Развод в 35. Чемодан в руки-барабан на шею!

Я замер с букетом в руках, чувствуя себя полным идиотом. Аллергия? Точно. Что-то такое было… когда-то в начале. Или нет? Да какая разница!

— Я старался, Ира! — мой голос предательски дрогнул от обиды. — Я с утра по магазинам, выбирал самое лучшее! Сыр вот, паштеты твои… А ты сразу в позу! Тебе не угодишь!

Ира посмотрела на стол. На горгонзолу, от которой уже шел специфический душок, на жирную фуа-гра.

— Я не ем голубой сыр, Глеб. У меня от него мигрень. И фуа-гра я не трогаю уже лет пять, после того как мы посмотрели тот фильм про фермы. Ты вообще… ты хоть минуту за эти годы смотрел на меня, а не на свое отражение в моих глазах?

Она прошла мимо, стараясь не дышать, подхватила вазу с лилиями и решительно вышла в прихожую. Я слышал, как хлопнула входная дверь. Через минуту она вернулась — без цветов. На лестничной клетке теперь, наверное, пахло как в похоронном бюро.

— Я ухожу в ателье, — бросила она, надевая туфли. — Вечером не жди. У меня много работы.

— Ира! — я сорвался на крик. — Это уже не смешно! Ты ведешь себя как капризный подросток! Я пытаюсь всё наладить, а ты…

Она даже не обернулась. Щелчок замка прозвучал как пощечина.

Я остался один на кухне, среди дорогих деликатесов, которые теперь казались мне кучей мусора. Злость закипела с новой силой. Ну и ладно! Ну и катись в свое ателье! Посмотрим, как ты запоешь, когда поймешь, что без меня ты — никто!

На репетиционную базу я приехал в отвратительном настроении. Сел за установку и начал лупить по барабанам так, что Макс, наш гитарист, даже поморщился.

— Эй, Егоров, полегче! — крикнул он, откладывая инструмент. — Ты тарелки проломишь. Что, «мамочка» дома завтрак пересолила?

В перерыве мы вышли в курилку. Я не выдержал и выложил всё. Ну, почти всё.

— Бабы, Макс, это зло, — я затянулся горьким дымом. — Пятнадцать лет жизни ей отдал. Всё в дом, всё для неё. Квартира — полная чаша, ателье подняли… А она из-за какой-то мелочи, из-за ерунды на гастролях, устроила террор. Фригидная стала, злая, как мегера. Ходит по дому, молчит, глазами сверкает. Я ей букет — она его в подъезд. Я ей деликатесы — она рожу кривит.

— Да ладно, — Макс сочувственно хмыкнул. — Перебесится. Куда она от тебя денется? У вас же там всё завязано.

— Вот и я говорю! — я оживился, чувствуя поддержку. — Она просто не понимает своего счастья. Я — Глеб Егоров! Мужик в самом соку, звезда. Да на меня девки гроздьями вешаются, та же Маринка…

Я осекся, вспомнив Марину. Она, кстати, сегодня прислала уже штук десять смс. Требует внимания, спрашивает, когда мы увидимся. Но сейчас она меня только раздражала. Из-за неё всё это началось. Хотя… если Ира будет продолжать в том же духе, почему бы и нет? Мужчине нужна энергия, верно?

— В общем, я решил так, — продолжал я, чувствуя себя героем трагедии. — Буду держать марку. Пусть посмотрит, каково это — когда я перестану обращать на неё внимание. Тактика измора, Макс. Женщины не выносят игнора. Сама приползет, когда поймет, что я могу и к другой уйти. Насовсем.

Я вернулся к установке с чувством выполненного долга. Я — жертва её неадекватного поведения. Это она разрушает семью, а я — атлант, который пытается удержать это небо.

Вечером я вернулся домой поздно. Специально задержался, чтобы она понервничала. Но в квартире было тихо.

Я зашел в её кабинет — дверь была приоткрыта. Ира сидела за столом, заваленным чертежами и эскизами. На манекене висело что-то странное — грубое полотно, расшитое какими-то этническими узорами. Елабуга. Её всё еще не отпустило.

Я прошел мимо, заглянул в её бумаги, лежащие на краю. Отчеты по продажам за прошлый квартал. Цифры были впечатляющими. Очень впечатляющими.

Моя уверенность в том, что она никуда не уйдет, укрепилась. Половина этого бизнеса — моя. Половина этой квартиры — моя. Она слишком прагматична, чтобы рисковать всем этим ради гордости. Развод — это долго, дорого и грязно. Она не пойдет на это.

Я услышал, как в прихожей открылась дверь. Она вышла куда-то и вернулась.

Я вальяжно вышел в коридор, прислонился к косяку, сложив руки на груди. Решил сменить гнев на милость.

— Ну что, трудоголик, — произнес я с легкой хрипотцой, которую считал неотразимой. — Может, поужинаем нормально? Я там заказал из ресторана…

Я осекся. Ира заносила в квартиру картонные коробки. Большие, плоские, сложенные стопкой. Она даже не посмотрела в мою сторону. Прошла мимо, задевая меня краем коробки, и начала методично складывать их у стены своего кабинета.

— Ира? Это что еще такое? — я сделал шаг к ней.

— Коробки, Глеб, — ответила она, вытирая пот со лба. Голос её был спокойным, деловым, как на совещании. — Мне нужно упаковать архивы и личные вещи. Чтобы не путаться, когда буду переезжать.

Внутри у меня что-то неприятно ёкнуло. Переезжать?

— Какие еще вещи? Какой переезд? — я попытался рассмеяться, но звук получился жалким. — Перестань паясничать. Ты никуда не едешь.

Она наконец подняла на меня глаза. В них не было ни гнева, ни обиды. Только какая-то странная, пугающая пустота.

— Ты прав, Глеб. Я никуда не еду. Я ухожу. Это разные вещи. Постарайся осознать разницу.

Она подхватила последнюю коробку и закрыла дверь своего кабинета прямо перед моим носом.

Я остался стоять в прихожей, глядя на закрытую дверь. Тактика измора… Кажется, я где-то просчитался. Но ничего. Завтра приедет мать. Маргарита Степановна умеет вправлять мозги. Она быстро объяснит Ирочке, что такое «доля женская» и как опасно оставаться одной в тридцать пять лет.

Я — Глеб Егоров. И я не проигрываю. Никогда.

Но почему-то в этот вечер мне впервые стало по-настоящему страшно в собственной огромной квартире. Страшно и… холодно. Несмотря на работающее отопление.