Богомол

Ища случай установить контакт, я просидел в клубе битую неделю, старательно подыгрывая Тюленьеву, но тот никак не реагировал – вёл себя как сомнамбула, после полуночи уходил. Обстановку разряжало лишь одно обстоятельство: мне потрясающе везло в карты. Импресарио и коммерсант проиграли мне по десять тысяч долларов каждый. Импресарио повёл себя скверно, я высказал ему замечание, он фыркнул, ушёл.

Вскоре мы опять повздорили, это случилось в ресторане «Модерн». В разгар вечера, после парижского варьете из Москвы и итальянского трио из Киева, на эстраду взбежал нелепый обтянутый конферансье во фраке и полосатых брюках и возбуждённо выкрикнул, раскатывая «р»:

– Прекрасные дамы сердец и храбрые рыцари чести! У меня для вас невероятная новость! Проездом из Лондона в Нью-Йорк наш город посетила несравненная Мона Медовская! Встречайте!

Из-за бархатной кулисы вышла статная высокая женщина с вьющимися золотистыми, коротко стрижеными волосами, в шёлковом красном платье. На её плечах белела простая пуховая шаль. Публика охнула, принялась бешено аплодировать.

Мона. О ней в Иркутске говорят много и всегда восторженно. Если верить газетам, она родилась в Лондоне в семье врача, сбежавшего из родной Москвы то ли из-за растраты, то ли из-за своих политических убеждений. В четырнадцатом году девушка приехала в Россию, служила в госпитале сестрой милосердия. Как-то раз на концерте в пользу раненых её заметил антрепренёр. Теперь она здесь, как многие путешественники поневоле.

Свет притих, и в переполненном тишиной зале она запела «Ласточку белокрылую». О, как звучал этот нежный, как снегопад, романс, как жаль стало себя и всех в этом городе, на присыпанной пеплом земле. Закончив, она жестом отменила рукоплескания и вновь запела – и «Жаворонок», и «Колокольчик»… Когда утих её голос, я поднялся и пошёл к сцене. Там уже стоял импресарио и самодовольно поддерживал её, сходящую в зал. Ей не нравился помощник, напряжение сковало её плечи, в синих глазах – мольба. Она остановилась, протянула мне пальцы. Мы прошли за мой стол.

Она смотрела на меня как влюблённая хищница. Когда оркестр грянул танго, я взял её руку.

– Умоляю, один танец.

– Я не могу. Он мой покровитель и друг.

Я встал и увлёк Мону за собой.

Танец был восхитителен. Когда музыка смолкла, мы оба думали об одном. Захватив коньяк и шоколад, направились было на улицу, когда импресарио встал на пути и принялся читать мораль на ужасном английском, что-то вроде «каждый уважающий себя джентльмен не может отбирать женщину у другого уважающего себя джентльмена». Я ничего не понял и попросил дать дорогу. Он ответил в повышенном тоне и получил хук слева. Я забрал у него люгер и выразил надежду, что господин коммерсант его утешит. Мона ушла со мной.

В номере, устало оглядевшись, она скинула платье и села на пуф у трельяжа, снимая серьги. У неё была девичья талия и поразительной красоты бёдра.

– Пожалуйста, наполните ванну, – вполоборота произнесла она.

Затем, устроившись в облаках пены, положила мои пальцы себе на горло и сказала:

– Вы похожи на инквизитора, ваша вера идёт впереди вас. Но знаете ли вы, как в средние века распознавали ведьм? Женщину связывали по рукам и ногам и бросали в глубокую воду. Если она тонула, то все подозрения снимали, а если оставалась невредимой, сжигали на костре. Ведь только ведьма может уцелеть.

– Хотите проверить?

В ту ночь костры горели всюду, на каждом перекрёстке. Они не погасли и к трём часа утра, когда мы остановились, чтобы перевести дыхание. Мона зажгла лампу на столе. Глядя на меня, расстегнула мою кобуру и вынула кольт.

– Мне понравилась эта игра, – сказала она, взвешивая револьвер в ладошке. – Я выжила, но кто-то должен умереть, не так ли?

Курок отчетливо щёлкнул.

Взлетел подол портьеры, на освещённом пороге спальни выросли два силуэта – фальшивый голландец и коммерсант. Раздались выстрелы. Лампа взорвалась, захлопала подушка. Рука Моны дрогнула, ствол клюнул вниз. Я забрал кольт и ответил почти не целясь. Оба гостя повалились на пол.

Я подошёл к ним. Мертвы. На всякий случай дозарядил револьвер, однако продолжения не последовало. Отель, привыкший к пьяным выходкам, не шелохнулся.

Через полчаса в дверь постучали. У порога стояли ночной портье и извозчик, хмуро чесавший патлатую голову. Они утащили тела в подворотню, истребовав с меня доллар. Удивительно, как популярна сейчас эта валюта, о которой мы ничего не знали ещё год назад.

