- -
- 100%
- +
ноги мелко дрожали. Пыль забилась в складки комбинезона, лицо горело от
солнца и ветра. Я чувствовала себя так, будто меня пропустили через
центрифугу, но при этом… я была живой. По-настоящему. Каждая клеточка
тела вибрировала от усталости, которая была слаще любого отдыха в спа-салоне.
Мирослав стоял у своей машины, прислонившись к капоту. Он уже успел сменить
куртку, но на щеке остался небольшой мазок — видимо, от того самого
теленка.
— Ну что, Снегурочка? — Он окинул меня взглядом. — Окна теперь блестят так, что
вороны об них клювы ломают. Степаныч говорит, ты там как заправский паук по
стенам бегала.
— Это называется промышленный клининг, Мирослав Николаевич, — я вытерла руки
влажной салфеткой, стараясь не смотреть ему в глаза. — Теперь операторы
увидят, сколько зерна они просыпают мимо лотка. Можете вычитать это из их
премий и добавлять к моему гонорару.
Он усмехнулся — коротко, одними уголками губ. — Ишь, какая деловая. Садись, в
столовую подброшу. А то ноги у тебя, я смотрю, как у того теленка — ходуном
ходят.
— Видели. — я не удержалась.
Он на мгновение замер, потом кивнул, открывая мне дверь «Патриота». — Видела,
значит. Помер бы он без мамки, если б в загоне оставили. Пришлось в тепло
тащить. Земля, Зоя, она слабаков не любит, но и без жалости к ней подходить
нельзя. Засохнет.
Я села в машину, чувствуя, как в салоне мгновенно стало тесно от его
присутствия. — У вас тут всё так… — я подбирала слово. —
Прямолинейно. Если хочешь жить — дыши. Если хочешь есть — паши. Если
упал — вставай.
— А у вас в городе разве не так? — Он завел мотор.
— У нас сложнее. У нас если упал, тебе сначала объяснят, что ты сделал это не по
регламенту, а потом предложат купить курс по правильному падению.
Мирослав рассмеялся — громко, искренне. Этот смех был похож на рокот грома
где-то далеко в поле. — Ну, ты выдала. «По регламенту»… Слушай, Вильмор. Я
тут подумал. У нас в субботу праздник урожая. Небольшой такой, для своих.
Музыка, костры, мясо на углях. Твои девчата приглашены официально. Валя
уже вчера у Генки выспрашивала, есть ли у нас в селе холостые механизаторы.
— Валя зря время не теряет, — я улыбнулась. — А я? Я тоже «официально»?
Он притормозил перед столовой и повернулся ко мне. Его взгляд стал тяжелым,
почти осязаемым. Он медленно протянул руку и убрал прядь волос, прилипшую к
моему виску. — А тебя я приглашаю лично. Без регламента. Просто… приди. В своем
этом платье зеленом, которое ты вчера в номере бросила. Оно тебе идет.
Мое сердце пропустило удар. — Откуда вы знаете, что я его бросила?
— Степаныч донес, — подмигнул он. — Ладно, иди ешь. А то вон Валя уже на котлеты
Геннадия покушается.
Я вышла из машины, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Развод в сорок — это
когда ты думаешь, что твоя книга закрыта. Но внезапно оказывается, что ты
просто перевернула страницу, а там — огромный, пахнущий полем и мужской
силой мир, в котором тебя приглашают на танец.
Я зашла в столовую, и запах щей показался мне самым изысканным парфюмом в мире.
— Николаевна! — замахала мне Валя. — Садись быстрее! Тут Люська такие зразы
выдала — ум отъешь! И гляди, Генка-то наш, оказывается, в молодости на
баяне играл! Обещал в субботу жару дать!
Я села за стол, взяла вилку и поймала себя на том, что улыбаюсь. Просто так.
Мат тебе, Владимир Вильмор. Ты отобрал у меня счета и квартиру, но ты подарил
мне небо над элеватором и мужчину, который носит телят на руках.
И знаешь что? Кажется, я в выигрыше.
Глава12(Мирослав)
(от лица Мирослава)
Дизель под капотом «Патриота» урчал утробно и сыто, как кот, сожравший ведро
сметаны. Я припарковался у края поля, не заглушая мотор, и просто смотрел на
закат. Красиво, черт возьми. Если бы я был поэтом, я бы что-нибудь там срифмовал
про медь и чернозем, но я аграрий. Для меня этот цвет означал одно: земля
прогрелась, влага уходит, надо шевелиться.
В бардачке валялась пачка «Беломора» — держу для механиков, сам-то давно
завязал, — но сейчас почему-то нестерпимо захотелось закурить. Чтобы дым,
горечь и ни одной лишней мысли в голове.
