Богомол

Смеловский сочинял стихи в манере Тиртея, столь же яростные и плохие, и под видом литературного общества сколотил военный клуб. Впервые после Японской войны я оказался в тесном кругу офицеров, но быть полностью откровенным уже не мог. Своим новым друзьям я рассказал о себе многое, умолчав лишь о том, что по роду занятий я не только учёный. Уроком послужил бывший контрразведчик, бежавший из казанской ЧК. Он исповедался о побеге на собрании подпольщиков, где проверяли новичков. Его тут же сочли агентом красных и по-тихому, на всякий случай, закололи. Так я встретил те шальные весенние дни, когда пленные чехи подняли мятеж на железной дороге и вспыхнула Внутренняя война.

Со Смеловским и Фелицыным я отправился в Самару к полковнику Каппелю. Мы немного побегали с винтовками по хазарским полям. Вскоре большевики отдали нам Казань с хранившимся в местном банке имперским золотым запасом. В городе меня нашёл Бикреев. Как всегда, он был информирован от и до, формально оставаясь преподавателем военной академии. Потом власть в Омске захватил Колчак, и меня пригласили в Огенквар-21 – там отчаянно не хватало кадров.

После назначения я отправился на Восток. В разъездах прошёл почти год. Тем временем Колчак уволил прежнего начальника разведки с его фантазиями вместо информации, пост занял сухарь и прагматик Бикреев. В сентябре девятнадцатого года я получил приказ вернуться в Россию и наладить сообщение с нашей агентурой за линией фронта, в войсках большевиков.

Первым делом я наведался в Челябинск. В штабе Пятой армии работал агент Соловей – Серёжа Пыльцов. Он молчал уже месяц, отправленные к нему связные пропали без вести. Я заглянул в его роскошную холостяцкую квартиру поздним дождливым вечером; Серёжа только что выпроводил яйцеголового комиссара в дымчатых очках, задушевно обращаясь к нему «товарищ Грызоватый».

Мы выпили за встречу. Серёжа, обладавший превосходным драматическим тенором, сел за рояль и исполнил арию Германа – «Что наша жизнь? Игра!». Повеяло ностальгией: когда-то он использовал арию как знак, что надо срочно вязать клиента. На звуки рояля заглянула соседка, миловидная щебетунья лет двадцати. Мы пили и танцевали, и вдруг меня пронзило необъяснимое сомнение. Я не верил ей, не верил Пыльцову, наша вечеринка казалась спектаклем. Когда гостья ушла, я понял: ария Германа – сигнал о появлении связного из-за линии фронта. Соседка уже позвонила в ЧК, Пыльцов попытается меня задержать.

Нет ничего хуже, чем когда друзья заставляют выбирать между предательством и долгой мучительной смертью. Я выбрал третье. Он не мучился. В потайном сейфе Пыльцов хранил списки нашего подполья в Челябинске. Десять фамилий были перечёркнуты красным карандашом с пометкой «сделано» и датой ареста – он сдавал наших людей экономно, по одному, будто выгадывал время.

Лишь на пару минут я разминулся с группой захвата, подкатившей на грузовике к парадной. Когда дошёл до вокзала, всё уже было оцеплено, по городу рассыпались патрули. Оставалось только залечь в городе. В списке местных партизан, уцелевших от арестов, я выбрал гвардейца из Преображенского полка. Он жил в кривом домишке на берегу Миасса, где его приютила вдова. Мы выпили чаю, потом он попытался меня убить, пришлось его выключить. Очнувшись, преображенец наконец поверил моим словам, и вечером в его доме собрались пятеро подпольщиков – все, кто уцелел после арестов. Среди них оказался машинист, жилистый украинец с прокопчёнными висячими усами и бешеным взглядом. Он поведал, что накануне красные захватили наш бронепоезд, чудо британской техники. Броневик стоит на семафоре под охраной полудюжины бойцов и готов отправиться в путь хоть сейчас. Мы решились на штурм, полагаясь на единственный козырь – внезапность.

