Богомол

© Юрий Наумов, 2026

ISBN 978-5-0069-7104-2

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Предстояла бессонная ночь – нужно было принять тринадцать ящиков золота и отправиться на восток. В сумерках наш бронепоезд причалил к погрузочной платформе. Хлестал дождь вперемешку со снегом, вдалеке под фонарями лоснился чёрный перрон. Скверная погода стоит уже несколько дней, с тех пор как за окраинами Омска замаячили в степи красные дозоры. Мы отступаем, всё дальше падая в сибирскую пустоту, и в эти серые октябрьские дни город предался трём занятиям: молитве, пьянству и бегству.

Последний вечер в Омске я провёл с друзьями в ресторане «Европа». Переполненный зал ходил ходуном, словно трюм попавшей в качку галеры. В мутно-хрустальном сумраке томно рыдали сирены, слуги Аида в крахмальных передниках меняли забвение на серебро, и ночь плавно скользила вниз по течению Стикса, пока кто-то в нашей компании не бросил фразу, что эта тьма – всего лишь испорченный свет, Солнце обязательно вернётся и мы будем счастливы как никогда раньше.

Эта мысль обратила коньяк в воду. Мы поняли, что сидим трезвые после всего выпитого, отгородясь от окружающего буйного фатализма верой в чудо и, стало быть, плывём против течения. Надо было срочно менять обстановку, я предложил поехать в покерный клуб. Мы отпустили гетер и уже надели бушлаты, когда в тропический зеркальный вестибюль вбежал запыхавшийся официант и пригласил меня к телефону. Так закончился мой отпуск.

Генерал Бикреев ждал в машине. Чёрный «Руссо-Балт» тронулся с места и покатил в хмурый, посечённый мокрым снегом предутренний город.

Ехали молча, остановились на берегу Иртыша. Бикреев откинулся на спинку сидения, наблюдая сквозь ветровое стекло, как волны накатывают на берег.

– Я только что из Ставки, ― сказал он. ― Решение принято, Омск отдаём без боя. Всё управление перемещается в Иркутск.

– Из огня да в полымя?

– Мне не удалось убедить Колчака, что лучше перебраться в Читу, и главное – что при его перемещении надлежит использовать фальшивый флаг. Всё впустую, адмирал оставит себе свой парадный мундир. Однако это лишь полбеды. Эвакуация пойдёт по железной дороге, впереди – почти три тысячи вёрст. Десятки эшелонов, хаос, диверсии. При этом дорогу до Иркутска держат чехи, готовые прикончить любого за лопату угля, лишь бы вывезти своё барахло.

– Значит, финал.

Бикреев раскрыл портсигар, предложил папиросу.

– Тебе лучше уехать, пока всё более-менее тихо. Доставишь в Иркутск посылку – небольшую партию золота для атамана Семёнова. Начальником в этом рейсе будет некто Счёткин, чиновник из минфина. Он настоял, чтобы за охрану отвечал капитан Безсонов, наш челябинский герой.

Бикреев усмехнулся. Капитан Безсонов – моя легенда, достаточно надёжная, если так можно сказать о легенде. Она не пострадала даже после того как в события вмешалась военная случайность и газеты назначили меня героем, хорошо ещё, не опубликовали мой портрет.

– Счёткин работает на одну частную разведку, – продолжал Бикреев. – В пятом году он проходил по делу о махинациях в особо крупных, как свидетель. В феврале семнадцатого был арестован за измену, но, сам понимаешь, революция.

– А я уж думал выспаться в дороге.

– На сон тебе – пара часов, погрузка начнётся вечером. Поезд уже готов, тот самый. В Иркутске он должен перейти в распоряжение барона Унгерна.

– Команда тоже собрана?

– Молодёжь, необстрелянные.

– А что наши курьеры?

Бикреев нахмурил брови, потушил папиросу.

– Как ты знаешь, мы продаём на Запад драгоценности из нашего государственного запаса, покупаем оружие и прочее. Компания Ле Бирс вызвалась купить у нас бриллианты. Из Лондона приехали несколько оценщиков. Заключением контракта с нашей стороны занимался Счёткин, со стороны Ле Бирс ― лорд Хаддиган. По каждому вопросу он бегал советоваться к своей молодой жене Мэри. Для британской леди у неё довольно экзотическая внешность; Хаддиган говорил на фуршете в министерстве, что она дочь английского офицера и китайской аристократки. Я попросил кое-кого помочь с информацией о леди Мэри.