А мыслей было много. И все они, как назло, носили фамилию Вильмор.
— Ну и зачем ты её притащил, Николаич? — спросил я сам себя, хлопая ладонью по
рулю. — Сидела бы она в своем городе, пила бы свой латте на соевом молоке.
Но я знал зачем. Когда я увидел её там, в колее, мокрую, злую, в этом нелепом
платье за сотни тысяч, у меня внутри что-то щелкнуло. Как старое реле в
тракторе. Она не плакала. Любая другая на её месте уже бы заполнила салон
«Лексуса» соплями и требованиями вызвать эвакуатор из Москвы, а эта… Эта стояла
босая в грязи и смотрела на меня так, будто это я виноват в том, что у неё жизнь
по швам трещит.
Я вспомнил, как сегодня тащил теленка. Рыжий, бестолковый, морда в молоке. Я
спиной чувствовал её взгляд с верхотуры элеватора. Она замерла там, на
тридцатиметровой высоте, прицепившись к лестнице, как яркая синяя птица.
Тонкие щиколотки, упрямый подбородок. Я тогда специально не обернулся. Знал:
если посмотрю — выдам себя.
Выдам то, что мне нравится, как она командует. Нравится, как она построила моих
мужиков. Генка — мой лучший бригадир, который матом может остановить лесной
пожар — сегодня утром ходил по мехдвору на цыпочках.
— Николаич, — прошептал он мне, когда я принимал отчет по солярке. — Ты скажи
своим... Вильморам... пусть они в каптерку не заходят. У нас там... ну,
интимная обстановка. Натюрморт из воблы и пустых бутылок. А эта главная,
Зоя Николаевна, она же на нас как на микробов смотрит. Глазом сверкнет — и
всё, хочется мыться бежать. Прямо в комбинезоне.
Я тогда только поржал. Но Генка прав. Зоя Николаевна Вильмор привезла сюда не
просто швабры. Она привезла запах другой жизни. Жизни, где всё по линейке,
где нет места хаосу и где за каждое слово нужно отвечать.
Я заехал на базу, когда уже стемнело. Окна администрации сияли так, будто там
открыли ювелирный салон. Даже старая вывеска над входом, которую я лет пять
собирался подкрасить, выглядела подозрительно чистой.
— Степаныч! — крикнул я, выходя из машины. — Живые есть?
Старик вынырнул из темноты, довольно потирая руки. — Николаич, ты не поверишь.
Пятый номер, где Вильморша живет, пахнет лимоном. Лимоном, понимаешь? У меня
там отродясь ничем, кроме нафталина и старых валенок, не пахло. А девки её...
Ух, огонь-бабы! Валя-бригадирша мне сегодня забор в два счета отмыла. Сказала:
«Дед, у тебя тут антисанитария, микробы в штанах заведутся».
Я усмехнулся. — А сама Зоя где?
— В столовую пошла. Люська ей там какой-то спецпаек выделила. Мол, «городскую
надо откармливать, а то за шваброй не видно».
Я направился к столовой. Ноги сами несли. Внутри было тепло и шумно.
Механизаторы после смены ужинали, гул стоял, как в улье. И среди
этого камуфляжа и промасленных роб — она.
Зоя сидела у окна. Волосы собраны в небрежный пучок, на щеке — небольшая
царапина, видимо, об элеватор задела. Перед ней — тарелка с горой
пирожков. Она ела их так сосредоточенно, будто это была самая важная
бизнес-задача в её жизни.
Я подошел сзади, стараясь не шуметь. — Приятного аппетита, Вильмор. Не боишься,
что в платье не влезешь? Люська на дрожжах не экономит.
Она вздрогнула, обернулась. Глаза усталые, но в них — тот самый огонек. — Влезу,
Мирослав Николаевич. Моя работа сжигает калории быстрее, чем ваша столовая их
производит. Садитесь. Будете пирожок? Люся сказала, они «мужские», с мясом и
перцем.
Я присел напротив. Пирожок был горячим и чертовски вкусным. — Слышал, ты сегодня
Генку до икоты довела. Он теперь боится в мазуте к весам подходить.
— Порядок — это не страх, Мирослав. Это гигиена процесса. Если у вас весы в
грязи, они врут. А если они врут — вы теряете деньги. Гроссмейстер Вильмор
всегда говорил: «Ошибка в один миллиметр в начале ведет к мату в конце».
Я поморщился при упоминании её мужа. — Твой гроссмейстер, судя по всему, в людях
ошибается чаще, чем в миллиметрах. Раз такую женщину отпустил.
