Люди в горах. Рассказы

ПОТЕРЯННЫЙ ВЕЧЕР

«Мы должны знать, зачем живём» (С. Есенин)

Начало 80 – х годов. Петербург. Я в командировке. Поздняя осень. Я сегодня опоздал в театр – потерянный вечер! А жаль! Каждый вечер в Петербурге – для меня событие.

Я вообще люблю командировки – путешествия за государственный счёт, а посещение Петербурга – тем более. Всегда ехал в этот город, предвкушая что-то особенное, что непременно должно было со мной произойти. Обычно днём была работа, часто интересная, с интересными людьми, а вечером чаще всего театр!

Но сегодня я задержался в турбинной лаборатории Политехнического института – был важный для меня эксперимент. В результате я опоздал на спектакль в одном из театров города, и теперь, уже не торопясь, шёл по тёмной улице дождливого Петербурга, не зная, что делать. Я чувствовал себя сегодня неудачником, зябко ёжился от холодного ветра. В этот последний петербургский вечер мне не хотелось идти в гостиницу спать, хотя и устал порядком. А завтра мне уезжать…

Неожиданно передо мной засветилась афиша: «Театр одного актёра. Сергей Есенин. Артист – такой-то». Я огляделся – большое тёмное здание рабочего клуба, каких много в Петербурге. До начала – 8 минут. Я купил билет, вошёл и разделся. Большой зал переполнен. Рядом со мной сидит красивая пожилая женщина с девочкой лет десяти, наверное внучкой. Они похожи друг на друга, обе стройные, тоненькие, в свитерах в обтяжку. Был четверг – обычный рабочий день. Большинство присутствующих в зале, видимо, здесь прямо с работы, одеты не по театральному – просто и скромно, как и мои соседки. Подумалось – петербуржцы пришли сюда слушать и получать удовольствие, а не демонстрировать наряды.

Все ждут. А чего жду я? Песни на стихи Есенина? Я к тому времени знал около 15 песен и много стихов Есенина, любил их, распевал под гитару за праздничным столом, у костра в лесу, а чаще в палатке в горах. И не я один – кто же не знает в России Есенина? Все, мне кажется, любили эти песни! В голове вертелось – какого Есенина нам покажут? Рассказывающего, поющего? Молодого, старого? Хотя он старым не был! О чём он будет говорить?

Мои мысли прерывает открывающийся занавес. На сцене слева в углу как-то незаметно стоит рояль. В глубине сцены с одной стороны – сухой деревенский плетень, на котором несколько глиняных горшков и лапти, а с другой стороны – нарядная вешалка, на которой висит чёрный цилиндр, белое кашне и перчатки. И всё…

Потом выходит пианист, кланяется, садится за рояль… И вот знакомая мелодия уже плывёт по залу, это как бы увертюра к тому, что произойдёт потом :

Музыка ненавязчиво льётся, пианист импровизирует, не уходя далеко от основной мелодии…

Незаметно рядом с роялем появляется артист – молодой 30 – летний блондин, до удивления похожий на Есенина. Он медленно выходит на середину сцены, сопровождаемый музыкой, и начинает рассказывать как бы всё о себе :

– Родился в 1895 году 21 сентября в Рязанской губернии, в селе Константинове…

Актёр в белой косоворотке, подпоясанной узким ремешком, в чёрных шароварах, заправленных в мягкие сапоги, садится на ступеньки сцены и говорит :

Родился я с песнями в травном одеяле,

Зори меня вешние в радугу свивали.

Вырос я до зрелости, внук купальской ночи,

Сутемень колдовская счастье мне пророчит…

Рядом со мной женщина что-то тихо объясняет на ухо своей внучке, а рояль то наполняет весь огромный зал звуками, то еле шепчет что-то в своём углу. Есенин продолжает рассказывать о себе :

– С двух лет был отдан на воспитание деду по матери, у которого было трое взрослых неженатых сыновей. Дядья мои были ребята озорные и отчаянные. Трёх с половиной лет они посадили меня на лошадь без седла и сразу пустили в галоп. Я помню, что очумел и очень крепко держался за холку…

Артист говорит, а у меня в памяти моё детство. Мне пять лет. Я у деда в деревне Микулино. Мои озорные дядья подарили мне нагайку и посадили на неоседланную лошадь. Я ударил нагайкой, и лошадь понесла. Я и мои родители страшно перепугались, но всё обошлось…

На сцене Есенин то подходит к плетню, то к роялю, который внезапно умолкает, и продолжает свой рассказ:

– Среди мальчишек я всегда был коноводом и большим драчуном… Стихи я начал писать рано, лет девяти, но сознательное творчество отношу к 16 – 17 годам… К стихам расположили песни, которые я слышал…, а отец мой даже слагал их.

