МЕХМАТ + ТРИ. Так оно и было

Между школьницей и студенткой

И вот, школа окончена, мне надо поступать.

Школа, школа, школа. Если бы я училась всё время в одной школе, возможно, всё было бы по-другому. Малютки с круглыми личиками так и сидят у меня в голове, но в седьмом классе пришла в чужую, холодную школу.

Простите, тетеньки и дяденьки учителя, теперь уж наверно жители кладбищ, я не смогла вас полюбить. А без любви и хлеб в горло не лезет, что говорить об одноклассниках и учителях.

На меня обрушился целый класс половозрелых, сисястых, задастых девочек и бледных, маленьких, умственно недоразвитых мальчиков, на вид лет на десять младше девочек.

А там, в покинутой школе осталась малюсенькая, кудрявая Эмка с глазами вишенками. Может и тупенькая, зато нежная Рита Войцеховская с задумчивым эллипсом личика, где радиус  много меньше радиуса или Литвишка, с носиком, незаметным, как пупырышек. в а,

Так и пошла моя любовь кувырком до конца школы.

Пойти-то пошла, но внимательно посмотрев на хвост, вдруг вспомнила вечеринку. Так, кажется, называли тусовку раньше, в культурное время.

Восьмой класс, собрались на чей-то день рожденья. Чуть посидели – танцы. Медленный, медленный фокстрот, и меня приглашает Валера Евдокимов. Я едва касаюсь его плеча, он, не похоже, чтоб вообще коснулся, так около моей талии руку и держал. Мы в такт перебираем ногами и не смотрим друг на друга.

После этого вечера или раньше Валера мне нравился. Мы жили в одном доме, в соседних подъездах. У него была очень тонкая, но уже мужская фигура: он занимался где-то спортивной гимнастикой. Нравилось, что он красиво играл в волейбол, что приходил на площадку с маленькой сестренкой. Казалось, что в нем есть сдержанность и достоинство.

Если бы мы смогли как-то поговорить, сблизиться, – нет, всё это фантазии. Наше поведение определяется нашим внутренним состоянием и ничем больше. Значит, программа не ветвится?

Выбор уже сделан, я никуда не хотела, кроме мехмата. Мама оставалась со мной всё лето до осени и всячески помогала поступать. Подняла старых знакомых по институту, водила меня к математику в надежде, что он строго настрого запретит соваться на такой факультет. Упитанный Кутузов, вряд ли родственник полководца, не высказался определенно, но обронил афоризм: «Пусть пробует математику. Лишь бы математика ее не попробовала».

К семнадцати годам я подошла рахитиком, не рахитиком, но близко к тому. Давление такое низкое, что долго даже сидеть не могла. Мама читала теоремы, я запоминала, лежа с тетрадкой и ручкой в руке.

С трудом, – знаний было в обрез, – поступила.

И вот я на первом курсе и снова живу с бабушкой. Домашний холод незаметней, если вокруг такие же, как ты, тем более с нами учился Боря Гужев, легко слепивший нашу 104-ую группу в прочный коллектив.

Все девочки, по крайней мере на вид, такого же возраста, как я: школьницы, и не самых старших классов. Трудно сказать, насколько они увлечены математикой, но склонность жить в абстракциях, очевидна.

Несколько мальчиков увлеченно занимались, но в нашей маленькой компании мальчики казались балбесами, нам под стать.

Вопрос пола нас не занимал ни минуты. Все мы были равны, веселы и довольны собой, просто сказать, симпатяги.

Но проблемы возникали.

После школы МГУ на Воробьевых горах казался таким прекрасным, что к декабрю я поняла, что недостойна Его. Сдав досрочно такую ерунду, как зачеты по матанализу и аналитической геометрии, причем в один день, я впала в тоску: Галина Степановна, преподаватель секции лыж, сказала, что по физкультуре больше двойки я не получу никогда.

Ходила по факультету, мысленно прощаясь с дубовыми панелями коридора и запредельным видом из окна. Уже на исходе зачетной сессии, собрав все, за семнадцать лет скопившиеся у меня интеллектуальные, физические, астральные и прочие солнечные подарки, пробежала три километра на лыжах, уложившись в срок.

Галина Степановна – родоприемница моего возрождения. Выполняя все ее предписания и в течение двух лет, пока Ренессанс длился, испытывая нечеловеческие мученья, я вышла из круга слабости и нездоровья. Нет, неверно было бы все лавры отдать Галине Степановне.

Почему в храме (а так мы всегда называли МГУ, поскольку в СМИ его называли Храмом Науки) я выбрала занятия лыжами? Да потому, что Иван Дмитрич, наш школьный физкультурник, все зимы гонял нас на ветхих, а часто и обломанных лыжах вокруг какого-то тайного сарая. Вот мы и привыкли, что физкультура – это лыжи. Хотя в том же дворе летом бросали гранату или занимались толканием ядра.