И всё же не удалось избежать последствий. Ближе к обеду за мной пришли два унылых солдата под началом простуженного подпоручика. В открытом автомобиле мы покатились по заснеженному чистому городу. Оставив по левую руку здание суда, а по правую – мелочной базар, машина свернула во двор штаба военного округа. Трудно не заметить этот пряничный дворец со щитом Давида на фронтоне. Ходит молва, что отсюда до Ангары прорыт подземный ход, полный останков невинных жертв; слух этот породили зверства революционной братии, а потом и расположившейся здесь контрразведки.

Внутри стоял казарменный угар: чёрный алжирский табак, дешёвый одеколон. Мы поднялись наверх, миновав курившие на лестнице папахи и полушубки, к синей двери с караульным. Подпоручик робко постучал. Дверь открыл стриженный бобриком адъютант, неприятного вида мужчина с сосредоточенным на себе взглядом, будто украдкой посматривал на свои аксельбанты. Скривив мучное лицо, он пригласил войти.

В просторном кабинете на шкуре белого медведя у обширного стола, над коим господствовал портрет Колчака, стоял небольшого роста генерал с аккуратной эспаньолкой на бледном скуластом лице и мальчишеским хохолком на макушке. Часов мало изменился, разве что заматерел. Руки заложены за спину, лёгкое тело нервно подпрыгивало – его превосходительство покачивался на каблуках. Одним движением бровей отпустив конвойных прочь, он смерил меня взглядом и усмехнулся недобро.

– Ишь, какая птица, – проворчал он тонким хрипловатым голосом, – всё тот же фазан. А я всё гадал, кто к нам пожаловал – неужто героический картёжник Безсонов? Да, натворили вы дел. – Часов открыл папку на столе, вынул продавленный пишущей машинкой листок и брезгливо бросил его. – Однако я по старой памяти хочу с вами поговорить. Спросить хочу: на что вы надеялись? Думали, я буду покрывать ваши бесчинства, поскольку полагаете, что когда-то, при царе Горохе, жизнь мою спасли? Так вот-с, я вам ничего не должен. Всё, этот вопрос закрыт. Теперь другой вопрос: зачем приехали в Иркутск?

– Направлен на лечение.

Часов задрал голову, ошалело уставился мне в глаза.

– Вы мне мозг взрываете, Безсонов! А как же война? Стоит передо мной ― Пажеский, мать его, корпус, мальтийский крест на кителе, да ещё звезда Давида на крыше дома! Не город, а масонская ложа! – Генерал отряхнул руки, пригладил усы. – А что это вы до сих пор капитаном ходите? Помнится, в Порт-Артуре вы были старше меня чином. Что, служить расхотелось? Или, чего доброго, разжалованы?

– Давно ушёл в отставку.

– Надеюсь, по ранению?

– Точно так. Кроме того, был занят иными важными делами.

Часов нахохлился.

– Что за дела такие?

– Археология.

– Вот как? – самурайские глаза Часова стали совершенно круглыми. – Капитан! Вам до чёрта лет! Могли б уже дивизию получить, армию! А вы – археология! – Часов махнул рукой. – Да ну вас к дьяволу, сразу видно – гвардия, пустоцветы. Вот из таких, как вы, возникли декабристы. А потом получите масонов – великие князья, Ленин, Керенский!

– Но как же, ваше превосходительство. Вы присягали масону Керенскому.

Часов обернулся. Никогда я не видел, чтобы так стремительно багровели недавно бледные скулы. Часов кинул руку к кобуре. Медлить было нельзя. Лучше не бить в лицо – синяк заметят, и моя жизнь не будет стоить и копейки. Я врезал апперкот в солнечное сплетение. Правой, от души.

Часов переломился, упал на диван. Пока он корчился, я прикинул его дальнейшие действия. Время для ответа упущено – это нокаут. Охрану позвать не посмеет – это позор. Ему остаётся одно: думать, как выйти из положения.

Часов пришёл в себя довольно быстро.

– Хорошо, – сказал он, поборов одышку, встал и разлаписто оправил мундир. – Значит, раненая рука не мешает вам.

– Более того – требует.

– Отлично. Как предпочитаете – сталь или свинец?

– Свинец.

– А что так? Фехтовать не умеете?

– Мы отличались от казачьей бурсы. Нас учили выбить крылья комару с тридцати шагов.

Часов подошёл к столу и утопил пальцем кнопку звонка. Вбежал адъютант. Не глядя на меня, Часов бросил:

– Этого – в подвал.

Адъютант впустил охрану. Солдаты скрутили мне руки и подтолкнули к выходу.