И опять, слушая рассказ Есенина о себе, у меня возникают всякие ассоциации, уводящие меня в далёкое детство… Я в восьмом классе заболел желтухой. Доктор сказал – нужно лежать и есть сладкое. Мой друг и одноклассник Игорь принёс мне свою гитару, показал три аккорда, сказал – учи! И ушёл. А я целыми днями лежал один в комнате, подбирая мелодию к разным песням на стихи Есенина :

Выткался на озере алый цвет зари.

На бору со звонами плачут глухари.

Плачет где-то иволга, схоронясь в дупло,

Только мне не плачется – на душе светло…

Я вдруг слышу, как рядом сидящая петербургская бабушка что-то тихо напевает своей внучке. Тоже, видимо, вспомнила свою молодость.

И другие вокруг меня тоже поют под аккомпанемент рояля :

Клён ты мой опавший, клён заледенелый,

Что стоишь, нагнувшись, под метелью белой?

Или что увидел? Или что услышал?

Словно за деревню погулять ты вышел.

Мне всё больше и больше нравится артист, играющий Есенина. Не переигрывая, по – петербургски тонко живёт он на сцене перед нами среди необыкновенных стихов. Он не поёт, слышен только речитатив, в сочетании с хорошим аккомпанементом кажется, что сцена переполнена есенинской лирикой, песнями, сменяющими одна другую. Многие в зале тихо подпевают :

Отговорила роща золотая

Берёзовым, весёлым языком,

И журавли, печально проплывая,

Уж не жалеют больше ни о ком…

Вот на сцене Есенин потрогал белый шарф на вешалке, помолчал и бросил в тишину внезапно примолкшего зала :

– Восемнадцати лет я был удивлён, разослав свои стихи по журналам, тем, что их не печатают, и поехал в Петербург. Там меня приняли весьма радушно. Первым, кого я увидел, был Блок. Когда я смотрел на Блока, с меня капал пот, потому что в первый раз видел живого поэта… В эти же годы я поступил в Университет Шанявского, где пробыл всего 1,5 года, и снова уехал в деревню :

Ты жива ещё, моя старушка?

Жив и я. Привет тебе, привет!

Пусть струится над твоей избушкой

Тот вечерний несказанный свет.

Пишут мне, что ты, тая тревогу,

Загрустила шибко обо мне,

Что ты часто ходишь на дорогу

В старомодном ветхом шушуне…

Я почему-то со страхом жду, когда же Есенин будет рассказывать о революции, о Ленине. Но нет, такого не произошло… У него были сложные отношения с революцией. В одном из своих писем он сказал :

– Идёт совершенно не тот социализм, о котором я думал… Лучше истина, чем лицемерие…

Я сидел в зале, умиротворённый и почти счастливый. Я чувствовал, что вокруг меня единомышленники, что им тоже хорошо. Это было видно и по лицам. У моей соседки – внучки горели глазки, она то подавалась вперёд, то откидывалась на спинку кресла, сопереживая с Есениным. Стихи поэта не входили тогда в школьную программу, но, видимо, в её семье любили их и пели…

Я уже как-то не замечал аккомпанемента, воспринимая его как нечто само собой разумеющееся, хотя мелодии не повторялись. А Есенин продолжал исповедь поэта :

– Из поэтов – современников нравились мне больше всего Блок, Белый и Клюев. Белый дал мне много в смысле формы, а Блок и Клюев научили меня лиричности :

Не жалею, не зову, не плачу,

Всё пройдёт, как с белых яблонь дым.

Увяданья золотом охваченный,

Я не буду больше молодым…

Рояль выводит рулады, Есенин в такт музыке задумчиво произносит стихи. А у меня опять ассоциации: ведь почти каждая из любимых песен напоминает мне «кусочек» моей жизни, место и время, где пел…

1952 г. Послевоенное голодное лето. Мне 20 лет. Ночь на Крымской Яйле. В палатках спят наши ребята. Только мы с Неллей, «дежурные», сторожим у костра продукты нашей туристской группы. Нас предупредили, что солдаты соседней воинской части потихоньку воруют у туристов продукты… Однако сейчас всё спокойно. Нелля просит спеть что-нибудь из «Персидских мотивов» :

Никогда я не был на Босфоре,

Ты меня не спрашивай о нём.