Я знал, о ком он говорит. В военной разведке большевиков работает один наш старый знакомый. По разные стороны фронта нас развели убеждения, но есть вещи, которые объединяют монастыри самых враждующих конфессий. Бикреев мог обратиться к нему только в одном случае: столкнувшись с абсолютным злом.

– Груз сопровождали наши курьеры, – продолжал он. – В состав группы включили сотрудницу контрразведки атамана Семёнова, псевдоним ― Диана.

Бикреев раскрыл свой жёлтый портфель, вынул фотокарточку. Со снимка смотрела красивая женщина с острым цепким взглядом и жестокими, чётко очерченными губами. Лицо показалось мне знакомым.

Давным-давно, ещё студентом, я участвовал в географической экспедиции, своей первой вылазке на Восток. По пути наш караван остановился в Кяхте у купца Данилы Митрофановича Брагина. В тех краях он слыл счастливчиком: приехал в Забайкалье школьным учителем, женился на дочери богатого монгола, занялся торговлей скотом и весьма преуспел. Купеческая дочь, милая девушка с белыми лентами в волосах, крутилась подле меня вечерами, когда мы с её отцом играли на пару в бридж. Если она жива, то сейчас ей около тридцати, внешность переменилась. Не знаю, отчего мне вспомнилось её лицо.

Голос Бикреева вернул меня в настоящее.

– Партия бриллиантов была помещена в один саквояж. Во Владивосток курьеры отправились в пульмановском вагоне, его присоединили к почтовому составу. Англичане уехали днём раньше пассажирским поездом. Так вот, после их отъезда Диана была избита. Ворвались в дом, завладели документами, приковали к стене в подвале. Нападавших было трое, среди них ― женщина, очень похожая на леди Мэри. Она подменила Диану и благополучно отправилась в дорогу.

– Никто не заметил подмены?

– Её зачислили в группу по рекомендации Счёткина, никто из курьеров не знал её в лицо. Меня посвятили в курс дела постфактум, и теперь остаётся лишь констатировать, что у леди Мэри всё получилось. Она ошиблась только в одном: я поручил Диане отправлять контрольные сообщения по телеграфу с каждой крупной станции; они не поступили. Я отправил офицера в Иркутске на встречу с Дианой. Поезд прибыл в Иркутск в ночь на семнадцатое октября. Вагон отцепили, чтобы отправить дальше с другим составом: Счёткин убедил своих начальников, что эта замена нужна для секретности. ― Мы оба не удержались от ухмылки. ― Офицер приехал на станцию один, подстраховки не было. Застал на перроне женщину, похожую по описанию на Диану. В руке она несла кожаную сумку с печатью госбанка. Офицер потребовал предъявить документы, она открыла огонь. ― Бикреев покрутил головой, досадливо кривя рот. ― Сам знаешь, какой у нас кадровый голод, приходится учить людей с нуля. Мы успели взять у него показания в госпитале. По его словам, после перестрелки женщина вернулась в вагон, сумка была с ней; чехи услышали пальбу, всё оцепили. Пока наша контрразведка приехала на станцию, пока договорилась с союзниками ― вагон исчез. Полагаю, Мэри оставила бриллианты в вагоне и сбежала, надеясь вернуться позже.

– Насколько продвинулся розыск?

– Известно только, что вагон не покидал станцию в восточном направлении, хотя полной уверенности, сам понимаешь, нет. В Иркутск был направлен следователь Баштин, с ним несколько офицеров. Они пропали, четвёртые сутки не выходят на связь. Контрразведка Иркутского округа их потеряла.

– За четыре дня в Иркутске можно отыскать пропавшую Атлантиду, не то, что следователя из главного управления. Это саботаж.

– Сговор и саботаж. Баштин убит или похищен, окружная контрразведка замешана в этом деле. Без союзников, конечно, не обошлось.

– Чехи?

Бикреев поморщился:

– Им такое дело не по зубам. Если бы они решились, об этом в тот же день узнали бы их кураторы, французы, и полетели головы с плеч. Американцы и англичане тоже непричастны. На кону стоит наш золотой резерв, он достанется западным союзникам. Дело это решённое: Россия продала себя революции. Не думаю, что Западу сейчас интересна мелкая афера с камнями. Скорее всего, наша забавница Молли играет за спиной у своего начальства.

– У неё должны быть связи в красном подполье. Осталась в Иркутске, залегла на дно.

