- -
- 100%
- +
— Эй, полегче, — он мягко освобождает руку и его взгляд становится профессионально-оценивающим. — Тебе нельзя так нервничать. И стоять тоже. Дай сюда.
Он аккуратно забирает у меня пакет с физраствором, держит его на вытянутой руке, чтобы система не натянулась.
— Шилова Валентина Викторовна, — тихо говорит он, глядя мне прямо в глаза. — Это же твоя мама, Вик? Я же не мог ее спутать, правда?
— Моя мама…, — в носу начинает пощипывать.
Мир на секунду замирает, а потом обрушивается на меня волной облегчения, такой сильной, что я снова чувствую слабость в ногах. Но теперь есть на кого опереться.
— Это была моя операция, Вика. Я был на ней ведущим хирургом.
— Как она? Сема, ради всего святого, скажи мне, как она?
— Она в порядке, — его губы трогает едва заметная, усталая улыбка. — Она справились. Стеноз ликвидировали. Осложнение было серьёзное, но… мы её вытащили. Она крепкая, как и ты, — он смотрит на мою руку с катетером и вздыхает. — Хотя последнее утверждение сейчас под большим вопросом. Давай за мной. Тебе нельзя здесь торчать.
Он ведёт меня по коридору, минуя постовую медсестру, которая пытается что-то сказать, но, увидев Сёму, лишь разводит руками. Мы заходим в небольшой кабинет, заваленный бумагами. Он усаживает меня в кресло, вешает капельницу на крючок для верхней одежды, сам садится за стол.
— Всё прошло, в общем-то, по плану, пока не случилась тахикардия, а за ней и остановка сердца, — он говорит без прикрас, по-врачебному чётко. — Команда сработала слаженно. Сейчас твоя мама в реанимации, под наблюдением. Завтра, если всё будет стабильно, переведем ее в палату. Но, Вика, ей потребуется уход. Долгий. Возможно, на первых порах переезд к тебе. Нужно будет контролировать давление, препараты, ограничить ее подвижность, плюс диета…
Я киваю, слушая, но слова о переезде отдаются в висках тупой болью.
— Спасибо, — шепчу я снова. — Сёма, я не знаю, как тебя благодарить. Ты спас её.
— Вика, хватит, — он отмахивается, но в глазах теплеет. — Прекращай. Это моя работа. А вот твой обморок — это нехорошо. Зачем ты здесь осталась? Я думал, ты с мужем и детьми дома.
— Я приехала потому что… переживала. А потом…, — я замолкаю, глядя в окно.
— А потом упала в обморок, — договаривает он мягко, видимо, списав всё на стресс. — Понимаю. Иногда это все довольно волнительно.
— Да, — соглашаюсь я, и это не совсем ложь. — Сёма, скажи… С мамой всё будет хорошо?
— Если она будет следовать всем рекомендациям и у неё будет поддержка, то да. Всё будет хорошо.
“Поддержка”.
Слово обжигает. Я киваю, стараясь не думать о синей папке.
— Хорошо. Вика, давай так. Тебе сейчас надо домой. Отоспаться, прийти в себя. Потом уже думать о дальнейшем.
— Спасибо, — автоматически говорю я.
— Я же сказал, прекращай, — он улыбается, но встаёт с видом человека, принявшего решение. — Лучше скажи, что забрать из твоей палаты.
— Там сумка и больше ничего.
— Хорошо, сиди тут.
— Я пока вызову себе такси, — сдаюсь я. Он прав. Мне нет смысла сейчас здесь находиться, а вот детей надо встретить.
— В это время ожидание больше получаса. Твоя капельница закончится в ближайшие пару минут. Так что давай, я тебя отвезу? — предлагает он, хотя сам едва стоит на ногах.
— Ты?
— Ну да. Эта операция была последней на сегодня. Я свободен. И откровенно говоря, я не в состоянии больше сегодня оперировать. А твоя мама… за ней присмотрят. Но, Вика, — он делает паузу, глядя на меня довольно серьезно, — тебе надо поспать. И мне тоже. Я не понимаю, что с тобой происходит, но вижу, что ты на грани.
— А мама?
— Я не смогу ей помочь, если буду не в себе, а ты тем более. Так что давай, собирайся. Сейчас отправлю к тебе медсестру, чтобы сняли катетер.
Он прав. Безмерно прав. И в его словах, в этой заботе старого друга, есть такая надёжность, которой мне так не хватало сегодня.
