1794
- -
- 100%
- +
Он принял нас довольно неприветливо. На странном островном диалекте, где шведские и английские слова приправлены простейшими французскими ругательствами, он объяснил, что свободных комнат нет. И лишь после долгих уговоров согласился поселить нас в маленькой каморке, но только за дополнительную плату. И наскоро объяснил, на какие услуги мы можем рассчитывать на случай неизбежной, по его мнению, лихорадки. Можете нанять служанку. Вода, жидкий суп, ром.
Последние слова он произнес с ухмылкой, достал бутылку рома и налил три стакана – обмыть сделку. Напиток поначалу показался мне отвратительным. Но, чтобы не выглядеть желторотым юнцом, я переборол себя и сделал несколько глотков. Почувствовал сладковатый привкус тростниковой патоки и араки – не так уж плохо, особенно если развести водой. А самое главное – беспричинная тревога, мучившая меня с первого шага на острове, растворилась и исчезла. Я даже не заметил, в какой момент. Впрочем, тревога была, скорее всего, не такой уж беспричинной – все, что я видел вокруг, казалось непривычным и угрожающим.
Рассвет и сумерки на этих широтах – понятия весьма относительные. А точнее сказать, они попросту отсутствуют. Ночной мрак падает за несколько секунд, будто кто-то набрасывает на остров покрывало. Темень непроглядная, даже не верится, что где-то есть солнечный свет. Но утром так же мгновенно, будто выпрыгивает из-за горизонта, появляется солнце и нещадно жарит весь день.
В первый же вечер, кое-как распаковав наши вещи, мы решили прогуляться, осмотреть Густавию поподробнее – но какое там! Едва открыли дверь, погрузились в такую тьму, что собственной руки не видно. Выйдешь – тут же заблудишься. Азарт первооткрывателей мгновенно прошел, и мы сообразили, что очень голодны.
В обеденном зале постоялого двора, если его позволено так называть, происходило нечто странное. В середине комнаты выгорожена посыпанная песком круглая площадка. К ней подходили и подходили люди с улицы, так что в конце концов площадку окружили так, что стало невозможно разглядеть, что там происходит. У некоторых в руках были большие клетки. Нам принесли вареное мясо и хлеб. Мы быстро поели, оглядываясь и пытаясь сообразить, что к чему. Тем временем то в одном, то в другом конце комнаты возникало оживленное движение, слышался звон монет. Люди отходили, сжимая в руке крошечные билетики, и проталкивались к площадке. Мы тоже подошли поближе. Не встав на цыпочки, разглядеть происходящее было невозможно.
На арену вынесли двух петухов. Их подтащили друг к другу намного ближе, чем они сами того хотели, – это было понятно, потому что красивые птицы отчаянно отбивались. Но деваться некуда, и петухи принялись, хлопая крыльями, наскакивать друг на друга. Я разглядел показавшуюся мне отвратительной подробность: к их шпорам нитками примотаны маленькие тускло поблескивающие лезвия. Буквально через минуту одному из петухов удалось распотрошить брюшко соперника так, что начали вываливаться внутренности. Побежденный, судорожно дергая лапами, упал на спину, а поставившие на победителя побежали получать выигрыш. На площадке появилась следующая пара, и так продолжалось довольно долго. По обе стороны входной калитки росли сугробы мертвых птиц.
В помещении стало очень тесно. Пробраться к выходу не было никакой возможности, так что мы предпочли стоять на месте и вскоре стали свидетелями нарастающей ссоры. Какой-то дядька, выпивший, очевидно, куда больше, чем позволял его организм, требовал назад деньги от букмекера, давшего ему неправильный совет. За обманщика заступился здоровенный детина, наверняка состоящий у жуликоватого букмекера в охранниках. Он был тоже изрядно пьян, но размеры его были таковы, что не оставляли сопернику никаких шансов. Скандалист получил несколько здоровенных затрещин, но не успокоился. Он вытащил из-за голенища нож, бросился на обидчика и полоснул. Очевидно, рана была не особенно серьезной, но гигант пришел в ярость. Для начала он ударил противника ногой в пах, затем последовал удар кулаком в висок, а когда тот, оглушенный, свалился на пол, сел на него верхом и продолжал молотить по физиономии.