Прошло удачно, не считая того, что двое наших погибли и я схлопотал пулю в плечо. За линией фронта мы подняли русское боевое знамя. Дальше – допрос в контрразведке, звонок от Бикреева, операционный стол. Руку спасли.

В госпитале я получил второй орден и первый за эту войну отпуск. Когда ушли официальные генералы, в палату ввалились Смеловский и Фелицын. С собой они принесли новую кожаную униформу – шик военной моды, должно быть, ограбили какого-нибудь баталёра. Моя одежда сгорела в госпитальной печи, пришлось облачиться в этот наряд. Перед отправкой мне выдали щёгольскую форму офицера эскорта главнокомандующего. Надену её в праздном богатом Иркутске, чтобы не выделяться из толпы.

* * *

Почти весь путь летели с ветерком – наш «Прери», благослови его Господь, редко сбрасывал скорость. Остановка случилась только в Нижнеудинске, застряли на десять часов. По словам начальника станции, мы пропускали поезда чехословацких легионеров. Мои угрозы на него не действовали.

Я вернулся в поезд злой как пёс, но пара дыхательных упражнений и кофе с коньяком примирили меня с действительностью, обернув её в светлую грусть. Я отворил окно. Осень уже склонилась к зиме; догорали последние костры, в воздухе летало предчувствие снега. Всю жизнь я в походе, и снова русское межсезонье, и серые протяжные поля, и нитка железной дороги, лишь вокзал непривычно пуст для суматошного полуденного часа. Перрон оживляли только шестеро солдат в малахаях и стёганых дэгэлах с погонами – карнавальный наряд бойцов Унгерна. Офицер в пышной собольей шапке и малиновом халате подъехал на белом поджаром коне, спрыгнул на землю. Его тонкий подтянутый силуэт исчез из виду за стеной эшелона, ворвавшегося на станцию с запада.

В семь часов пополудни мы тронулись. Счёткин закрылся у себя ещё в Нижнеудинске, ужинали без него. Офицеры вели себя любезно и лишнего не болтали, только мичман поделился своими соображениями о татаро-монгольском нашествии. По его мысли, никакого нашествия не было, просто монголы и татары передрались на именинах Батыя и очнулись только под Будапештом, когда кончилась архи. Я смеялся со всеми и думал – почему Счёткин медлит? На его месте я атаковал бы именно сейчас: до Иркутска меньше восьми часов, остановки не предвидятся.

После ужина я отправил офицеров на огневую платформу. Все они прожжённые вояки, прошли германский фронт; если я поставлю в охрану салон-вагона солдат, новобранцев из запасного полка, офицеры справятся с ними на раз. Решил обойтись без охраны. Занял кресло в кают-компании ― против входа, наискосок. Не самый удачный сектор обстрела, но лучшего не было.

Я уже начал надеяться, что Счёткин проспит до самого Иркутска, когда в девятом часу вечера он появился в кают-компании с бутылкой бренди.

– Бдите? – поинтересовался он.

– Осталось всего ничего, какой уж сон.

– Вот и чудно! Выпьем за успешное окончание данной поездки. – Счёткин потёр ладони о брюки, откупорил бутылку. Залпом опустошив стакан, он зарядил нос из своей табакерки и громко шмыгнул. – Хм-да! Как божественно прекрасно вы назвали поезд – «Арго»! Бездна мифологии!

– Только давайте не будем заглядывать в эту бездну, чтобы она, чего доброго, не стала заглядывать в нас.

– Да уж! Это кошмар, когда находишься под наблюдением. Представьте, они едва не посадили меня! Для них все экономисты – плуты априори! А генерал Бикреев, знаете такого? Вот это фрукт! Кстати, это он назначил вас на этот бронепоезд вместо того чтобы дать вам отдых. Так вот, говорит он давеча на фуршете в министерстве: «Чтобы войны прекратились, достаточно избавиться от сотни старых богатейших семей, управляющих этим миром, а потом приняться за их приказчиков – международных финансистов». Каково?

