ближе к краю, рядом с его любимым сыром.

Он стоит в дверях и наблюдает. Его взгляд задерживается на гигиенических принадлежностях, и его лицо на секунду искажает та самая, знакомая мне до тошноты, брезгливость. Ему, рассуждающему о “продолжении рода”, о великом наследии, противны эти низменные, женские, физиологические детали. Они напоминают ему о том, что он не всемогущ, что есть вещи, которые он не может и не хочет контролировать.

— Ну уж нет, — говорит он, морщась и отводя взгляд, будто увидел нечто постыдное. — Оставь это на себе. Нечего… этим… в общем, этому не место на общем столе.

Я поворачиваюсь к нему и медленно улыбаюсь. Холодной, безжизненной улыбкой, которую я когда-то подсмотрела у него самого.

— Я даже не удивлена, Влад.

Я больше не добавляю ничего. Просто продолжаю расставлять продукты по местам. Он стоит рядом ещё мгновение, и я вижу в его глазах не гнев, а лёгкое, почти незаметное раздражение.

Как от назойливой мухи, которую пока нельзя прихлопнуть. Потом он разворачивается и уходит, оставив после себя шлейф дорогого парфюма и тяжёлого, невысказанного давления.

Эта маленькая, приватная победа ничего не меняет в глобальном смысле. Адвоката я не нашла. Он все ещё держит все нити. Но он увидел мою улыбку. Он увидел, что его брезгливость не ранила меня, а была мной предсказана. И, кажется, впервые за долгие годы в его монолитной уверенности мелькнула крошечная трещина.

Трещина. В которую я и буду бить. Снова и снова. Пока он не разобьётся вдребезги.

Глава 10

Оксана

Вечер. Я стою у плиты, механически помешивая соус. В голове карусель из проваленных встреч и испуганных лиц адвокатов. Где найти того, кто не испугается? Того, у кого есть и принципы, и смелость, чтобы пойти против системы, которую выстроил Влад?

Рядом на кухне мои девочки. Марина с яростью моет картошку, будто пытается содрать с неё кожуру вместе с памятью об отце. Ирина режет зелень, её движения медленные, несобранные. Ее нож раз за разом соскальзывает с укропа, и у меня закрадывается мысль о том, что она может пораниться.

Тишину разрывает шаг. Тяжёлый, уверенный. Влад входит на кухню, уже одетый в выходной костюм. Воздух мгновенно становится густым и колючим, как будто включили невидимую морозилку. Марина так сильно сжимает картофелину, что я слышу хруст. Возможно, это ее сжатые пальцы, а возможно, картофелина сдалась под ее напором.

— Ты уходишь? — спрашиваю я, не оборачиваясь. Голос ровный, как столешница.

— Да. Ужинать не буду. На меня не готовь.

Будто я в последние годы когда-либо готовила специально для него. Он просто привык, что мир вертится вокруг его графика.

— Хорошо, — говорю я спокойно.

Ирина поднимает голову. В её глазах мольба и непросохшие слезы.

— Пап…, — ее голос дрожит, срывается на шепот. — Ты… ты идешь к ней? К ним?

Он поправляет манжет рубашки, его взгляд скользит по ней без малейшей теплоты, как по неодушевленному предмету, который вдруг издал звук.

— Ирина, не задавай глупых вопросов. У меня просто дела. Ты же знаешь, что мне часто приходится отлучаться.

Знает. И она, и я, и каждый в этом доме. Только раньше все безоговорочно верили в его “дела”, а сейчас этот пузырь лопнул.

— Тебе еще любопытно, какие именно у него могут быть дела столь поздним вечером? —встревает Марина. — Какое уж тут может быть любопытство? Все и так понятно, — она не смотрит на отца, её слова шипящие, обращены к сестре, но бьют точно в него. — Ира, переставай уже верить в чудеса. Он же не на работу идёт в восемь вечера в новом костюме и с парфюмом, которым от него разит за километр. Он идет играть в счастливую семью. В идеального папочку для своего чудного наследника.

— Марина, — спокойно говорю я, но она не слышит. Её ярость, копившаяся весь день, находит выход.

— Ты что, думала, он придет к нам, извинится и мы все вместе сядем смотреть семейный фильм о любви? — бросает она Ирине, швыряя вымытую картофелину в миску с такой силой, что вода расплескивается. — Он нам не отец. Уже давно. Ему плевать и на тебя, и на меня, и на маму. Он спонсор. А спонсоры, как известно, частенько меняют невыгодные проекты.

Влад замирает. Поворачивается к Марине, и в его глазах впервые за сегодня появляется нечто живое. Только это не отцовское тепло, а холодная, безразличная злоба.

— Ты хоть раз думала, что говоришь, или университет, за который я плачу бешеные деньги, не учит уважению?

— А ты хоть раз думал, что делаешь? — парирует Марина и наконец поворачивается к нему. Её лицо бледное, губы поджаты. — Или твой статус не подразумевает ответственности?

Воздух накаляется до предела. Ирина зажимает уши, её плечи трясутся.

— Хватит! — мой голос режет кухонную напряжённость, как нож. Я смотрю на Марину, вкладывая в свой взгляд всё, что могу: “Остановись. Он не стоит твоих нервов”. — Марина, успокойся. Пожалуйста.

Она закусывает губу, отворачивается к раковине. Я вижу, как ее спина ходит ходуном от напряжения.

Влад смотрит на нас. На плачущую Иру, на взбешенную Марину, на меня, стоящую с половником, как с оружием. И на его лице не раскаяние, а брезгливое раздражение, словно он наблюдает за дурно воспитанными чужими детьми.

Он больше ничего не произносит. Ему не нужно. Он просто разворачивается и уходит. Его шаги затихают в прихожей, за ним с глухим щелчком захлопывается входная дверь.

Тишина, которую он оставляет после себя, оглушительна. Ирина срывается с места и бежит в свою комнату. Я слышу, как там захлопывается дверь и доносится приглушенное рыдание.