Я в твоих глазах увидел море,

Полыхающее голубым огнём…

На сцене Есенин неторопливо подходит к вешалке с чёрным цилиндром, некоторое время стоит в нерешительности, потом возвращается к плетню с лаптями… Как-то незаметно возникает другой Есенин, не восторженный романтик, а усталый и мудрый мужчина. В письме из Америки он признаётся :

– С грустью, с испугом, но я уже начинаю учиться говорить себе: застегни Есенин свою душу, это так же неприятно, как расстёгнутые брюки…

Было время, когда из предместья

Я мечтал по-мальчишески в дым,

Что я буду богат и известен

И что всеми я буду любим.

Да! Богат я, богат с излишком,

Был цилиндр, а теперь его нет.

Лишь осталась одна манишка

С модной парой избитых штиблет…

Я слушал и думал: какими близкими кажутся мне судьбы двух поэтов – Сергея Есенина и Владимира Высоцкого! У обоих распахнутые души, предельная искренность и огромная самоотдача! Только Айседора Дункан не Марина Влади!

А со сцены идёт рассказ :

– 1921 г. Я женился на А. Дункан и уехал в Америку…

Она была старше его на 18 лет :

О возраст осени! Он мне

Дороже юности и лета.

Ты стала нравиться вдвойне

Воображению поэта…

А в моём воображении красивая хрупкая женщина танцует в льняном белом хитоне, босая, пластичная, гибкая, какой-то древний танец. Ничего от привычного классического балета. Изгибающаяся в танце спина, медленно раскачивающиеся бёдра, плоский живот. И вдруг – вихрь круговых движений, потом – резкая остановка. Окаменевшее прекрасное тело, как античная статуя…

В письме из Америки Есенин пишет :

– Изадора прекрасная женщина, но… сидим без копеечки… Если бы она не была сумасбродной и дала мне возможность… присесть, я очень много бы заработал… При каждом моём несогласии истерика…

Я, наверное, ошибся – моей соседке-внучке не 10, а 12 лет. Она сидит в своём кресле, низко опустив голову, и плачет, а бабушка молча обнимает её за плечи…

Этот спектакль, на который я попал совершенно случайно, – это моя удача! Наверное так думают и остальные зрители…

А со сцены внезапно – мажорный мотив, близкий и любимый. Я подумал – может быть, сочиняя свои стихи, Есенин каждый раз, как бы проверяя музыкальность стиха, напевал их на один из известных ему с детства мотивов. А этот стих он просто назвал «Песня», видимо, очень желая, чтобы он стал песней :

Есть одна хорошая песня у соловушки —

Песня панихидная (моя) по моей головушке…

Лейся, песня звонкая (моя), вылей трель унылую.

В темноте мне кажется (теперь) – обнимаю милую

Пейте, пойте в юности (друзья),

Бейте в жизнь без промаха —

Всё равно любимая (моя) отцветёт черёмухой…

Закончился спектакль… Я шёл по улице, не замечая холодного мелкого дождя, весь переполненный Есениным. Но не прежним моим Есениным, а уже другим, более глубоким, более трагическим. Недаром он очень любил Надсона… В письме к Мариенгофу из Нью-Йорка Есенин писал :

– Здесь имеются переводы тебя и меня… Знают больше по имени, и то не американцы, а приехавшие в Америку евреи. По – видимому, евреи самые лучшие ценители искусства, потому ведь и в России, кроме еврейских девушек, никто нас не читал.

Я представил себе – если бы Есенин жил в наши дни, он с его огромным талантом сочинять стихи и петь их под гитару был бы несомненно одним из известных бардов России.

Впрочем и сейчас его стихи – основа многих любимых нами песен, где обнажённая человеческая душа идёт вместе с нами по жизни, щурится на огонь, плачет от горького дыма и, запрокинув высоко голову, смотрит, как ветер качает макушки громадных кедров, как висят снежные флаги над гордыми ледовыми вершинами…

Прошло около двадцати пяти лет, а этот, якобы потерянный вечер, запомнился на всю жизнь. Спасибо, Петербург!

РАЗГОВОР В КУПЕ

Я возвращался из очередной командировки поездом Москва-Днепропетровск. Мои соседи по купе – рослая, крепкая молодая женщина и ее семилетний сын, застенчивый, тихий мальчик с очень бледным лицом и огромными голубыми как у матери глазами.

