Прихожанка нарасхват

– Все на свете прекрасно обходится без людей. Только мы друг без друга никуда.

– Что? – не расслышал Антон. – Полина, я понимаю, ты не в лучшем состоянии. Собери все свое мужество, надо пошевеливаться.

Я знала – мужества во мне немного, и оно так распылено, что собрать его будет трудно. Меня саму подмывало броситься бежать, да вот незадача, в туалет очень хотелось. Я молчала не потому, что стеснялась сообщить о нужде Антону. Я панически боялась снова остаться в одиночестве. Мерещилось, что за будкой притаилось скопище чудовищ, жаждущих теплой крови. Объяснить парню причину своей обездвиженности и попросить отвернуться? Неприлично.

– Антон, подожди минутку, мне необходимо уединиться, иначе я не бегунья.

Он изумленно на меня уставился, а потом принялся столь явственно глотать, давясь, вопрос, что я скривилась в страдальческой усмешке:

– Сама удивляюсь, но, оказывается, со страху не всегда удается обмочиться.

– Иди быстро, – вздохнул он. – Скрытничает, как ребенок. Будто не догадывается, что писать приходится и девочкам, и мальчикам.

От выговора мое и без того горящее лицо прямо-таки полыхнуло под воспаленной кожей. Я неуклюже засеменила в укрытие, завидуя естественности Настасьи. Слова «потерпеть» применительно к физиологическим надобностям для нее не существует. Однажды средь бела дня девушке приспичило. Мы пересекали какой-то длиннющий двор в потоке прохожих средней густоты. Вдруг Настя остановилась и заявила, что «труба зовет».

– Держись, до подходящих кустов метров сто, – на глаз прикинула я.

– Я не одолею их с переполненным мочевым пузырем, – гаркнула Настасья. – Ты представления не имеешь, как вредно перегружать сфинктеры.

Она безмятежно удалилась к чахлому ближайшему деревцу и присела под ним на корточки. Челюсть отвисла только у меня. Остальные не обратили внимания. То ли в головы не могло прийти, что дама не шнурок тут завязывает, то ли слишком высокой культуры граждане заполняли пространство.

За сараем меня никто не съел. Я храбро вышла с другой стороны и помахала стоящему столбом Антону. Он приблизился и протянул руку:

– Держись. Поскачем резво, а кругом колдобины. До мотоцикла недалеко, запыхаться не успеем.

Близость транспортного средства меня окрылила. Я собиралась сказать Антону, что никогда не каталась на мотоцикле. Но вредный внутренний голос шепнул: «Ты и клей никогда не нюхала. А разговор о нем со сволочами в машине был бессмысленным». Пока я разбиралась, не стала ли после всех передряг излишне недоверчивой, Антон тащил меня за руку по обочине. Я не могла заставить себя смотреть под ноги – озиралась. Поэтому часто спотыкалась. И бедный парень бормотал сквозь зубы: «Нет, ее легче на руках нести». Обещанного «поговорить дорогой» не получалось. Во мне роились вопросы, но я не смела открыть рот. Видел бы мою покорность Вик, изревновался бы. «Слава Богу, Вик приедет завтра. То есть сегодня днем. Успею ли я компрессами привести лицо в порядок? А, если не успею, или не получится, что врать? В сауне мочалкой терла? Аллергия на косметику? Нейродермит какой-нибудь на почве тоски по нему, ненаглядному»? – волновалась я. Снова внутренний голос поиздевался: «Скажи ему, что у тебя лишай. Будь проще, и к тебе никто никогда не подтянется»…

– Полина, останавливаемся, – предупредил Антон, улавливавший автоматизм моих движений.

Поздно. Я врезалась в него и едва не свалила.

– Ты сильно перенервничала сегодня? Ничего не видишь, ничего не слышишь, ничего никому не скажешь?

– Эту песню моя мама любит, – невпопад ответила я.

– Моя тоже любила. Надевай шлем.

– Погоди, Антон, – взмолилась я, опасливо взвешивая в руках нечто среднее между кастрюлей и аквариумом. Терпимо, легкий. – Погоди, нам необходимо обменяться информацией.

– Тут недалеко есть лесок. Свернем, остановимся, спокойно обменяемся.

– И покурим, – мечтательно добавила я.

На секунду меня посетил здравый смысл. Второй день отправляюсь за гаражи, на стройку… Может, в лесок не стоит? «А, как мне еще расспросить избавителя»? – шуганула я его. Он испарился, оставив хрупкий осадок надежды на то, что Антон не намерен меня насиловать или убивать.

