- -
- 100%
- +
Это формальность. Пустые слова, которыми прикрываются, когда не знают, что сказать. Но я должна их произнести. Ради них. Нельзя вываливать на них всю правду разом. Они не справятся. Они подростки. Им и так сложно. Но хотя бы часть я должна рассказать.
— А за что тебе “спасибо”? — Ариша возвращает меня к сообщению. Её взгляд не отпускает. — Что ты такого сделала, что нам надо тебя благодарить?
Вот она, грязь, которую он закинул. Первая порция.
— Ничего, — отвечаю я честно. — Я не сделала абсолютно ничего плохого. Я просто… не стала мешать ему уйти так, как ему хотелось. Он хотел сделать все быстро и тихо.
— То есть он хотел уйти быстро и тихо, а ты что? Не пускала? — вскипает Матвей, встаёт из-за стола. Для него сейчас мир чёрно-белый. Либо ты за, либо против.
— Погоди, Матвей. То есть тебя волнует, отпускала ли его мама? А то, что он заявил об этом прямо сейчас? Когда маме больше всего нужна его поддержка, тебя это не смущает? Что он заявил о подобном, когда бабушка в больнице и может умереть в любой момент?
— Это тоже, но… почему так внезапно? У него же, наверное, были причины? Никто не рушит все одним днем! Даже, если у него другая, он же… нет… или…, — он теряется. Я вижу, как ему тяжело осознать всю реальность происходящего и ничего не могу с этим сделать.
— Я попросила его всё сделать по закону, — объясняю я, зная, что для тринадцатилетнего мальчика это пустой звук. — Чтобы всё было справедливо. Для всех. Для нас с вами тоже. А причины… я думаю, что они более, чем весомые.
Ариша молчит. Она переваривает информацию, складывая пазл. Её взгляд скользит по моему лицу, по опустевшему месту за столом, по окну.
— Он уже не вернется, да? — наконец спрашивает она. Не “он уехал”, а “он уже не вернётся”. Она поняла всё с полуслова.
— Я не знаю наверняка, — снова говорю правду. — Но думаю, что… нет. Не вернётся. По крайней мере, жить с нами он точно не будет.
Матвей с силой пинает ножку стула, потом резко поворачивается и уходит в свою комнату. Дверь захлопывается негромко, но звук отдаётся во всём доме. Он не плачет, он злится. Злится на весь мир, который в один день отправил его бабушку в больницу и отнял отца, ушедшего по “работе” к другой женщине.
Я смотрю на Аришу. Она сидит, сгорбившись, доедает суп, как будто ничего не произошло. Но я вижу, как дрожит её нижняя губа, как она слишком тщательно пережевывает каждый кусок.
— Мам, — говорит она, не поднимая глаз от тарелки. — А мы… мы остаёмся с тобой или… он заберет нас с собой? — ее голос тихий, потерянный. И этот вопрос разбивает остатки моего спокойствия. Я встаю, обхожу стол, опускаюсь перед ней на колени, беру ее лицо в ладони.
— Слушай меня, Ариша, — говорю я, заглядывая ей в глаза, чтобы она видела в моих каждое слово. — Мы — это ты, я и Матвей. Это наша семья. Мы всегда будем вместе. Никто и никогда не разлучит нас. Я обещаю тебе. Мы справимся.
Она кивает, прижимается лбом к моему плечу, и я чувствую, как по моей шее скатывается ее теплая слеза. Я обнимаю ее, глажу по волосам, смотрю в пустоту коридора, ведущего к комнате сына.
К чему эта игра? Решил уйти — уходи. Но зачем напоследок закидывать грязью то место, где ты столько лет жил? Где говорил, что счастлив? Где растил этих “чужих” детей, заботился о них, отмечал их дни рождения, в которых теперь ты не видишь своих? Зачем стрелять в них такими вот трусливыми, подлыми смс-ками?
Ответ приходит сам собой. Потому что он слаб. Потому что он не хочет быть плохим в их глазах. Он хочет, чтобы плохой оказалась я. Чтобы они сами, постепенно, отдалились от меня, “поблагодарив” за развал семьи. Чтобы ему было легче. Чище. Так он снимает с себя вину.
Но он просчитался. Он не знает, насколько сильна связь между мной и детьми, которую он так яростно презирает. Он не знает, что я готова сражаться за них, даже если они не мои по крови.