Полюбовавшись зрелищем, работодатель хлопнул детину по плечу – видимо, посчитал, что достаточно. Тот неохотно поднялся и ушел – должно быть, перевязать рану. Толпа неохотно расступилась – береженого Бог бережет. Только когда победитель встал, мы увидели лицо избитого – оно было неузнаваемо. Челюсть вывихнута, вместо глаз – кровавые лужи, нос – бесформенный комок с торчащими осколками кости. Дэвис протолкался к избитому, прислушался к неровному, булькающему дыханию и пожал плечами. После чего бросил на окружающих многозначительный взгляд. Те как по команде отвернулись, а он, не торопясь, закрыл широкой ладонью рот и нос. Несчастный начал было дергаться, но Дэвис терпеливо ждал, пока жертва не перестала сучить пятками по полу.
– Добро пожаловать в Бартелеми, ребятки, – Дэвис внимательно глянул на нас и неожиданно подмигнул. Его помощники взвалили труп на петушиные тушки. – Понравилось представление? Имейте в виду: каждую вторую неделю собачьи бои, а каждую третью – негритянские.
Наконец нам удалось протолкаться к выходу. Последнее, что мы заметили, – один из слуг Дэвиса кончиком ножа выкорчевывал изо рта покойника золотой зуб.
Никто не возражал.
В ту ночь я долго не мог заснуть. Не только из-за жары и укусов неизвестных насекомых, в изобилии летающих и ползающих в нашей каморке. У этих тварей, казалось, и в мыслях не было ничего другого, чем цапнуть меня в незащищенное место.
Здесь, в этом диком и, честно говоря, страшноватом городе, тоска по Линнее Шарлотте была почти невыносимой.
На следующий утро мы пошли искать Сэмюеля Фальберга. Это оказалось делом нетрудным – мы застали его дома в превосходном настроении. Он только что позавтракал и любезно предложил нам остатки кофе.
Мы разговорились. Фальбергу на вид лет тридцать-сорок, но он совершенно не растерял юношескую живость. Оказалось, медицинская наука вовсе не исчерпывала его богатых и разнообразных знаний островной жизни. Он прибыл сюда одним из первых шведов-колонистов на «Спренгтпортене»[10] – почти сразу после покупки острова у французов, и даже принимал участие в строительстве и планировке города.
– Хвастаться особенно нечем, сами видите, – подытожил доктор короткое вступление. – Здесь в движении такие, знаете ли, силы… ни лотом, ни линейкой не измерить.
Я решился и рассказал про виденную накануне сцену в таверне.
– В пабе, – поправил меня Фальберг с усмешкой. – Ничего удивительного… Пойдемте, мне надо навестить кое-кого из пациентов. Буду рассказывать по дороге.
Мы вышли на улицу, и он несколько раз помахал ладонью у лица, будто старался отогнать раскаленный воздух.
– Когда мы, пионеры, прибыли сюда, остров был почти необитаемым. Чтобы первая в шведской истории колония приносила хоть какой-то доход, ее нужно было заселять как можно быстрее. Объявили, что отныне остров принадлежит шведскому королевству и, само собой, подчиняется шведским и только шведским законам. И что же за этим последовало? А вот что: все, кто скрывался от карающей руки правосудия в других странах, получили шанс на новую сдачу из новой колоды. Воры, пираты и убийцы прибывали сюда en masse. Воры, пираты и убийцы – вот три кита, на которых покоится наш остров. Тому, кто хотя бы примерно знает, как перевязать рану и вправить вывих, работы здесь по горло. И кого мне за это благодарить? Дьявола?
Я с трудом улучил момент, чтобы вклиниться в его монолог, и рассказал, что слышал его имя еще дома, в Тре Русур, – от домашнего учителя. Ему это заметно польстило и послужило поводом для целой лекции. С его слов, остров представляет огромный научный интерес – как для геологов, так и для зоологов и ботаников.
Мимо прошла женщина с корзиной фруктов на голове. Я удивился – она даже не придерживала ее руками! Сравнительно светлокожая, намного светлее, чем все, попадавшиеся нам по дороге. Я проводил ее взглядом и посмотрел на нашего гида. Он понял мой немой вопрос и улыбнулся.