– Иркутск был её конечной целью, потому с курьерами она расправилась именно там. Бриллианты ― отвлекающий манёвр. Она пошла ва-банк: ей нужен золотой резерв. В её распоряжении всё необходимое.

– Можно захватить золото в пути, на железной дороге. Или в Иркутске, если поднять восстание. На месте леди Мэри я бы подвесил эшелоны в воздухе, заставил всех поволноваться. Потом передал золото японцам, как бы под охрану, и получил свой скромный процент.

– Пожалуй, так она и поступит. Если ей повезёт, то события повернутся самым абсурдным образом. Японцы не отдадут свою добычу. Возникнет очень плохая политическая ситуация, и точно не в нашу пользу, поскольку эмиграция неизбежна, а финансировать наше движение за границей после такого провала никто не станет. Необходимо разыскать бриллианты, покончить с Мэри. Как думаешь поступить?

– Рыться в бумагах железной дороги бесполезно: наверняка там всё чисто, только время потеряю. Арестовать начальство станции Иркутск не получится, чехи не позволят. Выход один: действовать нелегально. Первым делом взять в работу путейцев: того, кто дежурил по станции в ночь на семнадцатое, и начальника станции.

– Из этих двоих кто-то наверняка в курсе. Заодно проверишь кое-кого в Иркутске. Обрати внимание на двух персонажей. Первый ― Гамлет, спящий агент. Второй ― замначальника контрразведки фон Копф.

– Кто Гамлет?

– Мой старый подопечный, работает на телеграфе. Надёжно внедрён в местную организацию эсеров, для большевиков тоже свой. Я держу его в Иркутске на будущее, когда красные разместят там своё управление. Этих двоих проверь обязательно: предательство всегда было главной бедой государства Российского, потом уже дороги и дураки. Кстати, в Иркутске всеми делами заправляет твой старый приятель, Часов, он начальник местного гарнизона. Держись от него подальше. Меня скоро не жди, эвакуация затянется. На постоянную связь не рассчитывай, всякое может произойти. Явки, пароли и прочее получишь сегодня. Остальное расскажет Счёткин.

Я вышел у дома на Тобольской улице, где мне отвели квартиру. Прощаясь, Бикреев бросил:

– Удачи.

Это значило: дело глухое, почти безнадёжное.

В десять часов я отправился в министерство финансов. Счёткин встретил меня улыбкой до ушей, будто приказчик в лавке. Круглый, суетливый, с опиатным блеском в глазах, он то и дело перебрасывал ногу на ногу, вертя в пальцах серебряную табакерку. Его инструктаж свёлся к напыщенным рассуждениям о важности «данной поездки». Машинально кивая перепадам его интонации, я пролистал подорожные документы. Нигде не был указан получатель груза. Мой вопрос опечалил Счёткина.

– Ах, Андрей Петрович! ― проговорил он, накладывая пухлые руки себе на грудь. ― К чему вам эта информация? Давайте поступим так: вы просто доставите меня в Иркутск, а затем ― отдыхайте, приводите здоровье в порядок! Надеюсь, этот небольшой вояж доставит вам удовольствие.

Упорство финансиста раззадорило меня. Я перевёл беседу на приятные моменты дороги, от них перешёл к сибирским достопримечательностям, потом увёл собеседника в туманы этнографии и получил намёк, что получатель золота ― офицер барона Унгерна.

В кабинет вошли офицеры поездной команды: усатый казачий урядник, демонического вида мичман в бушлате и армейский поручик, белобрысый детина с печальным курляндским лицом.

– Это самые лучшие люди, ― сказал Счёткин, ― надеюсь, вы подружитесь.

Меня охватило скверное предчувствие.

* * *

Мы оставили Омск во втором часу ночи. У станции Зима пошаливают банды, а в остальном дорога чиста.

В нашем поезде три вагона, обшитых английской сталью. Первый с головы ― салон-вагон, шесть узких одноместных купе и что-то вроде кают-компании с большим столом, неувядающим фикусом и безучастно тренькающей люстрой. Второй вагон ― казарменный, с кухней и нарами для нижних чинов и локомотивной бригады, за ним ― локомотив, а следом ― багажный вагон. Спереди и сзади состав прикрывают огневые платформы с башней командного пункта, горной пушкой и дюжиной пулемётов Максима, плюс две платформы с рельсами и шпалами для срочного ремонта дороги. Против большого калибра мы едва ли продержимся, но курьерский поезд и не должен являть собою крейсер на колёсах. Короче говоря, наш поезд лёгок, быстр и неплохо вооружён. И как всякая боевая машина, он должен иметь собственное имя. Не мудрствуя лукаво, я назвал его «Арго». Днём накануне отъезда имя было начертано на его бортах.

