Мужчины из женских романов

Когда-то за примерно такие же наставления юношей их деловые отцы заставили Сократа выпить яду. С тех пор учителя остерегаются впадать в его ересь и в большинстве своем сеют «разумное, доброе, вечное» по программе. Но Светина мама на этих своеобразных формулах успеха воспитывала своего второго мужа, поэтому чаша с цикутой ей грозила только из его рук. По мнению жены, он был гениальным врачом, но не желал ответственности, поэтому до сих пор не защитил докторскую и не руководил частной клиникой. «С каких пор частная медицина стала оплотом духовности?!» – кричал всего лишь заведующий отделением и кандидат медицинских наук. «С тех самых, когда смогла закупать новейшие оборудование и лекарства, организовала идеальный уход за больными и пригласила лучших специалистов, – учила женщина. – Тебе необходимо поставить крупную цель и делать к ней каждый день шаг, полшага, четверть. А если не удается двигаться, изволь глядеть в нужном направлении, не давая себя отвлечь. Можно прийти работать в баню грустным алкоголиком-истопником и стать ее веселым здоровым директором. Подумаешь, придется выучиться на заочном или вечернем. Остальное – дело техники». Света понимала, что мама не хотела унижать отчима сравнением с истопником-алкоголиком и даже организатором помывочного процесса в целом. Просто баню было видно из окон их старой квартиры, вот она на языке и вертелась.

Мама говорила это отчиму, когда он был аспирантом на кафедре и недостаточно рьяно стремился ею заведовать, когда ушел в больницу и не интриговал против главврача, чтобы занять его место, когда отклонил предложение работать в частной клинике. Они переехали от бани, и стареющая идеалистка, не находя за что зацепиться взглядом, начала раздраженно говорить дочерям: «Одаренный человек, волевой, умный. Но год не могу ничего достойного этих качеств из него слепить, десять, пятнадцать. Надо менять материал!» И почему-то не меняла, а оставалась со своей непластичной упрямой глиной. Не только старшая, но и младшая ее девочка уже догадывались, что она его просто-напросто любит. Но сказать матери такое не смели. Для нее откровенность с детьми кончалась на признании в уважении или неуважении кого бы то ни было. Любовь же, интимное чувство и действо, не обсуждалась ни с кем, кроме предмета любви. Хотя временами казалось, что и предмет в известность ставится нечасто.

Как почти всем младшим детям, не заставшим юного безденежья и неприкаянности родителей, сестренке было плевать на их карьерные выверты. Она думала, что всего, чего не достиг к сорока, уже не наверстаешь. А маме с папой было под пятьдесят – глупо суетиться. Света относилась к возрасту терпимее и готова была накинуть лет десять после сороковника на борьбу за приличную должность. И ее навсегда впечатлил путь от грязного табурета истопника к вращающемуся кожаному креслу директора бани. Понимала, что мама в глаза не видела таких людей, а запало в душу – не вытравишь. Она воображала, как жизнь дала истопнику-директору частнособственнический шанс, как он приватизировал баню, а потом купил еще несколько. И развернулся вовсю, организовывая в парных и душевых лечение тел и просветление душ. Не одни же воры с девками там моются. Этим, кстати, тоже очищение на пользу.

С таким отношением к работе девушка, помытарившись после филфака два года в менеджерах, явилась в небольшое издательство и уселась на обычный стул со спинкой за ветхонький компьютер. Нет, морального, а то и физического (мама не говорила отчиму прямо, как расправляться с действующим начальством на славном пути к власти) уничтожения владельца она пока не планировала. Но и задерживаться на месте то ли секретаря, то ли редактора в ее широкие и глубокие намерения не входило. Девушка много трудилась. У нее уже сформировались творческие взгляды. Она ни за что не приняла бы такого рассказа о себе и Диме. К чему психологические выкладки, если человек каждую секунду меняется? Кому нужен учебник под названием «Механика жизни героев»? Тоже ей, Свете, художественное произведение! Где, спрашивается, ее бестолково колотящиеся внутри, как бабочка между оконными рамами, детские воспоминания?