– Многие европейцы предпочитают цветных любовниц, – сказал Фальберг, как мне показалось, несколько смущенно, будто открывал какую-то не особо приличную тайну. – Конечно, шведскому Бартелеми всего десять лет, но до нас здесь бывали и англичане, и голландцы. Веками. Так что плодов их любвеобилия на острове довольно много. И у каждого свое название, – он начал загибать пальцы. – Потомки негритянки и белого мужчины называются мулаты. Если негритянка рожает от мулата, ребенок называется самбо, иногда кадре. А ребенок белого и мулатки, или наоборот, мулата и белой – это метис. Метиска с белым поскорее зачинает квартерона, или мамблу. А уж у отпрысков мамблу и белых негритянская кровь разведена настолько, что и не угадаешь.
– Скажите, господин Фальберг, – впервые нарушил молчание Юхан Аксель. – Мы, конечно, мало что успели повидать… но непохоже, чтобы остров отличался завидным плодородием. Солевые бассейны там, у моря, вряд ли приносят большой доход. Чем же живут здесь люди?
Странно – этот простой вопрос не то чтобы застал Фальберга врасплох, но заставил задуматься.
– Если Багге еще не просветил вас на этот счет, лучше спросите у него… в общем, наберитесь терпения.
И пообещал на прощание – если свалит лихорадка, он обязательно нас навестит.
Лихорадка настигла нас в тот же вечер. Юхана Акселя внезапно начал трясти озноб, да такой, что зуб на зуб не попадал. Несмотря на изрядную жару, он никак не мог согреться. Я нахлобучил на него всю нашу зимнюю одежду. А через пару часов пришла и моя очередь.
9
Я почти не помню следующие дни. Мы оба, Юхан Аксель и я, лежали пластом в постели, то задыхаясь от жара, то дергаясь в ознобе. Цветная служанка Дэвиса время от времени приносила кастрюлю бульона с плавающими в нем кусочками хлеба и кормила нас с ложки. Еда в организме не удерживалась: проглотив пару ложек, я сгибался в три погибели над ночным горшком в приступе мучительной рвоты. Иногда спазмы были так сильны, что я промахивался, часть рвотных масс попадала на пол, и вокруг лужицы тут же собирались на пир жуки и другие странные на вид насекомые – наверное, единственные на всей планете существа, кому моя болезнь шла на пользу. Несколько дней я был как в тумане; смутно помню какие-то лица: служанка, Фальберг, кабатчик Дэвис, Юхан Аксель – то ли наяву, то ли нет.
Свирепые ознобы никак не удавалось унять, и я утешал себя мыслью, что скоро все кончится, ручеек моей жизни иссякнет и наступит вечный покой. На койке рядом, с трудом шевеля губами, бредил Юхан Аксель. То и дело возникали видения, и я уже не мог, да и не старался отличить их от реальности. Возникающие в мозгу картины сменяли друг друга в случайном порядке, как в волшебном фонаре; они не признавали ни географии, ни хронологии.
И каждый раз застревали на поцелуе Линнеи Шарлотты, главном событии моей еще очень короткой жизни. Все остальное блекло и выцветало, и я непрерывно клялся сделать все, чтобы повторить этот чарующий миг и призывал на помощь все тайные силы, управляющие миром. Помню, мне было совершенно все равно, что это за силы: добрые или злые.
Следующее воспоминание: яркий свет и неизвестно откуда взявшийся ветер. Я открыл глаза. У моей койки стоял Сэмюель Фальберг. Он довольно улыбался, придерживая рукой раму открытого окна.
– Ну что ж, Эрик, кризис миновал. Дело пошло к выздоровлению. Добро пожаловать в мир живых.
Я с трудом повернул голову. Койка рядом была пуста и застелена.
– А Юхан Аксель? Неужели…
– Нет-нет, – Фальберг поднял ладонь. – Из вас двоих у юного господина Шильдта конституция оказалось покрепче. Он уже четыре дня как на ногах. Здоров, можно сказать. Достаточно здоров, чтобы начать службу. Вы тоже скоро поправитесь, только вам нужно отъесться. Вы и так полнотой не могли похвастаться, а сейчас – кожа да кости. Служить можете разве что препаратом в анатомическом театре.
После полудня я, хоть и не без труда, встал – впервые за две недели, как мне сказали. Добрел до берега и долго отдыхал, сидя с одеялом на плечах и машинально пересыпая горячий, шелковистый песок.
Внезапно рука моя на что-то наткнулась. Камешек. Вроде бы камень как камень, но я никогда не видел подобных камней. Странный, неправильной формы, больше похож на обломок сучка. Опалового цвета, с необычными углублениями. Моих познаний было явно недостаточно, чтобы определить, что это за камень. Я вспомнил данное Лундстрёму обещание – прихватить с собой как можно больше тропических курьезов.