Расставив караулы, я долго стоял в командирской башне у щитка с лампочками сигнализации. В стальную прорезь летел снег. Всё человеческое брошено позади, лишь беснуется ветреный сумрак. За городом мы сразу набрали ход, но ещё долго тянулись эшелоны на запасных путях. Некоторые уже стояли под парами, направив чёрные локомотивы на восток, и эта мрачная готовность добавляла тревоги в холод, распахнутый впереди. Вот промелькнула закутанная в серые платки старуха, таща за руку подростка в гимназическом пальто и несуразный пухлый чемодан; вот спотыкается на бегу, раскидывает тонкими лодыжками девочка, поспевая за отцом, крупным мужчиной в мокрой шубе, согнувшимся под тяжестью тюка с пожитками, где только самое нужное, последнее из домашнего тепла…

Я вернулся в купе. Нужно осмыслить информацию, полученную перед отправкой.

Из отчёта контрразведки выходило, что вагон попросту сгинул в ночи и тумане. В документах станций Иркутск и других он не значился. Начальник станции Кудимов и дежуривший в ту ночь инженер Тюленьев выразили недоумение вопросом о судьбе вагона, их отпустили домой по требованию чехов. Первым делом в Иркутске нужно встретиться с начальником станции, поговорить без свидетелей и церемоний.

Теперь об офицерах конвоя. Их было четверо, биографии чисты навылет: годы беспорочной службы в Фельдъегерском корпусе Его Величества, у каждого в Омске семья. Не похоже, чтобы в Иркутске они отправились погулять. К списку было добавлено ещё одно имя, торопливо вписанное простым карандашом: «г-жа Рихтер». Значит, она та самая сотрудница, которую подменила англичанка.

Вообще, история эта выглядит очень странно. Вломиться в дом к контрразведчику, избить его. Три года назад я сказал бы, что это лунатический бред, однако нынче такие времена, что всякая ересь возможна.

Подмена бойца конвоя. Здесь, конечно, замешан Счёткин. Ему достаточно было представить Мэри как Диану, то бишь госпожу Рихтер, и половина дела сделана. Бриллианты достаются леди Мэри, Счёткин получает свою долю и бежит из страны. Этот рейс ему понадобился, чтобы вырваться из Омска. Бикреев считает, что Мэри положила глаз на золотой резерв; значит, она сидит в Иркутске, готовит восстание; встреча Счёткина и Мэри должна случиться именно там. Но вряд ли Счёткин намерен останавливаться в Иркутске. Он взял в команду своих подельников, все ведут себя уверенно и нагло. Похоже, он собрался угнать поезд, всерьёз полагая, что я ему не помеха: штабной офицер, после ранения, разочарованный, опустошённый переменами в стране. Значит, план Счёткина расстроился, бриллианты потеряны, и он решил удовлетвориться золотом. Есть только один способ проверить эту версию: пустить события на самотёк.

Кстати о бриллиантах. Коллекция, помещённая в чёрный кожаный саквояж с монограммой жёлтого металла в виде букв «N.B.», оценена в тридцать миллионов фунтов стерлингов. Куш довольно крупный даже по меркам революций. Следовательно, в круг подозреваемых попадают все герои нашего времени: большевики, анархисты, монархисты, либералы, эсеры всех мастей, иностранные вояки, дезертиры, бандиты и местное ворьё.

Напоследок я пробежал глазами длинный, снабжённый всеми регалиями список исчезнувших камней. Коллекция состоит из бриллиантов чистой воды весом от тридцати каратов. Звезда собрания ― безупречно чистый жёлтый бриллиант октагональной формы о шестидесяти пяти гранях, весом в девяносто три карата. Он назывался «Ведьма»; в легенде было специально отмечено, что этот камень принадлежал Чингисхану. Мне известен лишь один бриллиант с таким описанием и историей. Он назывался Идоган, у монголов это слово означает как раз шаманку или ведьму. Я никогда не видел этот камень, знаю только его легенду. В мире осталось два человека, имеющих о нём представление: профессор Токийского университета Хамао Саката и я, автор этого скромного мемуара.