– Наверное, генерал знает имена означенных господ.

Как я и думал, Счёткин списал мои слова на иронию.

– Ну, теперь с этой страной покончено, – отсмеявшись, сказал он. – У России нет шансов, и для неё это благо. Как там у поэта: «И революции Лонгиново копьё!» Гляньте, – он кивнул за окно, где проплывала станция Зима. – Сколь ёмкое название, бр-р-р! А вот ещё, полюбуйтесь! – Он порылся в портмоне размером со школьную тетрадь и вынул пятирублёвую сибирскую купюру. – Посмотрите, какое убожество, как съёжилась эта банкнота! А всё потому, что жареный гусь на вокзале стоит двести рублей! Позор! Вот и поблёкли ваши деньги! А люди, что происходит с людьми? Все опустились, упали, стали какими-то некрасивыми; живые трупы, право слово!

– Но всё-таки живые.

Он уставился на меня в упор, в глазах – искры:

– Именно это я и хочу сказать – пока ты жив, поправимо абсолютно всё. Немного денег на личном банковском счету, всего лишь чуть-чуть свободы – и ты уже не чувствуешь себя растоптанным. Вот вы, кем вы были до войны?

– Приват-доцент Петроградского университета, кафедра всеобщей истории.

– О, история! – Счёткин всплеснул руками, откинулся назад. – Теперь мы все в истории, по уши! Что она делает с нами, проклятая! Все люди как люди, а здесь – то один переворот, то другой!

– Что делать? Россия – это вечный поиск предела.

– Предела терпения! Вот гляжу я на вас в военном облачении, в этих ремнях, и понимаю, что вы ряженый. Слишком вы хороши для военной формы. Но кто же вы? Шпион? О, нет! Шпионы, они люди бесцветные, а ваше лицо примечательное. Ваше место на высокой кафедре, в Оксфорде. Вообще, внешность ваша, манеры… Это, знаете ли, итог весьма долгой селекции. Вы дворянин? Простите, я грешным делом подумал, что вы аристократ, ибо на вашем пальце довольно интересный предмет ― кольцо выпускника Пажеского корпуса, если не ошибаюсь. Сплав золота и стали?

– Да, но я вовсе не аристократ.

– Однако считаете себя русским офицером, тут и к гадалке не ходи. Не ваше это всё, давно не ваше. Страны уж нет, а те – далече; так, остался клок, и тот висит на штыках иностранцев. Вот не понимаю – что вы хотите защитить?

– Русский образ жизни, например.

– О! – застонал Счёткин. – И что это такое – русский образ жизни? Посиделки на даче, романсы? Адюльтеры с неумелыми женщинами, склонными бросаться под поезд? А невежество, Держиморды, унтеры Пришибеевы? Да пропади оно пропадом! Это же понятно – война проиграна! И кому достанется золото России, как думаете?

– Не знаю.

Счёткин смял пустую сигаретную пачку.

– Я вот тоже в недоумении. Одно знаю – Россия потеряет золото.

– Ставите под сомнение целесообразность нашей миссии?

Счёткина пробил смех. Приклеенная к губе сигарета подпрыгивала. Он оторвал сигарету и хлебнул бренди.

– Если угодно, я поясню, – сказал он. – К чёрту адмирала, к чёрту барона. Мы везём этот груз в Китай! Вы получите свою долю – восемьдесят семь килограммов золота. Дальше отправляйтесь куда хотите, лично я предпочитаю Лондон.

В тамбуре раздался стук, что-то приглушённо лязгнуло. В салоне возник детина-поручик. Взгляд его белёсых глаз ничего не выражал, руки он держал за спиной.

– Что ж, понятно, – сказал я. – Но каким образом вы намерены пройти станцию Даурию, где находится ставка барона Унгерна?