Быстрая езда на мотоцикле мне не понравилась. В машине гораздо комфортнее. Я вцепилась в Антона так, что у него нижние ребра хрустнули. Потом представила себе, как парень от боли теряет управление, и ослабила хватку. Но напряжение не отпускало. Наверное, пребывание связанной в неудобной позе давало себя знать: Антон вез каменную истуканшу. Я вздохнула с облегчением лишь, когда он заглушил мотор своего самодовольно фырчащего агрегата. Поскольку юноша стресса в седле не испытывал, диалог начал он:

– Объясни сразу, почему ты им про меня не рассказала? Поводов была сотня. Я сразу сообразил: ты подумала, что этот Женя оказался в моей шкуре, и бросилась выручать. Впечатлительная ты, Полина. Зря я тебе про территориальные разборки наболтал.

«Проницательный мальчик, – отметила я про себя, наконец, угощаясь сигаретой. – Самый легкий „Кент“. Нетипичный выбор. В его возрасте еще не принято заботиться о здоровье. Впрочем, у него все нетипичное. Например, речь. Как Настасью поправил, когда она пообещала взять его за шкирняк! Автоматом».

– Полина, ау, мы не можем стоять здесь вечно. Не хватало еще встретить твою братву на единственной дороге. Объездов я не знаю.

Если честно, я бы с удовольствием солгала ему, чтобы усладить слух. Мол, не стала тебя ввязывать, подвергать опасности, потому что в отличие от них ты человек хороший и симпатичный. Да только жизнь не раз давала мне понять – у самой легкой лжи бывают самые тяжелые последствия, особенно, если лжешь малознакомым людям. Комплименты дешевы, но не надо экономить на дорогой благодарности, коей является правда. И я через силу призналась, что просто не видела смысла в упоминании о нем. Помялась и решила расставить точки над i:

– Антон, давай начистоту. Настасья беззаветно тебя спасала. А я изводилась, правильно ли поступаю, не сдавая больного омоновцам. Прости, мне хотелось поскорее от тебя избавиться. Я ненавидела себя за то, что не могу без задней мысли помогать попавшему в беду человеку. Раньше я такой не была. Понимаешь, я ведь подошла к Жене, чтобы доказать себе – не безнадежна. А сейчас ты меня спас, ты рисковал и рискуешь, и мне снова стыдно за неверие в людскую порядочность.

– Ты не очень утомляешься, когда так в себе копаешься? – разочарованно спросил Антон.

«Можно ли назвать тебя человеком разумным? – тоскливо обратилась я к себе. – Обидится парень и бросит тебя тут. Нужна ему твоя искренность? Она, гнилая, тебе самой не нужна». Но он не обиделся. Минуту подумал и сказал заметно веселее:

– Все-таки я был прав. Ты не от мира сего. Мало кто отказался бы от роли героини.

– Антон, сколько тебе лет? – не вынесла его рассудительности я.

– Двадцать два. А тебе?

– Недавно стукнуло двадцать шесть. Вчера я дала тебе восемнадцать.

– Да, я был бледен и жалок.

– Жалок не был.

– Не льсти, поздно, ты упустила шанс ласково потрепать мое самолюбие.

Нас куда-то не туда в беседе заносило. Он неожиданно перестал меня подгонять и вспомнил о смерти матери. Обедали всей семьей, она встала со стула нарезать хлеб, схватилась за левый бок и минут через семь задохнулась. Скорую вызвать не успели, только бестолково пытались усадить и махали газетами перед лицом. Отец спился. Пятый год парень заботится о нем, безутешном, и о младших брате и сестре.

– Антон, – промямлила я, – со мной что-то страшное творится. Слушала тебя и диву давалась. А ведь не должна. То, что ты делаешь для своих, совсем недавно было нормой, всегда было нормой. Сейчас же тянет неуемно тобой восхищаться и признавать твою исключительность. Но это неправильно.

– Понял, восхищение в тебе надо будить другими способами.

– Не совсем понял. Но я сама себя редко понимаю. Я говорила не о том, что твое поведение обычно. Оно достойно уважения, я не знаю, чего еще, но не буйства восторга, который я почувствовала. Кстати, а будить мое восхищение обязательно?

– Хотелось бы. Не слишком приятно, что я тебе с первого взгляда не понравился. Идеально было бы, если бы ты меня вчера выручала не из жалости или порядочности, а потому что я такой молодой, красивый и умный.

Мы посмеялись, и это получилось у обоих гораздо естественнее, чем полчаса назад.

– Помнится, ты сказал на прощание, что мы с Настасьей девушки не совсем стандартные, что никто не открыл бы тебе дверь. Вынуждена признать, что в наше время мало кто позвонил бы в чужую дверь в надежде на помощь. Словом, стало нас трое, две идиотки и один идиот.