Придётся рассказать о себе по порядку.

* * *

Я родился в 1884 году в Петербурге, на Литейном. Бедных родителей моих я не помню – они погибли, едва мне исполнился год. Меня усыновил друг отца генерал Безсонов, мрачноватый бездетный вдовец. Я знал, что он служит в разведке, но идти по его стопам даже не думал. Это ремесло казалось мне тёмным, а счастье виделось в блестящей жизни гвардейца. Узнав о моих планах, Безсонов только пожал погонами и устроил меня в Пажеский корпус.

Мои отроческие воспоминания ярки и несколько тривиальны. Переполненные небом высокие окна, золотые вагоны дворцовых анфилад… Многие расскажут вам примерно то же. Я преуспел в атлетических занятиях и тактике. В библиотеке перечёл всё, что относилось к войне. Ночные бдения с книгами при свете свечи не прошли даром – ко мне приклеилось прозвище Богомол, от него уже не избавлюсь.

Как-то раз в летнем лагере, где мы, юные пажи, изнывали от скуки и свежего воздуха, в одном французском журнале я нашёл статью о Чингисхане. Впервые я прочёл о нем что-то хорошее, и тотчас он стал моим кумиром. Я разглядел его в степном полынном ветре, в медном сиянии скул, блеске отваги и Вечного Синего Неба. Жизнь императора монголов была загадкой, а смерть увела тайну в вечность, ведь никто не знает, где покоится его прах. Я поклялся найти его могилу.

По выпуску из Корпуса я был определён в Лейб-гвардии Финляндский полк. Мы стояли в Петербурге; дни летели быстро и легко и как бы помимо воли. Скачки, актрисы, липкие перья перепаханных душных перин, пустые, ненужные ссоры. Так я встретил майский вечер 1904 года, резко повернувший мою жизнь.

Играли в карты у полковника Виленского. На даче под Красным Селом собралось около девяти гостей. Мне проиграл молодой атташе британского посольства и, к общему изумлению, отказался платить. Впервые в жизни мне бросили обвинение в грязной игре, выход был один – поединок. Англичанин не отказался, но забегал, запаниковал, и слух обо мне как о жестоком убийце дипломатов достиг полкового начальства. К месту поединка, на берег заболоченного озера, которому никто не удосужился придумать название, он не явился. Зато приехал начальник штаба капитан Бикреев, друг отца и мой давний советчик, и прочитал мораль:

– Один модный германский писатель сказал, что для счастья мужчине необходимы две вещи: метко стрелять и знать истину. С первым ты, считай, справился. Теперь узнай второе.

Осталось только распрощаться с гвардией и пойти добровольцем на японский фронт. Отец убедил меня, что больше всего я пригожусь в качестве офицера по поручениям при штабе армии.

И вот – эшелоны, вокзалы, Байкал, и зелёные меланхоличные сопки, и ветер в лицо. В начале августа я получил командировку в Амурский казачий дивизион. Предстоял разведочный рейд по тылам японцев, меня отправили с назначенными в вылазку казаками. Под проливным дождём наша полусотня попала в засаду. Назад вернулись с пленным японским майором и свинцовыми подарками от микадо; моя порция застряла в правой ноге.

В иркутский госпиталь ко мне из Петербурга приехала невеста, Маша. Мы не были близки до этой встречи. Нас повенчали в Иркутске жёлтым октябрьским утром. Я подал в отставку, и через год после нашего возвращения в столицу у нас родился сын. Я поступил на исторический факультет, окончил его и был оставлен для получения профессорского звания. В средствах мы не нуждались – родители Маши оставили ей неплохое наследство. Я брал уроки японского языка, лама Бадарша учил меня монгольскому, и лицо Чингисхана вновь явилось мне.

Тем временем Бикреев перешёл в армейскую разведку. Я последовал за ним просто и легко, будто свернул с Фонтанки на Невский. К моим учёным занятиям прибавились разведочные курсы генштаба и новые задачи, не всегда связанные с археологией. Потом началась Великая война, и меня отправили на Восток, где я просидел до конца семнадцатого года.

Формально я числился в университете, а на деле воровал одну свою жизнь у другой, меняя науку на разведку и обратно. Стоит ли удивляться, что везение учёного осенило меня только раз. Это было в Китае, в пустыне Такла-Макан. Отправиться туда посоветовал мой учитель и друг Лао Ши, профессор университета Бэйян. Он полагал, что в селении Черчен погребена древняя библиотека, способная изменить представление Европы об истории и самом человеке.