Глава 10
Вика
В квартире висит тяжелое, густое молчание. Оно пропитано невысказанными вопросами, детской обидой, моей собственной оглушенностью. Я мою посуду, и звук льющейся воды кажется невероятно громким. Из комнаты Матвея доносятся приглушенные звуки игры. Он ушел в виртуальный мир, спасаясь от реального. Ариша закрылась у себя, сказала, что делает уроки, но я знаю, что она просто переваривает услышанное.
Мой телефон оживает. Вибрация разносится по мраморной столешнице, как тревожный сигнал. Смотрю на экран. “Семён”.
Вздыхаю с облегчением, которого сама от себя не ожидала. Хотя бы один голос из мира, не рассыпавшегося сегодня в прах. Вытираю руки и отвечаю на звонок.
— Привет, — говорю я, прислонившись к кухонному шкафу.
— Вика. Как ты? Удалось хоть немного поспать? — его голос низкий и усталый, но тёплый, как глоток чего-то крепкого и согревающего.
— Нет, — признаюсь честно. — Я ещё не ложилась. Как мама?
Слышу на другом конце лёгкий, почти невесомый вздох.
— Опять ты о своём. Она в полном порядке. Состояние стабильное, только что у дежурного всё узнал. Давление в норме, все показатели хорошие. Если так пойдёт и дальше, то завтра-послезавтра ее переведут в обычную палату. И ты сможешь ее навестить.
Это как разжать тиски на груди. Один, самый страшный груз, хоть немного, но облегчается. Я закрываю глаза, позволяя этому знанию проникнуть глубоко в меня. Хотя бы в больничных стенах всё стабильно и движется в правильную сторону.
— Спасибо, Сёма. Без тебя я бы, наверное, накручивала себя до сих пор.
— Не за что. Лучше скажи, как ты там сама? Голос у тебя… ужасный. Словно на тебе весь больничный корпус проехался.
Я пытаюсь что-то придумать, какое-то нейтральное объяснение, но в голову не лезет ничего. Пустота. Кажется, что даже мои эмоции атрофировались.
— Я… всё в порядке. Просто много всего навалилось, и дети вернулись, надо было…
— Вика, — он мягко перебивает меня. — Не надо. Я же вижу… то есть слышу. Не буду лезть, но ты… держись. Ты не одна, если что. Помни об этом.
Его слова: “ты не одна” отзываются внутри меня едва слышным эхом. Пока что я чувствую себя именно так. Абсолютно одной. Но его поддержка, простая и без лишних расспросов — это капля воды в пустыне.
— Спасибо тебе, Сёма. За то, что позвонил, сказал про маму и… за твою поддержку. Зная, что с мамой все хорошо, я… я хотя бы смогу заснуть нормально.
— Да не за что. Увидимся ещё. И выспись, — его голос становится слегка строгим. — И я говорю тебе это не как друг, а как врач, который отчитает тебя, если ты завтра заявишься в больницу в том состоянии, в котором была сегодня.
На моих губах появляется что-то отдаленно напоминающее улыбку. Первая за сегодня.
— Договорились. Прямо сейчас приму душ и лягу.
— Вот и умница. Спокойной ночи.
— Спокойной ночи.
Сбрасываю вызов. На секунду в тишине кухни становится чуть светлее. Мама вне опасности. Делаю глубокий вдох, выдох. Телефон ещё лежит в руке. Экран гаснет, отражая мое усталое, осунувшееся лицо. Я уже собираюсь положить его на стол, как он снова оживает. Короткая вибрация, которая уведомляет о новом сообщении.
Лёгкая, почти невесомая улыбка снова трогает губы. Сёма, наверное, забыл что-то сказать. Наверняка опять напомнит про сон. Я смотрю на экран, предвкушая это короткое “Спи”.
Но имя на экране не “Сёма”. Там “Муж”.
Улыбка замирает. Палец сам нажимает на уведомление и открывается целая вереница сообщений. Пришедших одно за другим, словно он не мог остановиться, переполненный торжеством, которое нужно было немедленно излить.
“Видишь, как всё просто? Я же говорил”.
“Теперь я свободен. По-настоящему”.
“У моих детей будет настоящий отец. Тот, кто не будет смотреть на них как на чужих. А тех, которых мы усыновили, можешь оставить себе. Они мне и даром не сдались”.