– Мы не будем останавливаться. У нас бронепоезд!

– Очевидно, вам ещё не доводилось оказаться под огнём артиллерии. И готов побиться об заклад: вы не слышали о сноровке бойцов-харачинов, способных ворваться в поезд на полном ходу и вырезать всех до единого.

– Это детали.

«Где урядник и мичман? – думал я. – Ждут за дверью? Или войдут? Лучше бы вошли».

– Ах, Мечислав Борисович! – произнёс я. – Ваша логика безупречна. Однако не кажется ли вам, что нынешняя экспроприация подобна мародёрству? Можем ли мы назвать нравственным этот поступок?

– Да бросьте, – Cчёткин махнул сигаретой. – У адмирала в запасе куча золота, а барону вообще наплевать, он мечтает победить с помощью богов.

– Но как же совесть?

– Андрей Петрович! Да поймите вы простую вещь! Побежденных обычно грабят. Да-с, грабят-с! Вы можете поместить золото в какой угодно банк – японский, американский, швейцарский, обратно вы ничего не получите! Ни-че-го! – Счёткин подпрыгнул, с живостью изобразив лукавое лицо банковского приказчика: – А вы, собственно, какое государство представляете-с? Временное Сибирское правительство? Так ведь нет такого государства, красные его съели. Ах, вы представляете Белое движение! Вы что, негров убиваете-с? – Счёткин улыбнулся, очень довольный собой. – Полноте, господин капитан, решайтесь оценить моё предложение.

– Я оценил.

Кольт с взведённым курком уже находился в моей руке. Внезапность сработала. Поручик открыл рот и хлопнул глазами. Счёткин дёрнулся за своим браунингом в боковой карман, я прижал его руку. В кают-компанию вломились мичман и урядник. Я успевал ранить их всех по порядку: казак – моряк – поручик – Счёткин.

Дальше, как бывает, время замедлило ход. Но когда мой палец лёг на спусковой крючок, трое у входа внезапно подкосились и рухнули на пол. Счёткин дёрнулся в судороге, его лицо перечертил ужас. Мой револьвер выстрелил. Пуля сбила шапку с головы монгола, шагнувшего в комнату.

* * *

В кают-компанию хлынул свежий воздух. Когда пороховой дым рассеялся, первым делом я отметил, что передо мною никакой не монгол, а русская женщина, одетая в шёлковый малиновый дэгэл необычного покроя. Стройная и, пожалуй, красивая, с внимательным взглядом зелёных, слегка раскосых глаз на породистом лице с азиатскими скулами и резко очерченными губами, чёрные прямые волосы с рыжим отливом скрепляла золотая заколка. На левой скуле ― тонкий шрам. Уже ль та самая Диана?

– Извините, если помешала, – произнесла она, опуская дымящийся наган. – Просто у меня возникло впечатление, что ваш собеседник вёл себя слишком настойчиво.

– Не стоило труда, я и сам готовился переменить характер нашей беседы. Капитан Безсонов, к вашим услугам.

Она вынула из рукавов несколько бумаг и пёстрый веер величиной с ладонь. Удостоверение было выдано на имя Елены Даниловны Брагиной, сотрудницы Читинского отделения Госбанка. Мандат, очень похожий на настоящий, указывал на то, что она уполномочена принять у меня груз золота и поезд. Стало быть, Диана работает не на атамана Семёнова, а на его компаньона Унгерна.

– Не знал, что господин барон оказывает дамам столь весомое доверие, – заметил я, возвращая документы. – У вашего начальника репутация монаха.

– Я бы не стала медитировать на облако дезинформации, которым окружён образ его превосходительства.

– Что делать? Ваш начальник – весьма таинственная личность; признаться, я даже не подозревал, как метко стреляют его бухгалтеры. Но не пора ли вынести тела?

За её спиной стояли шесть низкорослых солдат в синих халатах с погонами. Диана коротко приказала им по-монгольски. Мне послышался южный, харачинский акцент.