— Да, ты прав. Прости, — соглашаюсь я, чувствуя, как последние силы покидают меня.
В машине Сёмы пахнет не кофе и не кожей от сидений, а антисептиком. Настоящий врачебный запах. Он молчит, сосредоточенно глядя на дорогу. Я вижу, как он устал, как тяжело ему далась эта операция… та самая, что спасла мою маму. И не донимаю его вопросами. Просто сижу, смотрю в окно на мелькающие огни, пытаясь не думать о том, что ждёт меня дома.
Он останавливается у моего дома. Я смотрю на знакомый подъезд, на окна нашей квартиры на четвертом этаже.
— Ты доедешь? — вдруг спрашиваю я, глядя на его уставшее лицо.
— Да, — он кивает. — Мне отсюда не так уж и далеко.
— Напиши, как приедешь. У тебя же сохранился мой номер?
— Хорошо, я напишу тебе. И, Вика… отдохни, как следует, а я позвоню вечером дежурному и спрошу, как твоя мама. Не переживай за нее. Подумай пока о себе.
Я обнимаю его, быстро, по-дружески, чувствуя под пальцами грубую ткань его куртки.
— Спасибо, — шепчу ему на ухо. — За маму. И за то, что определили меня в палату, а не оставил лежать в коридоре. Я твоя должница.
— Не должница, — он хлопает меня по спине. — Давай, иди домой.
Я выхожу. Машина тихо урчит, пока я копаюсь в сумке в поисках ключей. Поднимаю голову, смотрю на окна нашей квартиры.
Сердце ёкает. Но мне надо зайти внутрь. Стены подъезда, знакомые до тошноты, лифт, тихий шелест двери. Я вставляю ключ в замок.
Я не знаю, что ждёт меня за этим порогом. Его собранные чемоданы? Скандал? Или просто холодное молчание человека, который уже подписал бумаги и мысленно ушёл. Я делаю глубокий вдох, толкаю дверь и переступаю порог своего дома, который, кажется, уже перестал быть моим.
Глава 6
Вика
Внутри нашей некогда светлой квартирки полный мрак. Ни света на кухне, ни голоса телевизора из гостиной. Я замираю на пороге, впуская в себя эту густую, нездоровую тишину. Волнение и страх, которые я пыталась затолкать поглубже в больнице и в машине Сёмы, вырываются наружу, сжимая горло. Делаю шаг, включаю свет в прихожей.
И сразу вижу его кроссовки. Аккуратно поставленные, как всегда, но не на полку для обуви, а прямо на пороге. Будто он зашёл ненадолго. Или будто готовится уйти навсегда и ему уже всё равно. Сердце сжимается в ледяных тисках. От реальности никуда не деться. Он здесь. И нас ждет повторение того разговора, который состоялся в больнице.
Снимаю свою обувь, движения медленные, автоматические. И стоит мне поставить их на полку, как я слышу шаги. Он выходит из гостиной. Вальяжной, расслабленной походкой человека, который находится у себя дома. На своём законном месте.
На его лице вселенская усталость, будто это он сидел у дверей операционной и не мог найти себе места, а не я. Но на нем нет ни тени беспокойства, сожаления или вины за сказанные не вовремя слова, за это заявление с его подписью, которое он сунул мне прямо в лицо, пока я сходила с ума. Только глубокая, преувеличенная усталость и… уверенность. Абсолютная уверенность в моей капитуляции. В том, что я сломлена и готова на всё.
— Ну что, как операция? — спрашивает он равнодушным, даже нейтральным тоном, прислонившись к косяку.
И на миг у меня в голове мелькает безумная мысль: “Мне всё показалось. Папка с заявлением, слова про маму — это кошмар наяву от стресса. Он заботится. Он не монстр. Он просто устал”.
— В порядке. Её спасли, — выдавливаю я, глядя куда-то мимо него, в полутьму коридора.
— Твою ж…, — шипит он, и в этом шипении не облегчение, а чистейшее, неподдельное раздражение. — Сколько уже можно? Вечно с ней что-то происходит. Всё рушится из-за её вечных болячек. А сколько денег мы уже вложили в ее лечение? Да, там речь идет не о паре сотен, там все исчисляется десятками тысяч.
Шок от его слов не парализует, как раньше. Наоборот. Его слова проходят сквозь меня, как сквозь лёд, не оставляя следов. Я беру себя в руки, чувствуя, как по спине разливается холодная, ясная сталь. Подхожу к нему вплотную. Он выше, но я не отвожу взгляда.