Я читаю. Сначала одно, потом второе, потом третье. Читаю медленно, впитывая каждый слог, каждую расставленную точку, чувствуя сквозь экран его циничное, раздутое от собственной значимости торжество. И происходит странное. Той острой, режущей боли, что была днём, нет. Нет даже обиды. Есть холодное, острое презрение.
Он торжествует, получив подпись на бумажке. Он кричит о своей свободе, о том, каким “настоящим отцом” он станет для своей новой, чистой, “правильной” двойни. Но он даже не потрудился задуматься, что этим признанием в сообщениях про “чужих” “настоящий отец” он только подтвердил всё, что я поняла и так. Он сам выложил козыри в мою руку.
Он ещё даже не понимает, что своей подписью под заявлением и этими сообщениями он подписал не только развод, но и приговор себе в будущих судебных разбирательствах. Алименты. Раздел имущества. Определение порядка общения с Матвеем и Аришей, которых он только что назвал “не своими”. Он думает, что игра закончена, и он победил, а сам играет в песочнице, воображая себя стратегом.
Эта мысль о простом, холодном осознании его глупости даёт мне странные, новые силы. Не радостные, не злые. Собранные. Чёткие. Внутри что-то щёлкает, и я перестаю быть жертвой, упавшей в обморок у дверей операционной. Я становлюсь тем, кому теперь предстоит действовать.
Я не отвечаю. Я не хочу тратить на него свои силы. Я должна сейчас быть максимально собранной. Стойкой. Я просто обязана быть той, на кого каждый в этом доме может положиться.
Я подхожу к шкафу в прихожей, достаю с верхней полки большую спортивную сумку. Иду в ванную, собираю маме новую зубную щётку, пасту, мыло, новое полотенце. Всё это кладу в сумку. Возвращаюсь на кухню, кладу пачку её любимого чая. Это простое, понятное, физическое действие успокаивает. Каждая вещь — это шаг вперед, шаг ко дню, когда я увижу её и смогу сказать:
“Всё будет хорошо”.
И это будет не ложь. А уже завтра я позвоню юристу. Пользуясь его глупостью, я начну строить свою линию защиты. Завтра я еще раз поговорю с детьми. Возможно, расскажу им про то, что у их отца помимо другой женщины есть теперь и другие дети. А сегодня… Сегодня мне нужно принять душ. Смыть с себя этот день. И лечь спать.
Потому что завтра начинается новая жизнь. И в этой жизни мне понадобятся все силы.
Глава 11
Вика
Я просыпаюсь от непривычной, давящей тишины. Рядом не слышно его размеренного дыхания, не слышно скрипа кровати, когда он ворочается. Голова странно легкая, пустая, будто всё, что случившееся вчера, было лишь тяжелым, кошмарным сном. Я на секунду закрываю глаза, надеясь, что когда открою их, всё вернется на свои места.
Но нет. Я поднимаюсь, смотрю на пустую, идеально заправленную половину кровати, на тумбочку, с которой исчезли его часы. Это не сон.
Потягиваюсь, поворачиваясь к окну, и тут же вскакиваю. За окном уже светло. Хватаю телефон с тумбочки. Десять часов.
— О, Боже! Я так долго проспала! Дети! Их надо накормить, собрать в школу! Надо что-то приготовить.
Я выскакиваю из комнаты, на ходу накидывая халат, но сделав всего несколько шагов, застываю на пороге кухни. Дети уже там. Матвей и Ариша стоят у плиты. Они не просто болтают, а что-то делают. Газ включен, по кухне разносится легкий аромат жареного яйца.
— Да я тебе говорю, что готово, не спорь! — шипит Ариша на брата, стоя у плиты в моем фартуке, который ей явно велик.
— А если нет? Там же белок должен быть не такой! — Матвей стоит рядом и указывает пальцем на сковороду.
— Я девочка, я знаю, как готовить!
— Раз такая умная, то выключай! — парирует он.
Я смотрю на них и невольно улыбаюсь. Этот бытовой, глупый спор — звук нормальной жизни. Звук, который, казалось, навсегда заглушило вчерашнее хлопанье двери.
— Это что вы такое делаете? — спрашиваю я.
Они оба замирают, словно я застала их на месте преступления, и синхронно опускают глаза. Потом Ариша, поборов смущение, с важным видом подходит ко мне и протягивает сковороду.
— Яичница. С сыром и помидорами. Мы… подумали, что после вчерашнего ты устала. А с утра будешь голодная и...