* * *

Ступени, ступени, два раза я чуть не упал. Подвал не был конечной точкой нашего пути, ниже находился ещё один ярус. За невысокой дверью открывался подземный ход. Стоял запах сырости.

Солдат зажёг лампаду. Она осветила крепкий стол с разбросанной колодой карт, менорой и россыпью патронов. Стояла пара мягких стульев.

Вошёл адъютант. Когда ботинки солдат затопали наверху, он протянул мою портупею. Я проверил кобуру. Кольт на месте, заряжен.

Деловито пыхтя, появился Часов, шуба распахнута, без шапки. Адъютант ретировался, бросив на прощание полный ярости взгляд.

– Что же, приступим, – сказал Часов, – секунданты ни к чему. Моё условие: по одной пуле на десяти шагах. Втёмную.

– Как будем отсчитывать время?

– Ну, не считать же вслух, как дети.

Я вынул сигарету, поднёс к лампе.

– Это «Житан». Тлеет ровно семь минут.

– Знаю, французы весь город завалили этой соломой. Надо поставить лампу посередине, на неё положить сигарету.

Не люблю дуэли без секундантов – чересчур интимно. Я щёлкнул зажигалкой, поднёс огонь и сделал затяжку. Взяв лампу, отошёл на пять шагов. Погасил огонь, сверху положил сигарету. Отошёл еще на пять шагов в сырую глубину. Лампа едко, жирно дымила, будто я снова был в палатке на летних манёврах. Вся страна пропахла жжёным керосином.

Выстрелы раздались в один миг. Жаркая струя воздуха лизнула мой висок. Никак не могу привыкнуть к этому ощущению: всякий раз кажется, что мимо пролетел не кусок свинца, а разогретый июльским солнцем поезд.

Через минуту чиркнула спичка, вспыхнул свет. Генерал поднял лампу и водрузил на стол. Не без удовлетворения я отметил, что вихор на его макушке срезан начисто.

Часов потрогал волосы.

– Вот оно как, – сказал он мрачно. – Ладно, чего стоите? Угощайте своим табаком, а то воняет здесь просто невозможно.

Мы сели на стулья. Выдохнув дым, Часов спросил:

– Как вам город?

– Нескучный.

– Это из-за войны, раньше здесь было пристойно и тихо. Знаете, есть в Иркутске некий парадокс: этот город считается еврейской столицей Сибири, а хорошего парикмахера днём с огнём не сыщешь. Вы могли бы здесь устроиться.

– Тогда продолжим.

Часов с отвращением бросил окурок на пол. Стул под ним затрещал.

– Всё, представление кончено, – хрипло скомандовал он. – Вы убили пару фендриков – туда им и дорога. Вам тоже пора. Вон из Иркутска. – Генерал поднялся, оправил мундир и добавил: – В качестве платы за стрижку возьмите эту лампу. Пойдёте по коридору, дальше сами разберётесь. А замечу вас ещё – отрежу ваши примечательные бакенбарды. Вместе с головой. Честь имею.

Он резко повернулся и ушёл.

Итак, пока всё складывается удачно. Местная контрразведка считает меня дебоширом и пьяницей, в общем, человеком вполне благонадёжным, поскольку враги Отечества нынче не пьют, не играют, не волочатся за женщинами, зато являют целеустремленность и высокую мораль. Прикрытие готово, осталось только выбраться на свет.

Лампа освещала добротный подземный ход. Сейчас я понимаю, что прошёл от силы двести метров, но неизвестность умножает всё на два, особенно когда тьма внутри тебя сливается с внешней тьмой. Никаких трупов я не заметил, навстречу попались только стаи крыс и кучи старой мебели, но в начале пути мои сапоги то и дело наматывали тёмные мягкие тряпки, напитавшиеся влагой куски гимнастёрок и пиджаков, а в воздухе висел настой человеческого тлена – его не спутать ни с чем и никогда не выветрить.

Выход нашёлся внезапно: впереди блеснул вертикальный белый луч. Я нырнул в приоткрытую дверь, пробежал по винтовой лестнице, сбавил ход на площадке с низкими квадратными колоннами. Затем – два лестничных пролёта наверх, широкий атриум с пальмами и зеркалами, и, наконец, я шагнул на волю, испугав своим появлением закутанную в серый пух девицу.

Снаружи дом оказался похож на здание военного округа, такой же красивый особняк, один из тех, что перед войной считались шиком у банкиров. Через дорогу хлопало дверью здание суда.