Вот за завтраком мама поссорилась с отчимом. Выскочила из-за стола и побежала к зеркалу красить ресницы – торопилась на работу. Она их красит, а слезы текут неудержимо и размывают тушь… Или еще: отчим кричал на маму, потом оттолкнул, и вдруг Света, ничего не соображая, подняла над головой кухонный табурет и завопила: «Еще раз повысишь на нее голос, еще раз пальцем тронешь, я дам тебе по башке этой штукой. Убью!» А мама вместо благодарности назвала ее хулиганкой и бросилась извиняться. У Светы до сих пор шипит в ушах: «Прости, любимый, у нее переходный возраст, ты же доктор, ты все знаешь…» А однажды девочка орала матери: «Ты специально выгнала моего папу, а он был хорошим человеком, чтобы быть с этим жалким докторишкой!» Та долго молчала, но не выдержала: «Он пил. У него давно другая семья, другая дочь, он за эти годы о тебе и не вспомнил». Тогда впервые обида сплавилась с яростью, хоть где-то в душе Света подозревала, что мать или защищается, или жестокостью глушит ее надежду на добрые отношения с отцом, который действительно не пытался с ней увидеться. Потом она решила уйти к бабушке, и никто, даже шестилетняя тогда сестренка, не стал ее удерживать.

И Дима рассказывал, как напивался до беспамятства и накуривался до одурения: протестовал против культа дяди. Отказывался от роли бедного, зависимого племянника. Как ненавидел дядюшкиных сыновей. Парни и не думали блюсти отцовскую репутацию и мажорили напропалую, приезжая на каникулы из Англии. Да еще родной братец корябал гвоздем своеволия по душе. Учился за родительские деньги очень плохо, но, когда окончил в прошлом году технический университет, мать ринулась к сановному родственнику и выпросила своему любимцу место в какой-то перспективной фирме. А этот барчук, проработав четыре месяца, заявил, что ему там тоскливо. Старшего задушили бы сразу, чтобы дальше не мучился с такими претензиями. «Мальчику» же опять вымолили у дяди перспективную должность в более демократичной частной компании…

И вдруг кто-то в раже демонстрации ума напишет: «Дима и Света завидовали и ревновали, собирая камни за пазухи». Да не все ли равно, как это называется? Даже хорошо это или плохо? Они страдали, у них болело. И до сих пор болит. И еще долго будет болеть. А когда рассказали друг другу все, не навешивая ярлыков, стало легче. С друзьями выходило похоже, только перед ними все равно чуть-чуть храбришься, немного притворяешься сильным. И только любимому не доказываешь, что прав. Открываешь душу в уверенности, что тебя будут любить и жаловать независимо от того, что там увидят. Это давняя хитрость: все, кто предлагает экскурсию по собственной душе, истово верят в ее непорочную красоту.

Однако сейчас, втюрившись в Диму по уши и начав с ним жить под одной крышей, Света мало интересовалась детскими, отроческими и юношескими горестями из-за кого бы то ни было. Любовь мужчины и женщины во всяческих проявлениях занимала ее гораздо больше. Она перечитала мировую классику – слишком много религиозных запретов и предрассудков. И еще революции духа, которые давно стали общим местом: все там ярятся, изнывают и думают, как бы покультурнее сбежать в какой-нибудь тихий уголок. Занялась первой половиной двадцатого века – чувства в вазе социальных проблем выглядели как-то неряшливо. В литературе его второй половины все искажало кривое зеркало политики. А без церковных заморочек, социалки и агонизирующих правительств любовь была везде одинаковой – дикой, безрассудной, убивающей саму себя томными вздохами и громкими стонами, которых набиралось до трех десятков на книжную страницу. Даже столь молодая и активная любовница, как Света, понимала, что это неправдоподобно и скучно. Все-таки из постели надо вылезать, чтобы снова в нее захотеть. И на какие шиши купить кровать, и где ее поставить, и каким модным покрывалом застелить – девушку тоже сильно интересовало. Ну а дельный ненавязчивый совет, как найти, увлечь и привязать к себе завидного мужчину, вообще цены не имел.