Я осторожно касаюсь края сковороды. Она еще теплая. Яичница… местами подгоревшая, сыр расплавился неравномерно, помидоры выглядят как каша, но это самое прекрасное блюдо, которое я видела за последнее время.
— Спасибо, — говорю я, и голос дрожит. — Выглядит очень аппетитно.
— Правда? — Матвей поднимает на меня глаза. В них блестит робкая надежда, что они всё же справились.
— Правда, — киваю я и отворачиваюсь к столу, чтобы скрыть лицо.
Я стараюсь не расплакаться. Держу себя в руках из последних сил. Но в груди всё рвёт на части от этой неловкой, искренней заботы и от жгучего осознания, что тот, кто должен был быть здесь, кто должен был завтракать с нами, сбежал.
Они выкладываю свое творение на тарелку. Ставят передо мной. Я ем. Каждый кусок этой пересоленой, но приготовленной с такой любовью яичницы отправляется в рот. Я пережевываю, глотаю. Отламываю еще один кусочек.
— Вкусно, — хвалю я их, доедая последний кусочек. — Спасибо вам, мои родные. Вы меня очень выручили.
Они светятся от гордости.
— Мне нужно сегодня съездить в больницу к бабушке, — говорю я, убирая тарелку в раковину и уже включая воду, чтобы ее вымыть.
— Я сама! — тут же втискивается между раковиной и мной, Ариша.
— Уверена?
— Более чем. С тебя и так хватит. Мы с Матвеем не маленькие, справимся.
— Она права, мам. Кто-то же должен тебе помогать! — гордо выдает сын, но я вижу, что им обоим ничуть не легче. Они просто не показывают своей боли, а возможно просто пытаются держаться. Ради меня. Ради того, чтобы я не переживала за их состояние, хотя как это возможно? Я все равно буду волноваться за них.
— Спасибо, дорогие. Я хочу узнать, как там бабушка, может, уже смогу её увидеть.
— Хорошо, — согласно кивает Ариша. — Позвони, если нам можно будет приехать и проведать ее. А пока мы сами уйдём в школу. Ключи у нас есть.
Я смотрю на них и понимаю, что они действительно взрослеют не по дням, а по часам. По крайней мере сейчас они не устраивают истерик, не кричат, что я во всём виновата, как сделали бы многие на их месте.
Хотя, возможно, они ещё просто не до конца осознали масштаб катастрофы. Или осознали, но инстинктивно сбились в стаю, понимая, что теперь нам всем нужно держаться друг за друга, чтобы не рассыпаться в прах.
Глава 12
Вика
Я еще раз проверяю сумку с вещами для мамы. Пижама, халат, туалетные принадлежности. Все на месте. Хватаю ее и еду в больницу.
Еду с пустотой внутри и смутной надеждой, что сегодня она придет в себя. А если нет, то я хотя бы поговорю с врачом и точно всё узнаю. Закончу сначала с больницей, а потом возьмусь и за свою жизнь. Попробую все осознать, расставить по полочкам. Взять под контроль в конце концов.
В больнице сразу нахожу медсестра в послеоперационном отделении. Узнав, кто я, она улыбается.
— Шилова — ваша мама?
— Да. Все верно.
— Ее уже перевели в обычную палату. Час назад она полностью пришла в себя, спрашивала про вас. Состояние стабильное, слабость, конечно, еще присутствует, но это нормально.
Слёзы наворачиваются на глаза, но теперь это слезы облегчения. Моя мама. Она в порядке. Она справилась.
— Вы можете ее навестить.
— Спасибо.
Я тут же срываюсь с места. Ищу нужную палату. В груди зияет дыра, но она постепенно стягивается. Мама в порядке. Она здесь. Со мной. А значит, все будет хорошо.
Замираю у нужной двери. Делаю глубокий вдох и осторожно приоткрываю ее, заглядывая в образовавшуюся щель. Мама спит. Лицо бледное, осунувшееся, но дыхание ровное.
Я прохожу, сажусь рядом, беру её холодную руку в свою. Сижу так, может, полчаса, просто глядя на неё, слушая звуки больницы за дверью. Успокаиваюсь. Потом аккуратно раскладываю её вещи на тумбочке, оставляю записку:
“Мама, я здесь. Всё хорошо. Вика”.