Несколько минут спустя за мной пришел обеспокоенный Юхан Аксель. Я положил камень в карман.
Уже через пару дней я почувствовал себя достаточно окрепшим. Отскреб многодневный загустевший пот, надел чистую одежду, которая оказалась изрядно велика, и предстал перед губернатором Багге. Он поздравил меня с выздоровлением и покачал головой с таким выражением, будто хотел добавить: «Не ожидал, не ожидал».
– Если вы такой же сообразительный, как ваш родственник, польза для острова несомненна.
Оказывается, Юхану Акселю уже поручили вести нотариальные записи, но мне, по причине юного возраста, как выразился губернатор, он предложил попробовать себя в разных ипостасях. Я хотел было возразить – что вы, я только выгляжу моложе из-за хрупкого сложения, Юхан Аксель всего на год старше, и я вполне могу справиться с любой работой… Хотел возразить – и не возразил. Прикусил язык.
– Для начала вы с Шильдтом проверите груз на только что прибывшем корабле. Господин Шильдт уже знает, как это делается.
Получалось так, что я внезапно оказался подручным Юхана Акселя. Меня это немного обидело, и всю дорогу до Каренаген мы прошли молча. Ему, похоже, тоже было не по себе, кузен явно чувствовал себя не в своей тарелке.
– Эрик, – сказал он примирительно. – Пока ты болел, я довольно много узнал про жизнь в колонии. Я уже был на таком же корабле пару дней назад… Не знаю, как тебе сказать… сам посмотришь. Лучше один раз увидеть, чем десять раз услышать. Но советую – держи себя в руках. Обещаешь?
Я мрачно кивнул. Уже второй раз за день я почувствовал себя ребенком, которому прочитали незаслуженную нотацию.
Мы спустились в длинную шлюпку, уселись спина к спине на корме, и гребцы оттолкнули лодку. Прибой был нешуточный, лодку качало, и наши лопатки то и дело соприкасались, словно море подталкивало нас к примирению, хотя никто ни с кем не ссорился. Чем дальше от берега, тем море становилось спокойнее. Мы обогнули мыс, и я увидел стоящий на рейде корабль. По мере приближения все сильнее становился странный и неприятный запах над водой. Юхан Аксель прижал к лицу носовой платок, сам я старался дышать ртом, а гребцы словно бы ничего не замечали. Мы подошли бортом к трапу, и у меня уже не было сомнений – запах исходил вовсе не от гниющих водорослей, как я подумал. Вонял сам корабль. Что же за груз мы должны инспектировать?
Капитан встретил нас на борту и представился: Джонс, имени я не расслышал. Разговор шел на английском, Юхан Аксель делал какие-то пометки в своих бумагах.
– Хотите осмотреть груз?
Мой кузен утвердительно кивнул, и капитан подошел к квадратному возвышению на палубе и открыл люк в трюм.
– Ради нас обоих, сохраняй спокойствие, – шепнул Юхан Аксель и сжал мне запястье.
В трюме запах был так силен, что, казалось, обрел физический облик, как дым от очага или туман. Я сделал тщетную попытку отогнать его, помахал рукой перед носом, но никакого успеха, разумеется, не достиг и опасливо заглянул в трюм. Подошедший матрос заметил мои колебания, сделал приглашающий жест и исчез в люке. Я последовал за ним. Мы начали спускаться по лестнице. Примерно на середине матрос остановился и зажег фонарь. Несмотря на жуткую жару, я похолодел: из темноты на меня смотрели сотни человеческих глаз. Не знаю, о чем меня пытался предупредить Юхан Аксель, но даже в страшном сне я не представлял, что увижу пересекший океан ад.
Они лежали на трюмном настиле рядами, голые, прикованные друг к другу ржавыми цепями. И между рядами тоже, под углом, – старались, видно, использовать каждый дюйм. Мужчины, женщины и дети, втиснутые в пространство высотой не больше трех-четырех футов высоты. Тела блестели от пота, люди лежали в собственных испражнениях, лужах кровавой рвоты и покачивающихся озер мочи, взбитой качкой в неоседающую пену. Среди них были и умершие – те лежали лицом вниз. Мухи жужжали так, что жалобные стоны были почти не слышны. К тому же их заглушал глухой звон цепей.