– Итак, – сказала она, сев на диван и приняв от меня чашку кофе, – перейдём к делу. Охотно отвечу на ваши вопросы.

– Их не так много. Сударыня, я не стану спрашивать, была ли случайной наша остановка в Нижнеудинске, ведь вы, конечно, проникли в поезд именно там. Кто ваш сообщник, мне тоже безразлично. Меня интересует одно: как вы узнали о плане Счёткина?

– О, ничего особенного: чистая интуиция; я привыкла доверять своим инстинктам. Меня научил мой дедушка, он был шаманом.

– Всё это очень мило, дорогая Диана, однако ваш дедушка – князь Курлык-бейсё. Хоть убейте, не могу представить его танцующим с бубном.

Она отставила чашку.

– Что ж, обмен верительными грамотами будем считать завершённым. Теперь позвольте откланяться: до цели осталось не более двух сотен вёрст, у меня много работы. Встретимся в Иркутске.

Она ушла, подхватив свой маленький веер.

Я покинул салон вслед за нею, сел у окна в тесном купе и помянул Счёткина остатками бренди. Главный итог дня очевиден: из списка кандидатов на допрос выбыл первый подозреваемый. С его помощью я мог с лёгкостью разыскать леди Мэри. Или уже разыскал?

* * *

Итак, я в Иркутске. Город дремлет под властью двух генералов. Первый – глава союзников Жанен, его главная забота – поскорее вывезти чехословаков из России. Другой – Часов, начальник местного гарнизона. Мы немного знакомы, пятнадцать лет назад на японском фронте ходили в разведочный рейд: он командовал казачьей полусотней, а я отвечал за успех операции. Ночью наш авангард нарвался на японский пост, Часов и несколько бойцов попали под огонь. Надо было командовать отход, вот только я сделал ровно обратное – развернул отряд и повёл в атаку. Сработал гвардейский рефлекс, пошутил позднее Бикреев. Нас вернулось только десять, а Часову хоть бы что, ни царапины.

Впрочем, это пустое. Единственное, что волнует меня сейчас, – положение на фронте. Колчак, Ставка и войска застряли в пути. Дорогу на восток перекрыли отступающие чехи, их поезда запрудили Транссиб; только эшелоны с золотом пропущены в Иркутск. Генштаб планирует остановить большевиков у Красноярска, но союзники мешают нам занять рубеж обороны. Как всякая армия на марше, мы являем собой лёгкую добычу, а если каким-то чудом прорвёмся, то в Красноярске начнётся мятеж и тыл превратится в линию фронта. Череда красных восстаний готовится во всей Сибири, Иркутск не исключение. Как только золотые эшелоны замаячат на горизонте, случится государственный переворот.

Но довольно о неприятном. Иркутск по-прежнему хорош – уютный, собранный, ладный. Гостиницы довольно пристойные, дюжина кинематографов и хороших ресторанов, коньяк и вино льются рекой. Театр не посещаю. Никто сейчас не ходит в театр, исключая бледных социалистов и простоватых чехов, млеющих в сиянии люстр. Офицеры и купцы предпочитают рестораны, в залах по ночам не протолкнуться. Какие только погоны не встретишь – французские, японские, английские, американские, итальянские. В пьяном угаре они кричат об идеях, ради которых не жаль умереть, да вот что-то не умерли. Жизнь равнодушна к идеям. Всюду беженцы с потерянными лицами, госпитали полны раненых. Улицы пропитаны запахом елея и струганых досок, устелены ветками сосны. Похороны обычно деловиты, молчаливы. Ненавижу эти смертные ходы, ненавижу смертельно, наверное, смерти боюсь.

Так завершается этот год. Время уносит в белом потоке всё живое, и очень скоро, за перекатом января, мы рухнем на красный лёд.