Он вскинул широкие брови, усмехнулся и серьезно поинтересовался:

– Полина, у тебя друзья есть? Тебя знакомые выдерживают чуть больше или гораздо меньше месяца? Ну, кто вытерпит, когда его в знак благодарности объявляют идиотом?

– Не беспокойся обо мне, Антон. Я не всех благодарю… Есть в тебе что-то… Умение смотреть в душу, слушать, не дыша… Вот я вдруг и разоткровенничалась.

Он молча протянул мне пачку. Мы взяли по последней сигарете. Вообще-то Измайлов отучает меня от никотина, но тут я никак не могла накуриться. Было темно, сыро и ветрено. Оголившийся лесок продувался насквозь. До меня постепенно доходило, что я не жду в сарае возвращения извергов, а болтаю с молодым человеком, который меня от них избавил. И сейчас, скорее всего, уже не нагородила бы гадостей, прежде всего о самой себе. Просто поблагодарила бы от души.

Благостного состояния покоя было жаль, но любопытство возобладало. Значит, шок проходил.

– Антон, Антон, – затеребила его, притихшего, завороженного чем-то в природе, я, – как ты очутился за городом?

– Тебя это еще занимает? Я уж решил, что твоей оригинальности хватит на закрытие темы без единого вопроса. Отдохни, Полина. Тут весьма неуютно. У меня на душе так же. Гармония, получается.

– Ты подозрительно умен.

– А ты считаешь самой умной себя. И, если обстоятельства вынуждают признать кого-то ровней, начинаешь выискивать в нем пороки.

И почему я не пошла провожать Антона? Дернул же черт с Женей связаться.

– Антон, я все равно разрушила твою гармонию, ответь, пожалуйста.

– Не разрушила, не ешь себя поедом.

– Антон, – занервничала я, – ты бесспорно талантливый пародист. Недолго общались, а у тебя в лексиконе уже и «ровня», и «не ешь поедом». Мои словечки. Ты подлаживаешься или издеваешься?

– Подлаживаюсь. Если не настроиться на твою волну, с тобой рядом находиться просто опасно.

Ого, он претендовал на разборчивость в людях. Почему мужчины стремятся записать меня в ученицы и обязательно сделать отличницей? Этакое: «Полина, с тебя особый спрос. Ты способная, но легкомысленная и ленивая». Первый муж учил умерять доверчивость и крутиться. Простительно, он преуспел в бизнесе, сидя за компьютером, никого не убив, не ограбив. Зато его неустанно пытались заказывать и обворовывать. Он всякого натерпелся, насмотрелся и боялся, что, не завой я по-волчьи, живя с волками, они разорвут. Измайлов учит всему подряд, но он мудр и старается избавить меня от лишних разочарований по принципу – предупреждена, значит, наполовину спасена. И вот, пожалуйста, не успели познакомиться, Антон норовит устроить психологический тренинг. Чудак! Не ешь я себя поедом сама, меня давно сожрали бы с потрохами другие. А так я не даюсь: пошли вон, дама на самообслуживании.

Я была на грани очередной глупости, вознамерившись заявить, что мне действительно уже безразлично, как он оказался рядом. Дескать, спасибо, главное – результат. Зачем препарировать удачу? Внутри она может быть неприглядной. «Эгоистка, – подсуетилось очнувшееся сознание. – Тебе достаточно результата, а ему? Парень, между прочим, подвиг совершил, умыкнув тебя у бандитов. Ты же сначала сообщила, что вчера случайно поучаствовала в его спасении, с камнем за пазухой, так сказать, потом обозвала идиотом. А теперь собираешься сделать вид, что он тебя сюда привез подышать кислородом. Его заботами об отце, сестре, брате ты готова восторгаться. Но про собственное спасение даже слушать не желаешь. Хватит паясничать. Позволь ему похвастаться удалью, поблагодари без зауми, будь человеком. И так Вик постоянно говорит, что у тебя не мысли в голове, а измышления».

Последние приключения, должна сообщить, сильно на мне отразились. Я думала, прежде чем заговорить! Непривычное состояние. Обычно бывает наоборот. Даже хуже: делаю, потом выступаю с речью и в завершение всего обдумываю то, что наворотила и наболтала. Не дождавшись еще одной просьбы, Антон приступил к повествованию с таким видом, словно замерз и счел рассказ единственным способом избежать переохлаждения. Я на внешнюю температуру не реагировала – лихорадило.

Он гонял чаи у приятеля в доме, соседствующем с родительским. Вышел из подъезда и увидел меня. Освещение во дворе прекрасное, это точно. Жильцы нещадно мордуют электриков ЖЭУ. Следить за исправностью уличных фонарей стало спортом с тех пор, как хозяева большинства квартир постарели, заскучали на пенсиях и пристрастились к совершению моционов перед сном. Антон порывался догнать меня, чтобы сказать пару очередных теплых слов благодарности. И стал свидетелем похищения.