— Не смей так говорить про мою маму. Ясно тебе? — произношу я по слогам, тихо, но так, что каждое слово повисает в воздухе, как лезвие. — Всё, до последней копейки, на её лечение вложила именно я. Из своих средств. Не ты.
— А могла бы вложить всё в семью, если ты не думала об этом.
— Она и есть моя семья.
— Да плевал я на нее. Хочешь и дальше вкладывать в нее деньги, пожалуйста, но уж как-то без меня, — отмахивается он, но в его глазах мелькает удивление. — Лучше одумайся по поводу развода и подпиши заявление. Уже глупо сопротивляться и унижаться, ты в курсе?
— Глупо? — спрашиваю я, отступая на шаг, чтобы видеть его целиком.
— Твоя упертость, и то, что ты сейчас пытаешься удержать меня возле себя, как последняя дура, выглядит жалко.
Я смотрю на него и вдруг понимаю. Он ничего не знает. Не знает, как надо разводиться. Не знает, как подавать заявление. Не знает, как надо вести себя, чтобы уйти с наименьшими потерями. Скорее всего, на него просто надавила его пассия.
Может даже сказала прямым текстом что-то вроде: “Ты же хочешь видеться с нашими детьми? Так решай вопрос!”
И он, как послушный мальчик, взял папку и пошел требовать мою подпись, уверенный, что я, как всегда, сломаюсь.
— Я уже сказала, что не буду подписывать это, — говорю я, проходя мимо него. — Мы разведёмся только через суд.
— Суд? — он фыркает, идя за мной по пятам. — Не смеши меня. Какой суд? Ты себя видела? Да я тебя оставлю с голым задом. Попробуй не подписать и увидишь, на что я способен.
Я не отвечаю. Скидываю куртку, вешаю на крючок и иду в сторону кухни. Усталость валит с ног, но отключаться нельзя.
— Дети еще не вернулись? — спрашиваю я, прислушиваясь к звукам квартиры.
— Еще нет, так что можем спокойно поговорить, — бросает он небрежно. — Пока, спокойно, Вика. Не испытывай мое терпение.
Иду на кухню, включаю свет. Открываю холодильник, достаю приготовленный с раннего утра суп. Ставлю разогреваться. Дети придут со школы и будут голодными. Это единственная ясная, правильная мысль в голове.
Он входит на кухню, заполняя собой пространство.
— Я сказал, мне нужен развод. Сейчас.
— Ты его получишь, — говорю я, помешивая еду, не оборачиваясь. Голос звучит странно, ровно. — Но на моих условиях.
— Какие ещё условия? — он внезапно хватает меня за плечо, резко разворачивает к себе. Его пальцы впиваются в кожу. — Прекрати делать вид, что ты заботишься о детях! — рычит он прямо в лицо. — Ты знаешь, что они не наши!
Это удар ниже пояса. Не в живот, а глубже. Намного глубже. Это удар прямо в душу, в сердце, в самое святое, что у меня есть.
Воздух с силой вырывается из моих легких. Но вместо боли приходит ярость. Чистая, праведная, сжигающая всё на своём пути.
Глава 7
Вика
Это удар. Ниже пояса. Не в живот, а глубже. Намного глубже. Это удар прямо в душу, в сердце, в самое святое, что у меня есть. Воздух перехватывает. Но вместо боли приходит ярость. Чистая, праведная, сжигающая всё на своём пути.
— Не наши? — повторяю я, и мой голос вдруг становится тихим и опасным. Я выдергиваю руку из его хватки.
— А разве я не прав? Мы их усыновили! Взяли их из дома малютки! Или ты уже забыла? — яростно, с какой-то брезгливостью, шипит он.
— Ты прав. Они не наши, — соглашаюсь я. — Они мои. Мои, Ваня. Несмотря на то, что именно ты настаивал на их усыновлении, чтобы “стать полноценной семьёй”. Они остались только моими. И то, что у тебя сейчас поворачивается язык говорить подобное, лишь доказывает то, что ты так и не смог стать им отцом.
— Потому что ты в этом виновата! — кричит он, теряя остатки самообладания.
— Я?
— А кто ещё? Они чужие люди, Вика! Мы их просто воспитывали! Как домашних питомцев! И они такими и остались! Я хотел своих детей! Всегда хотел. Чтобы они были моими по крови!
Я не выдерживаю. Вся усталость. Весь страх и пережитый ужас не позволяют мыслить разумно. Я поднимаю руку, и уже в следующую секунду кухню озаряет звонкий удар пощечины.