Пока она спит, я выхожу в коридор и нахожу тихий уголок у окна. Достаю телефон. Пора разобраться и в своей жизни. В поисковике ввожу запрос: адвокат, семейное право, развод, дети.
Теперь, когда мама в порядке, у меня есть цель. Не просто пережить боль предательства. Цель сместилась. Она теперь звучит так: “Начать борьбу. За детей. За наше с ними будущее. Пока мой муж не начал вставлять палки в колёса, после того, как узнает, что с детьми развод возможен только через суд”. Я составляю короткий список адвокатов из трёх фамилий с высокими рейтингами и подробными отзывами. Но прежде, чем заниматься этим вопросом, необходимо позвонить на работу. Набираю знакомый номер и замираю, в ожидание ответа.
— Алло, Вика? — голос начальницы, Натальи Сергеевны, привычно-деловой. — Как твоя мама?
— Маму прооперировали. Сегодня перевели в палату. Наталья Сергеевна, маме потребуется уход в первое время, или хотя бы до момента, пока я не найду ей хорошую сиделку. И… еще некоторые обстоятельства. Можно мне взять отпуск? Я понимаю, что срываю…
— Вика, успокойся, — перебивает она, и в её голосе слышится не раздражение, а беспокойство. — Ты вчера так и не вышла на связь, я начала волноваться. Конечно, бери. На сколько тебе нужно?
— Сегодня-завтра точно. А дальше… я пока не знаю. Может, на неделю нужно будет оформить. Я готова взять отпуск за свой счёт.
— Оформляй что нужно через систему, я всё подпишу. С мамой точно все хорошо?
— Вроде бы лучше. Спасибо вам большое.
— Держись, Виктория. Если что, звони.
Я сбрасываю. Теперь я свободна на весь день. И принимаюсь искать адвоката уже всерьёз. Детально изучаю каждый отзыв, смотрю специализацию. Выписываю телефоны. Первый звонок. Тонкий, безразличный женский голос сообщает, что запись на консультацию через три недели. Сбрасываю.
Второй номер. Мужчина. Голос спокойный, внимательный.
— Слушаю вас.
— Здравствуйте. Мне срочно нужна консультация по бракоразводному процессу. Есть дети. И еще… некоторые осложняющие обстоятельства со стороны супруга.
— Понимаю. “Срочно” — это когда?
— Вчера я подписала заявление на развод через ЗАГС. И вчера же выяснилось, что у него… другая семья. С детьми. И он уже начал оказывать психологическое давление на наших детей.
На другом конце короткая пауза.
— Но через ЗАГС не…
— Я знаю, но не стала ему говорить, чтобы выиграть себе немного времени.
— Хорошо. Запишите адрес. Сможете подъехать сегодня в два? Я освобожусь примерно к этому времени.
— Да. Да, конечно. Спасибо.
Записываю адрес в заметки. Взгляд падает на дверь палаты мамы. Из-за неё доносится слабый, хриплый голос.
— Вика…
Я собираю всю свою волю в кулак. Осталось успокоить маму, и можно ехать к адвокату, надеясь на то, что он окажется тем самым, кто сможет помочь мне.
Глава 13
Вика
— Мама, я здесь, — говорю я, быстро возвращаясь в палату и присаживаясь на край кровати. Беру её руку. Она такая лёгкая, почти невесомая.
Мама медленно открывает глаза. Взгляд затуманенный, но уже осознанный. Она смотрит на меня, и её глаза, несмотря на слабость, сразу становятся пристальными, изучающими.
— Викуля…, — её голос хриплый, едва слышный. — Расскажешь?
Я делаю самое глупое, что можно сделать при матери — пытаюсь соврать.
— Я в порядке, мам. У меня всё хорошо. Главное, что ты здесь, что операция позади. Теперь ты поправишься.
Она сжимает мою руку чуть сильнее. В ее слабых пальцах чувствуется удивительная сила.
— Вика, — говорит она тихо, но чётко. — Дело же в Ване, да? Он что-то сделал?
Сердце ухает куда-то в пятки. Она всегда видела меня насквозь. Даже сейчас, в полубессознательном состоянии, она уловила то, что я пыталась скрыть за дежурной улыбкой.
— Мам, не думай об этом. Не трать силы. Всё наладится.
— Вика, — она смотрит мне прямо в душу, и в её глазах нет ни капли рассеянности, только горькая, старческая мудрость. — Я старая, но не в маразме. Его здесь нет. Когда он должен был быть рядом, поддерживать тебя. Значит, у него есть что-то или… кто-то… важнее, чем ты. Важнее семьи.