– А в том дворе тебе безопасно? – встряла я. – Со стороны было очевидно, что меня в машину зашвырнули? Ты не боялся, что они заметят преследование?

– В этом районе у меня полно знакомых, – кивком признал правомерность вопросов он. – Очевидно ли? Нет. Если бы девка-приманка не понеслась, как угорелая, прочь, я подумал бы, что тебя поторопили беспардонные друзья. Еще что? А, про страх. Я боялся отвлечься, упустить их из виду, на шоссе много одинаковых машин. О том, что заметят, не думал. И сошло.

Он следовал за четырехколесной развалюхой и все-таки сомневался, не на дачу ли хорошенько оттянуться у камина направляется компания. И, лишь узрев вдалеке заброшенную стройку, сообразил, что меня везут не развлекаться. Антон спрятал мотоцикл, короткими перебежками добрался до сетки, отыскал в ней дыру, потом пробрался к нагромождению бетонных блоков напротив сарая и превратился в слух. Он не мог взять в толк, чего они от меня добиваются. Но я так упорно повторялась, что в ситуации разобрался бы и глухой.

– Знаешь, если бы вы с Анастасией Павловной не впустили и не откачали меня, я бы тебе тоже не поверил, – хмыкнул он.

Я вскользь отметила, что парень соблюдает правила собственной неведомой игры. Сказал, что Настасья предпочла обращение по имени и отчеству, так и называет, даже за глаза, что редко кому свойственно.

Со слов Антона мужиков было пятеро. Водители оставались в машинах примерно одинаковой степени подержанности, они не в счет. Двое конвоировали меня. Двое явно были телохранителями крупного дяди лет тридцати в темной кепке и темном плаще, который вел допрос. Когда господа отбыли, Антон выждал четверть часа и ринулся к сараю.

Я долго и горячо его благодарила. Он скромно отмахивался. Мне вспомнилось, как нас с Настасьей смущали и раздражали его нескончаемые заверения, вроде «век не забуду вашей доброты и самоотверженности», но остановиться не могла. Напротив, чем упрямее он убеждал меня в ничтожности своего поступка, тем сильнее я нажимала на грандиозность его. Наконец Антон догадался меня припугнуть:

– Поехали, Полина. А то нарвемся на них. Час ночи, самое время для таких людей работать с клиентами.

– Как бы они со мной, по-твоему, обошлись?

Я старалась произносить фразу медленно и равнодушно, но получилось скороговоркой с придыханием.

– По-всякому могло повернуться, – авторитетно заявил эксперт. – Если бы за ночь собрали сведения – журналистка, под судом и следствием не была, странноватая, извини уж за прямоту, в связях, порочащих перед братвой, не замечена, либо вообще не вернулись бы, либо послали кого-нибудь веревки развязать. Этот вариант предполагался, потому что с тебя не снимали пакет и не били.

– Но я им целый час вдалбливала, что журналистка, срок не мотала, следовательно, сомнительных знакомств не вожу!

– Мало ли, что ты долбила. За тебя должны поручиться те, кому они доверяют. Не нашли бы поручителей, было бы хуже. Могли использовать этот лес по своему усмотрению.

– Это как?

– Как кладбище.

– Антон, поехали отсюда немедленно! – подскочила я.

– Давно приглашаю, – буркнул он. И не выдержал, выпустил на волю короткий смешок: – Слушай, Полина, оказывается, с тобой все просто. Как только ты приходишь в себя, становишься громогласной.

– Мама меня за это с детства ругает, – вздохнула я.

– Считай, что я похвалил, – сказал Антон и натянул шлем.

Он домчал меня до дома. Остановил мотоцикл с той стороны, где не было подъездов. Напутствовал:

– Давай стрелой в квартиру. Удачи тебе.

– В случае чего я тебя не выдам, – пообещала я.

– Не зарекайся. Будь осторожна. Так везет очень редко.

– Спасибо, я растрогана, я не могу выразить…

– Хватит, – взвыл Антон и укатил.

Я с оглядкой, крадучись, проникла к себе. Потянула, было, тумбочку к двери. Но решила, что баррикада не поможет. Запоздало захотела спуститься в квартиру Вика, там наверняка не достанут, но струсила перед тревожной ночной пустотой лестницы. Я не включала свет, не ела, не мылась. Ощупью нашла подушку и одеяло, стянула ботинки, куртку и рухнула на диван. Немного поплакала, побубнила, что не все люди сволочи, а только некоторые, и заснула с мыслью: «Только бы не заболеть. Принять бы ударную дозу аспирина для профилактики. Принять бы»…