Но самое страшное – глаза. Эти глаза я не забуду никогда. Глаза, полные свирепой жаждой мести за каждый удар, за каждое унижение, которым их подвергают. Но еще хуже другие – равнодушные, ничего не выражающие, как у животных. Не надо особой проницательности, чтобы понять: души этих людей мертвы.
Дальше – больше. Оказалось, трюм разделен на несколько этажей. Мы были в самом верхнем, под нами еще один, а там еще бог знает сколько. Оттуда, снизу, глухо доносились стоны и сдавленные крики на незнакомом мне языке. Я подумал, что там еще хуже – вниз наверняка стекают все нечистоты через щелястые, наспех сооруженные дощатые настилы.
– Каждый взрослый негр, – назидательно сказал матрос, будто не замечая, что я близок к обмороку и держусь на ногах только потому, что ухватился за свисающий откуда-то обрывок каната, – каждый, ну… мужчина, значит, занимает пространство шесть футов на полтора. Женщины пять на полтора, дети – четыре на один. Так мы грузим в среднем пятьсот рабов. Их свои же продают. – Он заметил мой полный ужаса взгляд, пожал плечами и ответил на невысказанный вопрос: – За стеклянные шарики.
Я в панике начал карабкаться по довольно крутой, небрежно сколоченной лестнице. Джонс, увидев, в каком я состоянии, весело захохотал, уперши руки в бока. Потом повернулся к Юхану Акселю.
– Итак? Каков нынче курс? Что скажете о ценах?
Юхан Аксель начал сыпать цифрами. Джонс стоял, глядя в небо и шевеля губами, – видно, производил в уме какие-то сложные вычисления. В конце концов он посмотрел на моего кузена и расплылся в довольной улыбке.
Я не выдержал, бросился к релингу и меня начало выворачивать наизнанку. Чудом не заблевал шлюпку, на которой мы прибыли.
– Вы должны извинить его, – спокойно произнес Юхан Аксель, – он долго лежал в лихорадке и еще не со всем здоров.
По пути на берег он обнял меня за плечи – я никак не мог унять озноб, хотя солнце палило вовсю.
– Ты справился отлично, Эрик, – сказал он. – Куда лучше, чем я. Я свалился без чувств. Багге поспешил объяснить мой обморок солнечным ударом. – Юхан Аксель поднял голову и глубоко вдохнул свежий, солоноватый, пахнущий йодом морской воздух. – Это и есть главная тайна Бартелеми. Самый крупный рынок рабов на Антильских островах – представь только, рынок рабов на шведской земле… Здесь свободная зона, продавец не платит пошлин, а покупатель… покупатель платит минимальный налог на экспорт. Сейчас дела идут особенно хорошо. Англичане объявили войну Франции, голландцы у них в союзниках. Все перессорились, и теперь шведский остров – единственная нейтральная зона в Вест-Индии. Работорговцам с африканского берега больше и пристать некуда.
10
Таково было мое первое знакомство с мрачными тайнами Бартелеми. Мог бы догадаться и раньше, но так со мной почти всегда: чтобы что-то понять, мне нужно больше времени, чем другим. Я почти уверен – Юхан Аксель догадался раньше, или, может, предполагал что-то в этом роде. Он был лучше подготовлен. Ему оказалось легче приспособиться к царящим на острове порядкам. Но для меня увиденное стало настоящим испытанием. Все тяжелее стало выдерживать взгляды цветных обитателей Густавии. Только маленькая горстка из них была выкуплена и пользовалась относительной свободой. Остальные же состоят в рабстве у людей с более светлой кожей. И почему эти несчастные должны относиться ко мне лучше, чем к другим поработителям?
Страх, отвращение и ненависть под белозубой маской показной услужливости.
Очень скоро стало ясно: я почти не пригоден ни к какой государственной службе. Я, конечно, и так знал, что с цифрами у меня дело обстоит так себе. Никакой неожиданности, но остров словно бы лишил меня и прочих, пусть скромных, дарований. Талантом лицедейства я обделен, поэтому Багге и его подручные быстро поняли мотивы моих поступков. По их мнению, я чересчур чувствителен, а чересчур чувствительные особы доверия не заслуживают. В любую минуту у такого человека чувства могут возобладать над разумом, и неизвестно, чего от него ждать.