Раскопки пошли из рук вон плохо. Дизентерия, лихорадка, заболели пять человек. Две недели мы копались в пыли и прахе, когда мне в руки попала средневековая рукопись – лист золотисто-жёлтой бумаги, сложенный в тридцать шесть сгибов. «Сказание о великом камне Идоган», так она называлась. Идоган, или удаган, – монгольское название шаманок, имеющих дело с силами природы, однако продвинуться дальше названия не удалось: текст оказался шифрованным, ничего не понять. Я отправился в Тяньцзинь к Лао Ши. Он подтвердил мою догадку: книга написана в тринадцатом веке, возможно, сразу по смерти Чингисхана. Вместе мы подобрали ключ к шифру и, прочитав пару страниц, остолбенели: рукопись подробно рассказывала о последних днях властелина Великой Степи и его мистическом алмазе.

В те самые дни в Тяньцзинь прилетела весть о большевистском перевороте. Я оставил рукопись профессору и поспешил на поезд, надеясь вернуться в Китай не позднее Рождества.

Путь в Петроград занял три недели. Холодная квартира встретила меня запиской на столе: «Андрей, жду тебя в Мариинской больнице. Несчастье. Отец».

Отца я узнал не сразу: лицо утонуло в бороде, одет в засаленный армяк, на голове – цыганского вида шапка. По его словам, Маша и наш сын Мишка попали в бандитскую перестрелку на улице. Раны были тяжёлые.

В больнице не нашлось медикаментов. Я побежал в знакомую с детства аптеку на Литейном. Свёрток с лекарствами уже оказался в моих руках, когда в зал вошли три матроса. Они жаждали морфию. Не знаю, насколько чудодейственны были мои микстуры, но когда матросы попытались их забрать, я застрелил всех троих.

Через полчаса в больницу вбежали семеро с винтовками наперевес. Отец их отвлёк, я вышел через чёрный ход и на извозчике доехал до нашей дачи на Каменном острове. Утром явился Бикреев с новыми документами. Отца арестовали, держат в «Крестах».

Вечером я вернулся в больницу. Маша умерла на рассвете, Мишка вслед за ней. Через несколько дней скончался отец.

Сороковины отметили на даче. Приехал Бикреев. Следом за ним по сумеркам подтянулись ещё четыре гостя. Кого-то я знал хорошо – например, моего старого друга Серёжу Пыльцова, кого-то хуже, но все мы были учениками одного гуру. Под утро зашёл разговор о том, как жить дальше. Бикреев сказал, что в стране начинается движение против большевиков, нужно помочь светлому делу. Так появилась «Арго» – сеть из пяти учеников генерала Бикреева.

Одним из центров сопротивления был Омск. Мне поручили внедриться в тайную офицерскую организацию.

В этот русский Каракорум с его верблюдами и ветрами я приехал в начале марта. Омск давно виделся мне третьей столицей империи – мантра «Ом» со славянским суффиксом удачно характеризует мир к востоку от Волги.

Я снял комнату неподалёку от Казачьего собора, в доме с белыми ставнями. Домом владел ротмистр Фелицын, бывший читинский жандарм. Чудом спасшись от расправы в семнадцатом году, он обосновался в Омске с молодой женой и тремя сиамскими котами. Ротмистр не настаивал на оплате, стесняясь роли домовладельца и понимая, что карманы мои пусты.

В первое время я пытался заработать частными уроками, но голодная профессура сбила цену до неприличия, и тут я вспомнил, что декреты Совнаркома не отменили покер. Самые крупные ставки делали в гостинице «Россия».

Гостиница кипела по ночам. Погоду за игорным столом делали местные шулера, убеждённые, что западнее Урала живут одни растерянные недотёпы. Моя удача стала поперёк их простой картины мира, и однажды они решили меня наказать. Блатные ходили за мной весь вечер, провожали толпой в уборную, и даже не спросили себя, зачем после игры я отказался от пролётки и пешком отправился по мосту через Омь. Им осталось только ловить пули. Вернувшись домой и, как обычно, положив револьвер на тумбочку, я заметил по взгляду Фелицына, что он всё понял. Ротмистр посоветовал сменить компанию, заметив, что на квартире его приятеля прапорщика Смеловского играют немного скромнее, зато честно. Так я получил рекомендацию в подполье.