Не моргая смотрю на Ваню. Дышу ровно. В груди ни единой эмоции. В отличие от него. Он сопит. Дышит рвано. Он явно не думал, что я способна на нечто подобное. Я, всегда спокойная и уравновешенная, сейчас стою напротив него и у меня саднит ладонь от удара о его щетину.
— Ты отвратителен. Не смей так говорить про детей. Никогда. Ясно тебе? — говорю я, и, кажется, мой голос дрожит не от слез, а от холодного презрения. — Ты эгоистичен, и в тебе нет ничего святого. Так говорить о детях, которых мы растили столько лет. Которые тебя называют папой, которые постоянно что-то придумывают, чтобы нас порадовать… как ты вообще смеешь, так о них отзываться? Или ты считаешь, что раз теперь у тебя есть родные дети, то наших можно вышвырнуть на помойку, как какой-то мусор?
— А разве нет? — скалится он, и единственное, что я сейчас испытываю к этому человеку, это презрение. — Ты их растила, как своих, а не я! — он бьет кулаком по столешнице, тарелки звенят. — Я до сих пор смотрю на них и вижу в них чужаков! Они не мои! Никогда ими не были!
— Послушай меня сюда, — я делаю шаг вперёд, заставляя его отступить. — Ещё раз скажешь что-то про детей… , — мой голос срывается на низкой, хриплой ноте.
— И что ты сделаешь? — усмехается он, но в его глазах уже не та уверенность.
— Я найду, что сделать. А ты запомни раз и навсегда, — говорю я, глядя ему прямо в глаза. — Не важно, кто родил детей. Важно, кто их вырастил, кто воспитал, кто был рядом с ними, когда они падали и вставали. И ты ещё поймёшь, что это значит. Иногда родные дети безжалостно отказываются от собственных родителей, а приёмные остаются с ними навсегда.
— Это всё бред! — перебивает он. — Бред для таких идиоток, как ты, которые свято верят в то, что можно полюбить чужих детей! Я не верю! Никогда не верил!
— А я не верю в тебя, — отвечаю я просто. — Зато в своих детях я уверена. Я люблю их. И они МОИ. Не приемные. Не чужие. Они мои, и останутся ими навсегда. Ясно тебе?
— А ты хоть раз задумывалась, почему у нас так и не получилось завести СВОИХ детей? Не приемных, а своих? — он говорит уже тише, с каким-то гадким, самодовольным шипением. — Думала о том, что правда все это время, была в том, что проблема была в тебе? Не во мне. В тебе. Я доказал это. У меня родилась двойня. Двойня! — ядовито заявляет он. — Мои, здоровые дети. А ты… ты бракованная. Все эти годы всё было из-за тебя. Ты не позволяла мне стать отцом. Ты не смогла выполнить свою единственную функцию, как женщина!
Мир на секунду сужается до точки. До этого лица, с которого сорвана последняя маска. И я вижу не мужа, не отца, а мелкого, трусливого человека, который ищет виноватого вовне. Который готов растоптать шестнадцать лет жизни, чтобы оправдать свою подлость.
— И ты так свято в это веришь? — спрашиваю я почти с любопытством. — Что всё из-за меня?
— О чём ты говоришь?
— О том, что тебе пора, раз тебя здесь всё не устраивает, — говорю я, хотя на уме совершенно другое. Я хочу спросить, а его ли это дети на стороне? Откуда у него такая уверенность в том, что он их родной отец? Но я этого не говорю. Это уже его проблемы.
Выключаю газ. Накладываю в две тарелки горячий суп. Руки не дрожат.
— Послушай меня, — шипит он у меня за спиной, но в его голосе слышна надтреснутая нота. Ему не нравится этот сценарий. Он не контролирует ситуацию. — Мне плевать на этих детей. Поставь подпись и я уйду. К женщине, которая смогла выполнить свою функцию. К СВОИМ детям.
Я медленно поворачиваюсь к нему. На лице, наверное, нет никакого выражения. Только пустота. Та самая пустота, которая образовалась после его слов. Но в этой пустоте есть четкая ясность.
— Ты хочешь мою подпись? — улыбаюсь я. — Прекрасно.
Подхожу к стулу, беру эту проклятую синюю папку. Он замирает, наблюдая за каждым моим движением. Кладу папку на кухонный стол, открываю на последней странице. Беру ручку и ставлю размашистую, четкую подпись.