На Ивановской площади возле часовни я остановился, соображая, куда идти. Вид у меня, наверное, был слегка ошалелый: старушка, топавшая с мелочного рынка, угостила меня пирожком. Всё же мир не без добрых людей. Даже Часов поступил красиво, чувствуется старая школа; нынешние скороспелые генералы просто пустили бы меня в расход, ибо так спокойнее и проще. Ладно, подыграю Часову. В «Гранд-отель» возвращаться нельзя. Сниму квартиру на тихой улочке, в Иркутске таких много. Разумеется, покерный клуб не оставлю, не для того я упокоил двух неприятелей инженера. Наверняка смогу рассчитывать на его дружбу, тем более что я теперь богат, могу проигрывать хоть каждый день. Впрочем, в деньгах он и сам не стеснён. Интересно, откуда дровишки? Едва ли жалованье путейца позволяет проигрывать по двести долларов за раз. В клуб не пойду – сегодня четверг, инженер по четвергам не играет, бес его знает, почему. Подожду до завтра.

День устал от холода, потемнел. Ноги сами понесли меня в баню, смыть подвальную вонь. На ночь сниму номер в отеле «Деко», там выступает Мона.

* * *

В то золотистое, распахнутое в лёгкий морозец утро вся Большая улица лучилась нежностью и счастьем. Кружился тонкий снегопад, в окнах консульства против гостиницы сочно пестрели цветы. Я был так очарован, так растворён в этой простой манифестации жизни, что даже не возмутился, когда две пары уверенных рук подхватили меня за локти и повели в крытый экипаж.

В нос ударил запах сырости и сапожного дёгтя. С двух сторон меня зажали кислые от пота шинели. Протиснулась упорная рука, вынула из кобуры мой револьвер и ткнула ствол в ребро. Рябой возница оглянулся, торопливо кивнул. Мы тронулись и быстро поехали.

Мысль о том, что я похищен среди бела дня на главной улице, посетила меня не сразу. Однако лица моих визави мне показались приметными. Ба, да это солдаты-новобранцы из бронепоезда. До меня дошёл слух, что трое из них убили прапорщика и сбежали, прихватив винтовки.

– Стало быть, признали, – прогнусавил солдат, сидевший слева. Назову его Конопатым – имя забыл.

– Считаете свои лица достойными памяти?

– А то. Мы теперича больше не твари, а бойцы товарища Бабашвили. Слыхал?

– Как же, доводилось.

– Доводилось ему, – сардонически ухмыльнулся другой, Лопоухий. – Ты лучше не доводи, вашбродь.

– Харэ баеровать, – сказал Конопатый. – Ты что по воздуху пёр?

– Вы хотите знать, какого рода груз я доставлял?

– Как марафет сюда тащил.

Вот оно что. Господа дезертиры полагают, что я доставлял наркотики в Иркутск. Идея показалась мне довольно свежей.

– Припомнил, по зенкам вижу, – сказал Конопатый. – Короче, давай точненько, сколь было и где.

– Знамо где, – вмешался Лопоухий. – На киче, в штабе. Там подземные ходы, всё марафетом забито. Ты порошочек сюда припёр, чисто для офицерского составу, а солдату как обычно, гуся на воротник. Слыхал я, как ты со счетоводом собачился. Он тебя блатовал, а ты, дескать, гордый! Белый порошочек для белого дела! А потом подельнички твои подкатили, буряты из Дикой дивизии, и всех-то приголубили. И затырил ты тот марафет прямо на киче, потому как там – самый верняк. Видели тебя, как ты туда подкатил с охраной.

– Что ж, ситуация немного прояснилась. Насколько я понимаю, мировая анархия в опасности – кончился кокаин.

Конопатый загигикал:

– Башковитый! Короче, мой наказ тебе такой. Сейчас на хазе отдохнём, а по утряни почапаешь на кичман и весь марафет заберёшь.

– Дело тут непростое – политика, – задумчиво прибавил Лопоухий. – Мы ж за этот марафет весь город на ножи поставим. Ты уж не подведи, вашбродь.

Повозка поднялась на Средне-Амурскую улицу, проехала ворота усадьбы напротив церкви и встала у крыльца деревянного двухэтажного дома. Мы выбрались из экипажа, вошли в холодные сени и стали подниматься к массивной двери второго этажа по лестнице, скупо освещённой сверху парой заиндевелых окон. Конопатый шёл впереди. Возница остался во дворе разобрать упряжь.

От смешного и глупого плена меня отделяла всего дюжина ступеней. В такие мгновения Бог милосердно растягивает минуты в часы, даря свободу действий, но в тот час мой бедный ум был отравлен ненавистью. Перед глазами покачивалась бандитская рука с кольтом New Service, верным спутником моим с девятьсот четвёртого года. В барабане остались пять патронов, один я потратил на Часова. И вдруг я перестал думать, и всё стало на свои места. Просто забрал револьвер из расслабленных пальцев шедшего впереди дезертира, взвёл курок и выстрелил в затылок. Его бросило вперед. Я обернулся и выстрелил в бурое лицо Лопоухого. Затем спустился вниз, подождал за дверью, когда появится третий. Пуля отправила его в сумрак сеней.