Не все одноклассники выросли хануриками, как я, среди нас и физкультурники встречались. Однажды гранату кинула спортсменка Света, да так неудачно, что попала Ивану в голову. А все знали, что он контужен на войне, и замерли от страха. Но Иван Дмитрич, рыцарь, только скорчился от боли и не выкрикнул ничего, кроме краткого: «КОЛ»! Света приходила в себя и ни одной отметке не радовалась больше, чем этому колу.

Преданность Ивана Дмитриевича идее нашего оздоровления обрела наглядность по картинке из моего окна. Идут экзамены на аттестат зрелости, но каждое утро моя подруга Лора Гильман вслед за Иваном круг за кругом бежит всё по тому же школьному двору: иначе аттестат не получишь. Сверхзадача Ивана сравнима с обретением второй скорости для выхода в космос: Лорке вменялось при беге перейти с полной ступни на носочки – тут она и обломала нашего рыцаря.

Опять я опустилась до среднего образования. Вперед, вперёд!

Итак, зачет по физкультуре получен, и я опять студентка. Во-первых, 16—24. Крутой амфитеатр, где нас ожидали приключения не только научные.

Наша сто четвертая

Но начиналось все в группе. Думаю, что Промысел, он же Геном, вел меня безошибочно. Все старшие классы я ненавидела школу (если дистрофик может ненавидеть). Даже на выпускной вечер не пошла: сходила, получила аттестат и пошла домой.

Чтобы этот яд рассосался, нужна была веселая компания, – и вот она, наша 104 —я группа.

Десять минут до контрольной. Пыль стоит столбом. Сухая тряпка от каждого удара рукой и даже ногой испускает, как чернила морское чудище, меловой шлейф. Наконец, от меткого удара баскетболиста Малинина она зависает на прямоугольнике лампы. Но в это время Лена Артемьева встала на подоконник, что не просто при ее тогда еще минимальном весе в 120 кг, и размахивает портфелем Гали Лапенковой. Никто не вмешивается, понимая, что это конец разборки двух задушевных подруг.

Итак, Лена выкрикивает в угаре шантажа: «Выкину!!». Галя тоже не многословна, не форсируя голос: «не выкинешь». Такая баттл. Лена замахивается, и портфель улетает в космос, ведь мы на тринадцатом, соответствующем 17-му в общежитии. Никто не знает, где он приземлится.

Преподаватель входит в аудиторию, как в спортивный зал. Все потные, красные, но дело есть дело: подруга дает Лапенковой бумагу и ручку, контрольная пошла.

После занятий все в читалке на четырнадцатом этаже, но скоро наш народ рассеивается. Остается Захар и его протеже Лена Артемьева. Галя ушла хлопотать о портфеле. Лена читает лекцию, Захар заканчивает задачки. Лена в ступоре непонимания уже четвертый раз подходит к стене и гулко стучит в нее головой. Никто не реагирует, да это и не спектакль, это желание понять. Не подумайте, что Елена Юрьевна не кончила МГУ с нами. Наоборот, она первая с курса через год после окончания защитила кандидатскую, но не на мехмате, а среди психологов, научив их обсчитывать связи движения руки с импульсами головного мозга (или что-то подобное). У Лены в жизни было много больших успехов, и гул стены от ударов ее головы предвещал их, хотя трагического было не меньше: докторскую диссертацию она защитила уже после ампутации двух ног.

Нам подруги казались несовместимыми по характеру: Лена – дитя природы, вечно на большой скорости, как слоник, вообразивший, что он не больше тигренка, и замедленная рыжая блондинка Галя. Галя всегда говорила и делала только правильные вещи, угрызая всю группу, если мы решили сбежать, например, с физики, к которой относились почти также пренебрежительно, как к философии Маркса и Ленина

Нас не волновали политика, экономика, другие страны и континенты. Когда я уже начала работать в ВУЗе, один наш преподаватель, поклонник Сибелиуса, как-то высказал свое мнение:

«Америка – совокупность людей, вчера еще живших на деревьях. Они физически быстры и выносливы. Ловко срывают плоды с верхних веток пальм. Старушка Англия и другие европейцы, открыв рты, смотрят вверх и ждут, когда Америка подарит им кокос».

Вспоминая картины, нарисованные Воннегутом, я, напротив, представляю американцев братьями, по крайней мере, по жидкому оружию. Ведь покинув дерево, опохмелиться надо.

И цари у них такие же, как у нас. Вот американский царь в своем дневнике на всю Европу про глобализацию сказал: «Французов, – говорит, – жалко. Они такие нежные. Немцев жалко, они такие доверчивые. А скандинавов как жалко, они такие хрупкие, выдумщики. Выдумали Социалистическую Монархию и живут, живут. Или Монархический Социализм? Надо будет справиться. Итальянцев не жалко. Они такие же, как мы, мусорные люди. Римскую империю пережили и эту переживут. А еще испанцы. А греки? Господи, что же всех так жалко?» – И царь вытер скупую мужскую слезу.