С такими высокими требованиями к литературе Свете лучше было бы читать мужские романы. Авторы в них часто проговариваются о том, чего хотят от жизни вообще и от баб в частности. Другое дело, что их героев – завзятых самоедов с эдиповым комплексом, вечной сексуальной озабоченностью, неутоленной жаждой олимпийского чемпионства и посягательством на решение мировых проблем – трудно счесть завидными мужчинами. И сами писатели – не образцы. Столько раз за жизнь, сколько обновляются все клетки их тел, эти люди письменно осмысляют свои подростковые взаимоотношения с родителями, любимой девочкой из школы, первой женщиной, лучшим другом, крайней бутылкой и последним рублем. Все остальное – текущие обстоятельства их судеб. Да, мужчины пишут и любовные романы, но это – любовь к себе, единственному и неповторимому, в грехе ли, в раскаянии ли, на фоне разных подруг. Если пил, бил, изменял, крал, предавал, убивал, то больше и красивее всех. Если молился, то лоб в жутких шрамах.

Женщины же рассказывают об обидах на предыдущего возлюбленного и мечте о следующем. Ну, часто приводят список геройств, совершенных ради любви, под общим названием: «Я это терпела». И в том, что их произведения несколько однообразны, виноваты, конечно, мужчины-прототипы. Что в этом дурного? Они же не вечность мыслью осеменяют, а направляют заплутавших в поисках идеала овец одного с ними пола. Не пастыри, избави бог, куда им, во всем всегда виноватым дочкам любопытной Евы. Скорее рекламные щиты – никакого принуждения, так, констатация факта – через дорогу трава свежая. Или бодрящие плакаты вроде «Нечего на женщину пенять, коль рожа (ноги, руки, мозги и прочая) крива».

В отличие от мужчин, претендующих на всеобщее внимание, женщины рассчитывают на читательниц, а не читателей. Но те упорствуют в беглом пролистывании ненавистных романов. Потому что делятся всего-то на три категории – гуру, муж и неврастеник. Гуру, как правило, творит нетленки сам. Он или пишет, чтобы вычистить человечьи души методом их сотрясения. Или часами говорит с той же целью. Он учит. А дамы, они же бабье? Одни кропают, другие читают и знать не знают о его озарениях. Но чего вообще нельзя вынести, так это обширного, устойчивого во все времена, даже кризисные, рынка этой, пардон, беллетристики. Да чего там, макулатуры. И еще разрешенные ныне геи к нему могут прибиться. Образуется немереная читательская куча, в коей деньги крутятся и бездуховность глумится над всем святым. Ладно, Марии, благоговейно замершие у ног учителя и ловящие каждое слово, иссякают. Так уже и Марфы, вместо того чтобы кормить его, валяются на диване с книжонкой про плотские наслаждения.

Когда запахло домашним ужином, на ристалище выходит боец типа муж. Первым делом он бесцеремонно шугает гуру, который лишний раз убеждается в том, что нужен лишь малому числу безвестных избранных. И известных профессионалов, в большинстве своем сволочи бездарной, которые зарабатывают, разнося его в пух и прах. И знаменитостям в других сферах искусства. Они почитывают, уверенные в том, что давно все знают, но стиль… Что-то в нем есть… Вот, достань времени самому писать, этот был бы наименее бледной тенью моего. Весь в личных переживаниях, гуру уходит. Муж сопит: только выдворил бездельника теоретика, отвадил тещу и подруг, только жена стала его умом жить, и снова напасть. Подло начитается феминисток – одна такая любой теще и своре подружек сто очков вперед даст – и заговаривает о равенстве, требует (!) неземной любви и оригинальных подарков. И верит в мужиков, для которых неровно к ней дышать – смысл всего и высшее блаженство.