* * *

Мы прибыли на станцию в третьем часу ночи. Поутру я оставил поезд на попечение Дианы и отвёл команду в казармы героического, травленного немецкими газами Пятьдесят третьего Сибирского стрелкового полка. Потом наведался в госпиталь. По моим расчётам, визит к докторам должен был занять не больше часа, но после осмотра меня переодели в серый халат и отвели в палату. Не знаю, что меня подкосило – бессонница или умиротворение больницы, но, едва коснувшись подушки, я потерял сознание. Пришёл в себя на третьи сутки лёжа под капельницей. По счастью, моя рана почти затянулась, и ещё через пару дней я получил вольную.

Было морозное солнечное утро. У ворот госпиталя скучал закутанный в шубу извозчик в кушаке с медными нечищеными бляхами.

– А что, любезный, – спросил я, – гостиницы в городе остались?

– Каков гостинец, такова и гостиница, – ответил тот, моргая на свет и почёсываясь.

Я вынул из бумажника пару сотен. Извозчик вздохнул.

– Эх, барин! Тут министры беглые, с Омску-то. Всё занято: и «Метрополь», и «Националь», и «Централь», и даже «Севастополь». Вы лучше квартиру простую снимите, я адресок-то вякну.

Я поманил его к себе и взял за бороду.

– Вякать будешь в могиле. Говори, где номера приличные.

– Так бы и сказали, вашбродь! В «Гранд-отеле» жилец помер, комната пуста!

По прихваченной ночным морозцем грязи повозка донесла меня в самую престижную, хотя и не лучшую гостиницу Иркутска. Портье рассказал, что ночью в девятом номере застрелился моряк, однако впускать никого не велено ― номер оставили товарищу какого-то министра. Устроившись в кресле у стойки, где подавали кофе и коньяк, я дождался кандидата (серый котелок, каракуль на розовой шее, десять пудов холёного жира), отвёл его в сторону и по секрету сообщил, что покойный был болен туберкулёзом и сифилисом, оттого и покончил с собой, теперь лежит на столе окровавленный, в чём мать родила, и не могли бы вы, человек сильный и государственный, помочь доставить несчастного в морг? Чиновника тут же сдуло с его чемоданами. И вот я стою у окна, разглядывая улицу с пугливо-любопытными гимназистками и неторопливыми экипажами, пока шустрая прислуга очищает комнату от пустых бутылок, меняет постель и оттирает мозги на абажуре. Здравствуй, мирный уголок.

* * *

Первым делом я забросил удочку в железнодорожный омут.

Начальник станции «Иркутск» Эммануил Кудимов, грузный сорокапятилетний мужчина, женат на дочери своего покровителя, при нём он начинал службу. Его дочь, девушка гимназических лет, воспитывается дома – к ней приходит репетитор, манерный длинноволосый преподаватель из Казанского университета. Семья снимает апартаменты в доходном доме на Большой улице. В квартире также обитают четверо: старая английская гувернантка, злая костистая горничная, весельчак повар и личный шофёр; повадки шофёра выдают в нём бывшего военного или жандарма. На службе Кудимов находится под защитой чешских солдат.

У Кудимова есть любовница, милое создание лет семнадцати. Он купил ей дом на Набережной, обедает всегда у неё. Девушка редко выходит на улицу; по утрам ей приносит корзины со снедью плохо одетая женщина лет сорока, вероятно мать затворницы. Водитель обедает на Троицкой, в сотне шагов от амурного гнёздышка. Двое охранников курят у парапета против дома. Кудимова можно взять, когда он выйдет от любовницы.

В этом деле пригодятся помощники, профессиональные костоломы. Бикреев дал явочный адрес братьев Вано и Васо, под этими именами в Иркутске работают офицеры нашего отдела Реваз и Давид Миридзе. Они внедрились в отряд анархистов Нестора Бабуашвили – ссыльного фальшивомонетчика, перековавшегося в борца за свободу. Теперь он, как все красные партизаны, прячется в тайге, оставив в городе лишь несколько связных и наблюдателей, среди них ― Вано и Васо.