Неестественная бледность ребенка в разгар лета поразила меня. Разговорились.

– К сестре моей едем в Днепропетровск, фрукты да овощи поесть, погреться на солнышке, – узнаю я от не очень расположенной к разговору попутчицы.

– Откуда вы? Где живете? – спрашиваю.

Женщина улыбнулась

– На самом краю света. Чукотка. Анадырь, небось, слышали? Вот там и живем мы с мужем уже, почитай, 10 лет. Там и Коля родился, – кивает о сторону сына.

И снова молчим. Задаю «умный» вопрос:

– Тяжело жить? С продуктами плохо?

– За овощами очереди. Иногда мандарины получаем самолетом из Китая. А молоко дают только детям до семи лет!

Я невольно смотрю на маленького Колю. Бедный мальчик!» С видом бывалого знатока Заполярья говорю:

– Пьют у вас здорово, видел много раз.

Женщина помолчала, потом кинула на меня взгляд много испытавшей мудрости и спокойно ответила:

– Я вам скажу так. Муж мой 10 лет работает в шахте забойщиком. Уголь бьет пневмомолотком в вечной мерзлоте. Он сильный мужик, под стать мне, – она повела крутыми плечами.

– Вот и судите сами, – продолжает она, – 10 часов в мерзлом угле, да еще пневмомолоток холодит руки. За смену так намерзнется, что, бывало, придет домой, и, не раздевшись, стакан водки – хлоп! А потом уже разденется, помоется, присядет обедать…

– Однажды пришел с работы позже обычного, хмурится, молчит, а руки, смотрю, дрожат. Весь вечер ни слова не сказал, а я и не спрашивала, ждала, когда сам все расскажет… Сосед наш, в одной бригаде с ним работает, рассказал:

– Спускался муж по скобам в ствол, да оступился и полетел. На его счастье зацепился он брезентовой робой за скобу и висел 2 часа, пока не хватились его и не сняли…

Я смотрю на нее. Шахтерские жены! Как нужна вашим мужикам ваша мудрость, ваша нежность, ваше терпение, ваша верность!

– За 10 лет работы в Заполярье вы уже заработали право на нормальную жизнь где-нибудь на юге, где потеплее и с едой получше, – говорю я.

– Да, вы правы. Мы с мужем часто об этом думаем. Деньги у нас есть, платят хорошо, только…

Женщина надолго замолчала, задумалась, смотря в окно купе на проплывающие мимо весёлые берёзовые рощи, луга с высокой травой, на загорелых босоногих детишек, что-то кричащих нашему поезду…

– Я вот поживу два месяца у сестры в Днепропетровске, наедимся с Колей фруктов вволю, покупаемся, позагораем… А в конце отпуска тянет домой в Анадырь, да так тянет, что хоть кричи! Скорей бы уехать!

– Почему? – спрашиваю.

– Там, в Анадыре, легче дышится. Здесь на Украине народ богатый, да злой, готовы перегрызть друг другу глотку из-за копейки. В Анадыре, если что случится с кем, люди сами приходят на помощь, деньги предлагают, последнее отдадут… А вы говорите – переехать. Кто как привык жить! А где жить лучше – судите сами!

ТАНЯ

Нас четверо – Эдик, Лёша, Толя и я. Четверо парней, не боящихся перезимовать часть лета в горах среди снега, льда и мороза…

Такси остановилось там, где кончается не только асфальт, но где дорога перешла в узкую горную тропу. Это – Кавказ, ущелье Ах-су, в переводе – «Белая река». Цвет шумной реки Ах – су действительно белесый. А вокруг – отвесные скалы узкого каньона, который в верховьях начинается знаменитой ледовой Безенгийской стеной с вершинами свыше пяти тысяч метров.

Машина развернулась, шофер помахал рукой, и мы остались одни. Встреча с горами – святая минута. Эту встречу ждут, к ней готовятся, и, тем не менее, она всегда приходит вдруг, словно поднялся занавес интересной пьесы. Мы одели тяжелые рюкзаки и, как застоявшиеся кони, бодро пошли вверх по ущелью навстречу снегу, ледникам, скальным вершинам, навстречу приключениям…

Прошло 3 недели… Наши лица загорели, губы – в лихорадке. В действиях появилась та уверенность, которая свойственна людям, долго путешествующим в горах. А сегодня мы кончаем свой успешный поход – Цаннер наш последний ледник. В описании сказано, что проходить его нужно в связках, ибо ледник изобилует трещинами, часто невидимыми под глубоким снегом.