Я молчу. Глотаю ком, вставший в горле. Я не могу. Не могу сейчас вываливать на нее весь этот кошмар про его двойню, папку с разводом, его слова о “чужих” детях. Она ещё слишком слаба. Её сердце только что чуть не остановилось на операционном столе. Ещё один удар может стать последним.
— Так, а ну прекратите тут болтать! — нас прерывает спокойный, но властный голос в дверях. В палату входит Семён в белом халате, с планшетом в руках. — Я кому с утра сказал беречь силы?
Он подходит к койке, его взгляд мягко скользит по моему лицу, а потом переходит на маму. В его появлении мое спасение. Он меняет тему, берёт ситуацию в свои профессиональные руки.
— Ну как наша пациентка себя чувствует? — спрашивает он у мамы, уже касаясь своей рукой ее запястья, чтобы проверить пульс.
— Выжила, доктор, — пытается пошутить мама, но голос всё такой же, слабый.
— Вижу, вижу, — кивает Семён, делая пометки в планшете. — А теперь самое главное. Спать и набираться сил. Иначе я повышу дозу снотворного. Для скорейшего выздоровления.
— Какого выздоровления? — вдруг спрашивает мама, и её вопрос повисает в воздухе острым, неудобным клинком. — Чтобы снова лечь на ваш стол через год?
Моё сердце сжимается. В её голосе не страх, а какая-то страшная, усталая обреченность. Она не верит, что это конец.
Семён не теряется. Он кладёт руку ей на плечо.
— Чтобы жить дальше. Чтобы смотреть, как растут внуки. Вот и всё лечение. А теперь отдыхайте. Я серьёзно, — он поворачивается ко мне. — Вика, на пару слов.
Мы выходим в коридор. Он отводит меня чуть в сторону. Недалеко от палаты, но так, чтобы наш разговор невозможно было услышать из палаты.
— Я тебе говорил выспаться. А не приезжать ни свет, ни заря.
— Я и так проспала до десяти утра, — парирую я.
— Ладно. С тобой бесполезно спорить, — вздыхает он. — Давай вернемся к твоей маме. Её показатели стабильные, это хорошо. Но…, — он делает паузу, глядя на меня с тем же профессиональным вниманием, что и на маму. — Ты же видишь, что ей потребуется уход. И будет непросто. Это не две недели, и готово. Это надолго.
— Я знаю. Меня предупреждали, — киваю я, глядя куда-то мимо него, в пустой коридор. — Я готова.
— Вика, у тебя семья, — мягко напоминает он. — Это сложно. Я не говорю тебе отказаться от нее, но пойми, на какой риск ты идешь. После такого… после таких нагрузок и постоянного стресса многие семьи распадаются. Не каждый мужчина выдержит, когда все внимание и силы жены будут отданы больной матери.
Он говорит это из лучших побуждений. Он не знает. Он не знает, что моя семья уже распалась. Что мужчина, который должен был “выдержать”, не просто не выдержал. Он сбежал заранее, обзаведясь заменой.
— А у меня и нет больше семьи, — говорю я ровным, почти бесцветным голосом, возвращая взгляд к нему. — Есть дети. Я. И моя мама. Больше никого.
Я вижу, как его лицо меняется. Понимание зажигается в его глазах, а за ним следует что-то похожее на боль. Он всё сложил. Моё состояние вчера, отсутствие мужа, этот надтреснутый голос сейчас.
— Вика…, — начинает он, но я перебиваю. Мне не нужно сочувствие. Мне нужны факты.
— Семён, я не оставлю маму в доме престарелых. Не запру её в больнице или ещё в каком-то уходовом центре. Она моя мать. И я буду с ней до конца. Пока смогу. Так что говори прямо, что мне делать.
Он смотрит на меня несколько секунд, словно оценивая меня саму. Потом кивает, и в его взгляде появляется уважение.
— Хорошо. Тогда тебе потребуется много терпения. И помощь. Хотя бы на первое время, когда она выпишется. Сиделка, возможно. Я буду держать тебя в курсе её состояния. Но, Вика, — он снова становится строгим доктором, — дай маме восстановиться. Слишком долгое посещение я крайне не рекомендую. Эмоции, даже хорошие, — это тоже нагрузка.