Там, где появляются герои, мужа теснит неврастеник. Женщина постоянно с кем-то его сравнивает! Мало ей для этого богомерзкого занятия соседа, брата приятельницы и начальника ее отдела. Она еще и литературных персонажей сюда приплетает. Десятками! Как унизительно. Вдруг она тайно займется поисками идеала на стороне? Ты ее содержишь, она изменяет? Даже если не физически, а мысленно, все равно отвратительно. Или повадится любительница чтения создавать в реальных отношениях «книжные ситуации». Как жалок ты будешь по сравнению с выдуманным суперменом, как несчастен… В общем, и этому типу не за что уважать сочинительниц.

Сами мужчины за тысячелетия все не только сделали, но и сказали. А женщины еще осваиваются в мире с хорошими противозачаточными и собственными деньгами. Они только-только начинают выбирать партнеров для секса. И отцов для своих детей. И медленно осознают, что сослуживцы не думают с ними флиртовать, но уничтожают, как полноценных конкурентов. Никогда чада не уходили от матерей к компьютерам. И матери от них туда же. Для них многое ново. И они будут делиться впечатлениями, злясь на существительные, употребляемые только в мужском роде. Женщины, кстати, твердо знают, что описанного в их романах достойного любви мужчины в природе не существует. И, чтобы остаться с ним наедине, будут писать и читать книги. Им бы схитрить по-бабьи, подольститься к реальным насмешникам и объявить его королем. Но нет, упертые дуры, сколько бы им ни стукнуло, принца хотят. И реальный мужик хохочет: для него наследник престола – отвратительный слюнтяй и явный идиот, не знающий, куда девать награбленные папашей деньги. Зарабатывать их ему некогда – он такое творит, чтобы возлюбленную осчастливить. Поэтому у нас даже работяги симпатизируют малахольному Гамлету. «Да не такой он», – защищают чуткие женщины. «Такой, такой, настоящий принц», – отвечают мужчины, и что-то смутное о печальном конце Офелии греет им душу.

Все это, начиная с критики литературных титанов, Света запальчиво изложила на собеседовании владельцу издательства. Тот слушал, тонко улыбаясь. А когда она добралась до несчастного Гамлета в трактовке мужланов, вздохнул и посмотрел ей в глаза, будто ища в них хоть тень игривости или юмора. Результаты поиска не отразились на его лице, но он негромко сказал:

– Что ж, попробуйте… Мы заинтересованы в новых авторах. Ищите жемчужину в пыли…

Издатель явно был брезглив: слово «пыль» у него звучало как «навоз». Но даже если не заморачиваться поиском дополнительных смыслов, было очевидно, что легкой и чистой такую работу не назовешь. Однако девушке было не до условий труда.

– Я постучала, вы мне отворили. Я буду искать и найду, – твердо пообещала она.

– Приступайте. Наши редакторы объяснят вам, что такое хорошая беллетристика с коммерческой точки зрения, – поскучнел голосом, но оживился взглядом издатель.

– Перед тем как идти сюда, я внимательно изучила несколько книг американских авторов о бестселлерах – как их писать, как распознавать, – успокоила его Света. – Но мнение практиков, разумеется, учту.

– Учитывайте тщательно. Желаю успехов.

– Спасибо. Мои успехи – ваши успехи, – искренно воскликнула она.

Отпускающий и благословляющий жест работодатель почему-то сделал ладонью, нервно сжатой в кулак.

И новенькая отправилась трудиться. За крохотную зарплату ей предстояло отвечать на звонки и сортировать поступающие по электронной почте рукописи. Крест дается человеку от рождения, но свою голгофу каждый складывает сам по булыжничку. А иногда яму себе роет. Говорили упрямой девчонке: прочитала синопсис, если он отвечает требованиям редакторов, пересылай им текст, не заглядывая в него. Если нет, заготовь шаблон отлупа, дескать, произведение издательству не подходит, желаем творческих успехов, и шли себе по всем адресам. Но, чтоб он провалился, мифический истопник, Света тоже решила директорствовать в бане. То есть открыть перспективные авторские имена и основать собственную небанальную серию женского романа. Для начала. Ей хотелось доказать, что она чего-то стоит, всем. Особенно Диме.