Час дня. Тихо. Солнце обжигает нас своими безжалостными лучами – без темных очков идти нельзя, ибо сразу обожжешь глаза и можно временно ослепнуть. Радиация добавляется ещё и снизу от девственной белизны свежего снега…

Мы идем по следам предыдущей группы, которая здесь прошла рано утром, когда снег еще был твердым от ночного мороза. Может быть поэтому идущий впереди Эдик, опытный альпинист, не боится провалиться в трещину и не связан веревкой с оставшейся группой. Снег размяк. Проваливаемся по колено. А вот и дырка темнеет в снегу – это трещина!»

– Эдик! – кричу я, – давай свяжемся!

– Зачем? – отвечает Эдик, – трещин не видно. Кроме того, идем ведь по следам!»

– Люди прошли утром. Сейчас снег раскис. Снежные мосты уже не держат!

У меня у самого тоже нет полной уверенности в необходимости связаться веревкой. Раньше мы спокойно проходили опасные участки ледников. Но это утром. На душе беспокойно… Кто сказал, что предчувствие – это блажь несусветная. Интуиция в стрессовой ситуации – это сигнал о возможном несчастье!»

Первый покоритель восьмитысячника в Гималаях французский альпинист Морис Эрцог так описывает это чувство :

«Начинается спуск с вершины… Необычная жара внушает тревогу… Говорят, что альпинисты обладают шестым чувством, предупреждающим об опасности. Сейчас я чувствую эту опасность всем своим существом. Я ощущаю что – то необычное в атмосфере… Опасность лавины!..»

То слева, то справа от снежной тропы периодически возникает одна и та же надпись большими буквами на снегу – ТАНЯ. Кто их писал? Влюбленный в эту загадочную Таню парень? И была ли она вообще, эта Таня, в прошедшей утром группе? Мы идем и незлобно зубоскалим о таинственной Тане. А вокруг, куда ни глянь, все бело. Недавно выпавший снег не успел еще пожелтеть. Тихо. Снежинки искрятся тысячами маленьких лампочек. Глазам больно даже через темные очки. Благодать! Снежное безмолвие! Тепло, даже жарко. Идем строго по следам. А у меня тревога не уходит, я не спускаю глаз с впереди идущего Эдика. Вдруг… Эта картинка запомнилась мне на всю жизнь. Эдик почему-то вскидывает руки вверх и мгновенно уходит вниз, исчезает из глаз.

– Эдик в трещине! – кричу я.

Мы быстро подходим к этому месту – на плоской ровной поверхности ледника, в снегу – дырка диаметром полметра. Мы легли вокруг дырки крестом…

– Эдик! Эдик! – кричу я. Тихо. Ответа нет…

Похолодело внутри: разбился, зажало во льду, улетел далеко вглубь, ударился головой об лёд? В те далёкие 60-е годы мы ещё не носили касок!..

– Эдик! Эдик! – снова и снова кричу.

– Все в порядке! – слышим глухой ответ из глубины трещины.

– Живой?

– Да! Только очки разбил… – отвечает Эдик.

Быстро достаю из рюкзака капроновую веревку. Один конец ее надежно закрепляем на ледорубах, воткнутых в снег, а конец бросаем вниз Эдику. Только после этого заглядываю вниз…

Эдику повезло (если вообще это можно назвать везением) – он пролетел чуть более 10 метров и упал на снежный балкон, который образовала трещина. Еще бы чуть-чуть левее, и веревки не хватило бы, чтобы вытащить… Словом, Эдик летел недалеко, упал удачно – рюкзаком на не очень твердый снег выступа.

– Эдик! Что ты делаешь? – спрашиваю я, видя, как он деловито так вытащил из своего рюкзака киноаппарат и снимает трещину в фас и в профиль, затем поднимает объектив вверх и снимает снежную дырку, в которую заглядываем мы. Потом деловито одевает на ботинки кошки для подъёма по отвесному льду, прикрепляет к обвязке сброшенную нами веревку и кричит :

– Тащите меня! Я готов!

Мы, как бурлаки, в 6 рук мгновенно, мне кажется, его выволокли из ледовой трещины.

Мы стояли, тяжело дыша, и с некоторым изумлением смотрели на воскресшего Эдика. На нем ни единой царапины! Это после такого полета! Это чудо!

– Ну, будем связываться? – спрашиваю.

– Да!