Зоя замерла. Пирожок завис на полпути. — Он меня не отпускал, Мирослав. Он
меня... списал. Как старый инвентарь. Знаете, шахматисты — они ведь не любят
лишние фигуры на доске. Если пешка не стала ферзем вовремя, её убирают в
коробку.
— Пешка, значит? — Я посмотрел на её руки. Тонкие, но сильные. — По-моему, ты ни
разу не пешка, Зоя. Ты — ладья. Идешь напролом, сметая всё на пути. Только
вот... — я помедлил. — Ты всё время оглядываешься. Ждешь, что он позвонит?
Что скажет: «Извини, я передумал, возвращайся чистить мои шахматы»?
Она опустила глаза. Длинные ресницы дрогнули. — Нет. Я жду, когда он поймет, что
Вильмор — это не он. Это я.
Я вдруг почувствовал такую ярость на этого городского павлина, что кулаки сами
собой сжались под столом. Он украл у неё имя, украл веру в себя, а она сидит
тут, в моей столовой, ест копеечные пирожки и думает о справедливости.
— Знаешь, что я тебе скажу, Снегурочка? — я подался вперед. — Справедливости
нет. Есть только результат. Ты вычистишь этот элеватор. Получишь деньги. И
купишь себе новую жизнь. А фамилия... Фамилия — это просто буквы. Главное —
кто их пишет.
— Вы философ, Мирослав Николаевич? — Она слабо улыбнулась.
— Я тракторист, Зоя. А у трактористов всё просто: если плуг затупился — его
точат. Если земля сухая — её поливают. Если баба красивая и грустная — её
нужно накормить и... — я осекся.
— И что? — В её глазах промелькнул вызов.
— И заставить её смеяться. Хотя бы раз в день.
Я встал. — Завтра в семь утра жду у гаражей. Поедем на дальний склад. Там,
говорят, крысы размером с твоих собак в пентхаусе. Покажешь им свой
«Вильмор-Блеск».
— Я боюсь крыс, Мирослав, — призналась она, и в этом было столько искренности,
что мне захотелось её обнять.
— Со мной — не бойся. Я для них страшнее любого яда.
Я вышел на улицу, вдыхая прохладный ночной воздух. Сердце колотилось где-то в
горле. «Дурак ты, Николаич, — подумал я. — Влюбился, как пацан. В городскую
фифу с железным характером».
Я посмотрел на луну. Она висела над элеватором, как огромная головка сыра.
Где-то там, в Вене, Владимир Вильмор разыгрывал свою партию. Но он не знал,
что здесь, в «Минаев-Агро», правила игры изменились.
Потому что здесь ферзи не сдаются. Они надевают резиновые сапоги и идут в бой. И
я буду тем, кто подаст ей меч. Или швабру. Смотря что понадобится в следующем
раунде.
Мат тебе, Вильмор. Твоя жена пахнет лимоном и силой. А ты... ты пахнешь только
пылью своих старых побед.
Глава13
Железная кровать в пятом номере издала протяжный, страдальческий стон, когда я
попыталась перевернуться на левый бок. Каждая мышца заявляла о своем
существовании отдельной порцией тупой, пульсирующей боли. Казалось,
вчера я не элеватор инспектировала, а в одиночку разгружала эшелон с углем.
Я лежала, глядя в темноту потолка, где тусклый свет уличного фонаря выхватывал
пятно от старой протечки, похожее на очертания Австралии. В голове крутился
запах лимонного воска и тяжелый, уверенный взгляд Мирослава. «Не из нашего
теста», — сказал Степаныч. А я чувствовала, что моё «городское» тесто здесь,
в этой глуши, наконец-то начало пропекаться, обретая твердую корку.
Тишину комнаты вспорола резкая, издевательская трель телефона. Экран на тумбочке
вспыхнул, ослепляя. «Никита».
Сердце привычно сжалось. Мать внутри меня мгновенно проснулась, готовая бежать,
спасать и закрывать собой амбразуры, но тело лишь глухо отозвалось стоном боли.
— Да, Никит? Что-то случилось? — я прижала трубку к уху, стараясь, чтобы голос
не звучал слишком заспанным.
— Мам, это просто жесть! — голос сына вибрировал от праведного негодования. — У
нас в квартире настоящий свинарник! Вера притащила какого-то щенка,
джек-рассела. Он мелкий, орет всю ночь и уже успел сожрать папины
туфли. Те самые, из крокодила, в которых он на турниры ездит!
Я невольно улыбнулась, представив лицо Владимира при виде обглоданных
«крокодилов».
— И что ты хочешь от меня, сынок? Ч
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.