Сапожная мастерская братьев находится в обувном магазине на шумной Пестеревской улице. Я пришёл к открытию. В конце узкой полутёмной комнаты за перекидным прилавком сидел могучий, заросший бородой уроженец Колхиды и, посапывая, ловко прошивал подошву ботинка.

– Доброе утро, – сказал я, – можно ли заказать у вас туфли из английской кожи?

Бородач ответил, не отрываясь от работы:

– Английской нету, могу предложить американскую замшу.

– Цвет беж?

– Как раз такой остался.

Обмен паролями прошёл нормально, хоть я и понятия не имею, чем английская кожа лучше американской.

– Только замша у меня на складе, – бородач посмотрел на меня прищурившись. – Приходите вечером.

– Тогда сегодня в шесть. Куда прийти?

Приземистый пятистенок братьев просел под Крестовской горой. Жили они бобылями, но в доме ощущалось присутствие женщины: горшок с горячими щами в печке, рюшки на занавесках, запах духов.

Я обрисовал задачу на завтра. Васо – тот самый бородач – молчал и поводил бровями, а его молодой брат, по виду бандит, в перстнях и кумачовой рубахе навыпуск, сказал, что на завтра у них намечена важная встреча, а вот послезавтра – в самый раз. Предложенный ими план выглядел убедительно, хотя и не слишком изящно, Пыльцов подошёл бы к вопросу более изобретательно.

Через день, как условились, я взял извозчика и подъехал к дому на Подгорной. Уже издали было видно, что случилось что-то необычное: собрались зеваки, скучала конная милиция, высокий долговязый господин в картузе опрашивал соседей. В центре толпы стояли сани, на них – два трупа, едва задёрнутые грязным серым полотном. Вано и Васо.

– Ночью убили! Анюта, что с Васей жила, сегодня приходит, дверь отворяет, а там!

– Эх, молодые ребята. Ограбили, что ли?

– Там что грабить-то?

– А кожа для сапог? Знаете, сколько стоит?

– Так они же бандиты! Что-то не поделили, вот и укокошили свои же.

Всё, дела на сегодня отменяются. Я погнал извозчика в город и до вечера пил в ресторане «Скейт-паллас». Утром наступившего дня дворник, расчищавший от снега тротуар возле кинематографа в конце улицы Большой, где она упирается в речку Ушаковку, обнаружил тело Кудимова. Исчезли песцовая шапка, деньги и часы, но дорогой медальон с алмазами остался на шее. Любопытно, какой грабитель упустит столь жирную добычу?

Кудимов исчез у меня из-под носа, братья погибли. Значит, не я один собираю камни. Кто-то опережает меня. Нужно оглядеться – смешаться с толпой и на несколько дней поддаться всеобщей беззаботности.

Вернувшись в отель, я развернул бурную общественную деятельность. Из подвальных комнат выкинул опостылевший бильярд, повесил канделябры, втащил столы под сукном и совершенно серьёзно устроил игорный клуб. Собралась занятная компания: купцы, чиновники, юристы, сотрудники иностранных миссий. Самый любопытный гость – инженер Тюленьев, тот самый, что дежурил на станции в ночь, когда пропал вагон с бриллиантами. Он живёт за Ангарой, в Глазковском предместье. Одинокий, ни с кем не дружит. Отчаянный игрок. Каждый вечер, кроме четверга, непременно появляется в клубе. За карточным столом ведёт себя как обезумевший фаталист. Блефует неудачно до крайности, но играет широко, на деньги не скупится, и лишь потому его терпят все, кроме слащавого торговца обувью и надутого театрального импресарио, называющего себя голландским герцогом, хотя у него на лбу написано турецкое подданство. Эти двое постоянно задирают инженера. Они живут на третьем этаже «Гранд-отеля» в комнате с одной кроватью. Было бы неплохо избавить Тюленьева от их присутствия.