Карпина Виктория Дмитриевна. Рука не дрожит. Потому что внутри уже ничего нет. Только холод. Только решимость. Главное — мама. Главное — дети. Мои Матвей и Ариша. Всё остальное не важно.
Закрываю папку. Отталкиваю её в сторону.
— Забирай.
Он смотрит на папку, потом на меня. В его глазах появляется мгновенное торжество. Самодовольное, плоское. Он хватает её, лихорадочно открывает, находит мою подпись. Лицо расплывается в ухмылке.
— Умная девочка, — говорит он, и в его голосе снова появляются снисходительные нотки.
Я смотрю на него и понимаю, что не могу сказать о нем того же. Кто вообще разводится через ЗАГС, при наличии несовершеннолетних детей, пусть даже и приемных, но когда они оформлены на нас обоих?
— Всё могло бы быть гораздо хуже, поверь мне. Я мог бы устроить такой скандал…
Я не слушаю. Я смотрю на него, и меня охватывает не гнев, не обида, а ледяное, абсолютное спокойствие. Как у хирурга перед сложной операцией.
— Доволен? — спрашиваю я ровным голосом.
Он фыркает, засунув папку под мышку, как трофей.
— Давно бы так. Нечего было тратить время и нервы.
Он разворачивается и идёт к выходу уверенной походкой победителя. Не оглядывается. Не говорит “пока”, не предупреждает, когда заберет свои вещи. Он просто уходит, хлопнув входной дверью.
Глава 8
Вика
Я стою посреди кухни и слушаю, как в эту тишину медленно возвращаются звуки. Смотрю на закрытую дверь и понимаю. Он вернется. Совсем скоро. Когда поймёт, что подпись на заявлении — это не конец, а начало долгой, грязной борьбы. Когда его новая “полноценная” жизнь наткнется на суровые реалии алиментов, раздела имущества и общественного мнения. Когда его “двойня” потребует не только гордости, но и бессонных ночей, денег и ответственности, от которой он так лихо сбежал.
И мне надо быть к этому готовой. Собрать всё, что осталось от моей семьи, в крепкий кулак. Защитить детей. Вытащить маму. И выстоять.
На кухне пахнет едой. Слышу, как на лестничной площадке щелкает лифт, потом быстрые знакомые шаги, звонкий смех Матвея и сдержанный ответ Ариши. Ключ скребётся в замке.
Я похлопываю себя ладонями по лицу, сгоняя мертвенную бледность. Глубоко вдыхаю и иду их встречать. Надо улыбаться. Надо обнять их. Надо сказать, что всё хорошо. Что всё обязательно будет хорошо.
— Мам, а чего дверь опять не закрыта? — спрашивает Матвей.
— Потому что я тебе говорила с утра, что ты ее не закрыл, а ты стал спорить! — ворчит на него моя дочь.
— Привет, мои родные. Это я не закрыла. Недавно вернулась и, видимо, задумалась и забыла закрыть,— слышу я свой тёплый и живой голос, каким он был еще утром, до всего этого ужаса. — Идите мыть руки, обед на столе.
— А как же обняться? — выдает Ариша, по-детски, скрещивая руки на груди.
Я принимаю их в свои объятия, в этот хрупкий, но единственно верный мир, который мне теперь предстоит отстоять любой ценой.
— Другое дело! — улыбается она и утаскивает за собой брата.
— Мам, а как там бабушка? Ты же была у нее в больнице? — первым на кухню врывается Матвей с еще влажными руками.
— Операция прошла успешно, — говорю я, поглаживая его по спине, и смотрю на Аришу. Она стоит чуть в стороне. Ее внимательные глаза уже изучают мое лицо. — Не без происшествий, но ее спасли. Сейчас она в реанимации, под наблюдением врачей. Завтра, если всё будет хорошо, то ее переведут в обычную палату.
— Ой, как страшно. Бедная бабушка, — Ариша подходит, обнимает меня за талию, прижимается. — А ты там одна была? Папа не приезжал?
Вопрос повисает в воздухе колючим комом. Я делаю вид, что не слышу. Я просто не могу, глядя им в глаза, сказать, что он приезжал, но не для того, чтобы поддержать меня, а для того, чтобы растоптать окончательно.
— Я была не одна, повезло, что бабушкин врач оказался моим старым другом, — спокойно говорю я. — Он был её хирургом. Так что всё под контролем. Садитесь, кушайте, пока не остыло.