Мы снова идем ледником по следам на снегу, и снова, как и раньше, то слева, то справа большими буквами аккуратно выведено кому-то дорогое имя – «ТАНЯ». Мы уже не шутим, а молча перелистываем чей-то дневник…

Место для палатки мы нашли поздно вечером, когда было совсем темно. Кое-как поставив палатку на конечной морене ледника среди камней и мелкой осыпи, мы, не ужиная, забрались в спальные мешки и провалились в сон…

Рано утром нас разбудили какие-то странные звуки за бортом палатки. Каково было наше удивление, когда, выглянув, мы увидели, что наша палатка окружена большим стадом коров, а две из них тщательно пережевывали оставшиеся с вечера вне палатки наши мокрые носки и стельки…

Через день наша славная четверка уже отдыхала в Сухуми на турбазе. Мы наслаждались ласковым Черным морем, смывали и залечивали раны целебной морской водой. Нашими соседями по пляжу была небольшая туристская группа москвичей. Познакомились. Когда мы рассказали о своем приключении на леднике Цаннер и о снежной тропе под названием «ТАНЯ», москвичи все почему-то очень развеселились, а их руководитель рассказал нам свою историю.

Москвичи тоже шли вниз по леднику Цаннер. Накануне одна участница, девушка Таня целый день шла по леднику без темных очков, которые у нее раньше сломались. В результате она обожгла солнцем глаза и на следующий день временно ослепла. Ей наложили на глаза повязку, а по леднику Таня шла уже вслепую, держась за руку другой девушки. Последним в их группе шел парень, который и рисовал на снегу все время любимое имя «ТАНЯ»…

Когда мы вернулись домой с Кавказа, Эдик пригласил нас к себе – посмотреть фотографии и фильм, который он снял во время похода. В конце фильма на экране появились кадры, снятые Эдиком из трещины. Вот тут-то его молодая жена Ляля почему-то забеспокоилась и начала спрашивать, что это снималось, почему и откуда? Мы все четверо единодушно и весело ответили, что специально нашли такое фотогеничное место, и Эдик, естественно, специально залез туда, чтобы снять эти красивые и запоминающиеся кадры.

ИРА МЕДВЕДЬ

В холле моей квартиры висит картина. На ней – горы Памира. На переднем плане – горная речка с травянистыми берегами, а вдали – высокие вершины, краснеющие от заходящего солнца, откуда и берет начало река. Картина эта – подарок харьковской художницы Иры Медведь. Небольшого роста красивая молодая женщина, Ира вместе со своим мужем Аликом ходила со мной в горы последние четыре года перед моим отъездом в Израиль. Когда мы познакомились, Алик, уже побывавший в горах, сразv заявил :

– Дима, я хочу в горный поход высшей, шестой категории трудности!

– А ты сможешь? – спросил я.

– Да!

Алик, высокий, красивый З0 – летний мужчина, фотограф – профессионал, безусловно был способный к занятиям альпинизмом человек. Худой и гибкий, он хорошо лазил по скалам и хорошо бегал 10 и 20 км. Мягкий и открытый характер, приятный в общении – все это располагало к нему людей. Но сразу в шестерку?

Я подробно объяснил ему принципы постепенности роста в альпинизме, необходимый объем тренировок на скалах и в беге, хождение в связках, на льду, в кошках, приемы техники и тактики альпинизма, надёжность, психологическая совместимость и т. д.

– Можно мне с Ирой ходить с вами в горы? – спросил он.

– Можно. Только вы с Ирой должны вести себя в горах так, как будто вы не муж и жена, а просто хорошие друзья.

Алик все понял, улыбнулся и кивнул.

Начались тренировки на скалодроме. Его высота – 16 м. Там приготовлено пять вертикальных маршрутов разной трудности. Я медленно поднимаюсь по непростому маршруту, пыхчу, выбирая зацепы. Я ведь не только участник группы, но и играющий тренер и руководитель похода – один в трех лицах.

Я лезу, стараясь не сорваться. На меня внимательно смотрит народ – как этот маршрут пройдет тренер? Где-то слева должна быть зацепка для руки. Достал! Отжимаюсь на правой ноге. Все – трудное место пройдено, дальше уже проще. Быстро долезаю до конца. маршрута и, прежде чем махнуть страхующему меня Леше о спуске, оглядываюсь. Слева лезет Витя – надежно и красиво. Справа на соседнем со мной маршруте лезет Ира. Ее, как обычно, через веревку страхует Алик. Ей оставался метр до верха.