Меня стали сторониться. Двери закрывались перед носом. Едва я появлялся, разговоры замолкали. Наконец мне нашли работу – думаю, с целью побороть мою излишнюю сентиментальность. Мне поручили вести протокол исполнения наказаний и подсчитывать, не занизил или не превысил ли профос[11] количество ударов кнутом.
– Арифметику, конечно, не назовешь сильной стороной господина Тре Русур, но, думаю, палочки на бумаге… с этим-то вы наверняка справитесь.
Не особенно понимая, что меня ждет, я взял бумагу и письменные принадлежности и отправился в форт на холме с северной стороны залива. Немного задержался, и меня уже с нетерпением ждали. На площадке стояли пушки, обращенные к входу в Каренаген, – как я уже писал, на случай пиратского нападения. Вид на залив отсюда, с высоты, был головокружительно красив. Даже Густавия на расстоянии казалась довольно привлекательной. Рядом с пушками стояла небольшая группа людей и несколько солдат гарнизона в выцветших под тропическим солнцем мундирах.
Распорядитель достал карманные часы, покачал головой и бросил на меня многозначительный взгляд – нельзя было более демонстративно выразить недовольство моим опозданием. Я ожидал выговора, но ему было не до меня. Два солдата вели чернокожую женщину. Я употребил неверное слово – «вели». Они не вели ее, а волокли, она бессильно повисла у них на руках. Грязные тряпки едва прикрывают тело, истощена так, что ребра можно пересчитать. И… о Боже! Она беременна! Мало того – судя по размеру живота, может родить со дня на день.
По земле змеилась связка кожаных ремней, привязанных к колесу пушечного лафета, а примерно в восьми локтях от пушки в землю были вкопаны два столба, с которых свисали такие же ремни. Солдаты подтащили женщину к этому импровизированному эшафоту. К ним подошел хорошо одетый белый человек и начал что-то горячо объяснять на таком гортанном французском, что я почти ничего не понял. Сообразил только, что хозяин рабыни просит о снисхождении и ссылается на ее состояние. Разговор закончился тем, что распорядитель сделал знак двоим солдатам, объяснил им что-то, и те начали копать яму в песке на полпути между пушкой и столбами. Хозяин заметил мою растерянность, подошел ко мне и представился:
– Дюра.
На своем неокрепшем французском я попросил объяснить, что это за яма. Он рассмеялся и одобрительно хлопнул меня по плечу – видно, молодость моя и наивность привели его в хорошее настроение.
– Вам, как я вижу, все здесь в новинку. Попробую объяснить. Рабы очень отличаются по стоимости. Самые дешевые – с берегов Гвинеи. Не понимают язык. Вообще ничего не понимают, их приходится учить, как говорят, с нуля. К тому же как только начинают вспоминать прежнюю жизнь, становятся вообще ни к чему не пригодны. А рабы-креолы намного дороже. Они родились здесь, они всосали рабство с молоком матери. Послушные, крепкие, знающие… – Он даже зажмурил глаза от удовольствия – видно, представил креольского раба.
Я пожал плечами – все эти сведения, может, и важны, но не имеют никакого отношения к моему вопросу.
– Неужели не понимаете? В ее животе двадцать моит чистой прибыли! Этот ребенок стоит вдвое дороже привозного раба, и я вовсе не хочу, чтобы он пострадал.
– А яма-то зачем?
– Господи, для пуза же! Для ее пуза! Неужто не сообразил?
Тем временем стражники заставили женщину встать на колени, сорвали с нее одежду, если можно так назвать грязные тряпки, и уложили на землю, втиснув казавшийся теперь особенно огромным живот в вырытую яму. Руки скрутили ремнем и закрепили к колесу лафета. Ноги широко развели, и привязали к столбам. Тело бедняги растянули так, что она едва не висела над землей. Женщина тихо, почти неслышно, плакала.
– Рабыня Антуанетта трижды продавала товары на улице после наступления темноты, зная про запрещение. Тридцать кнутов.
Профос был тоже чернокожий. Он стянул через голову рубаху и завязал ее рукавами на поясе. Кнут из плетеной кожи, семь локтей, не меньше.
Мы отошли на безопасное расстояние, и он приступил к экзекуции. Между каменными стенам форта заметалось эхо, как от пистолетных выстрелов. За каждым следовал истошный крик истязуемой, а на спине и ягодицах вспухали сочащиеся кровью багровые полосы. Я с ужасом заметил – у нее отошли воды. Мутная жидкость, булькая, стекала в вырытую для живота яму.