Они садятся, начинают есть. Но тишина за столом напряженная. Я чувствую их взгляды. Вижу, как Ариша украдкой смотрит то на пустое место папы во главе стола, то на меня. Как Матвей ковыряет ложкой в супе, вместо того чтобы есть.
Я пытаюсь есть суп, но ложка кажется свинцовой. Смотрю в тарелку, а вижу его самодовольную ухмылку, когда он схватил папку с моей подписью.
— Мама, — тихо, почти шепотом, произносит Матвей. Он первый всегда чувствует фальшь. — Что случилось? Ты… ты из-за бабушки такая? Или… или есть что-то ещё?
Ариша поднимает на меня глаза. В них нет детского испуга, есть трезвая, взрослая обеспокоенность.
— Он прав, мам. Не переживай ты так. Наша бабушка сильная, она всегда справляется со всем, — говорит она, и ее тонкая рука ложится поверх моей на столе. Она поглаживает костяшки моих пальцев. Этот маленький жест нежности почти добивает меня.
Я смотрю на них. На моего вспыльчивого, но чуткого сына и на мою мудрую, не по годам дочь. Они заслуживают правды. Не детской сказки про командировку, а честного разговора. Но как начать? С чего?
“Ваш папа ушёл к другой женщине, у него родилась двойня, а вы для него внезапно стали чужими”?
Нет. Нельзя вот так, с порога. Надо подумать. Выложить всё чётко, по делу. Без сглаживания острых углов, но и без лишней жестокости. Но времени на раздумья нет. Оно истекло.
— Мам, — голос Матвея снова выводит меня из оцепенения. Он поворачивает ко мне экран своего телефона. В его глазах чистое недоумение, смешанное с зарождающейся тревогой. — Объяснишь, как это понимать?
На экране сообщение от “Папа”.
“Привет. Срочно уезжаю в командировку. Надолго. Скажите спасибо вашей матери”.
Слова “скажите спасибо” горят на экране, как обвинение. Я читаю их, и внутри всё превращается в лёд. Он не просто ушёл. Он начал отдалять себя от детей. Создавать алиби. Закладывать в их неокрепшие умы мысль, что во всём виновата я. Что это из-за меня он “уезжает надолго”. За что? За то, что не сдалась сразу? За то, что посмела ему противостоять? Или просто ради того, чтобы еще раз побольнее меня ударить?
Ариша читает сообщение через плечо брата. Её лицо становится непроницаемым, каменным. Она смотрит на меня, ожидая объяснений.
Я поджимаю губы, чтобы не вырвалось что-то лишнее, чтобы не расплакаться от ярости и бессилия. Так вот как он играет. Ударил меня в спину, а теперь пытается метким выстрелом ранить через них.
— Это значит, — говорю я медленно, вынимая ложку из оцепеневших пальцев и кладу её на стол со звонким стуком, — что ваш папа решил от нас уйти.
Глава 9
Вика
Я не говорю “в командировку”. Я называю вещи своими именами. Вижу, как у Матвея округляются глаза. Ариша лишь чуть сужает свои.
— Уйти? Что это значит? Куда он собрался уходить? То есть насовсем? — выдавливает Матвей. — В смысле… то есть вы…, — не находит он слов.
— Я не знаю, насовсем ли. Но точно знаю, что надолго. И не по работе. В любом случае, если даже он вернется, то я уже не позволю ему остаться.
— Почему? — это уже Ариша. Её вопрос короткий, как удар кинжалом.
Вот он. Главный вопрос. И я не могу врать. Но и всю правду не могу им рассказать.
— Потому что так бывает, — говорю я, и мой голос, к моему удивлению, звучит ровно, хотя внутри бушует ураган. — Иногда взрослые люди понимают, что не могут больше жить вместе. Что они… стали разными. Или всегда были разными, просто не замечали. Иногда, кто-то находит новую любовь. И, к сожалению, подобное случается нередко.
— Получается, что он нас бросает? У него другая женщина? — Матвей говорит это громко, с вызовом, но в его голосе слышится детская дрожь.
Я смотрю на него. Сжимаю челюсти. Я должна признать это вслух. Должна рассказать им правду.
— Да. У него другая женщина, но он уходит от меня, — добавляю я твёрдо, ловя его взгляд, стараясь не ранить его еще сильнее. — Не от вас. Вы здесь ни при чем. Он…, — слово “ваш папа” застревает в горле. Уже не папа. Уже не наш. И уж тем более не после тех отвратительных слов, которыми он бросался в их адрес. — Он будет жить отдельно.