И сердце пополам

5

Про Фурцеву с самого начала говорили: строгая, противная, у неё на парах не разгуляешься. А пропустишь занятия больше трёх раз - и про экзамен можно не мечтать.

Не говорили только, что Фурцева приближена к ректору. Эту маленькую, но очень существенную подробность Глеб Привольнов уяснил уже сам. Вот только слишком поздно - когда угроза отчисления не просто маячила на горизонте, а надвигалась стремительно и неотвратимо, лишая сна и аппетита.

Декан, конечно, дал срок - до начала следующей сессии, но Фурцева свою позицию обозначила предельно чётко: хоть в лепёшку расшибись, но экзамен не получишь ни сейчас, ни потом, ни-ког-да. И если прежде ещё оставались какие-то надежды найти к ней подход, то теперь Глеба целиком и полностью поглотила безысходность.

Эта грымза не поставит ему зачёт, даже если он вызубрит конспекты до последней запятой и выучит все билеты от и до. И всё потому что он пропустил несколько её лекций и семинаров.

Ладно, почти все её пары он прогулял, кроме первой и последней. Ну так и предмет она вела не профильный, а так, второстепенной важности, что называется, для общего развития. Ну и тогда какого чёрта нагибать студентов так, будто нет ничего главнее её культурологии? Но это риторические вопросы. Можно возмущаться положением вещей сколько угодно, но факт остаётся фактом: экзамен он не получит, к летней сессии вылетит из универа, а к осени или даже сразу, в весенний призыв, его забреют в армию.

Последнее удручало особенно сильно. Ещё лет пять назад, дома, в родном городе, старшие приятели, вернувшиеся с армейки, делились впечатлениями, перемежая рассказы смехом и забористыми матами.

Тогда солдатские байки Глеба позабавили, однако для себя он твёрдо решил: куда угодно, что угодно, как угодно, только не в армию. Притом его не так страшили «ужасы дедовщины», сколько потеря свободы. Лишиться её, бесценной, на целый год?! Нет, нет, нет.

На мать с отцом, рядовых инженеров, вкалывающих за гроши на местном полудохлом заводе, надеяться не приходилось - накоплений, чтобы дать кому надо на лапу, у них не было, полезных знакомств тоже не водилось. Да и не понимал отец его страстного желания избежать службы. По мысли родителя, всякий настоящий мужчина обязан отдать долг Отчизне.

Так что уповать оставалось только на себя. Однако доступных вариантов было, собственно, всего два: отсев по здоровью и поступление в вуз.

Симулировать серьёзный недуг Глеб вряд ли смог бы убедительно. Высокий, широкоплечий, в меру мускулистый, он буквально лучился здоровьем и энергией. Он и действительно никогда не болел, разве что в раннем детстве ветрянкой.

Оставалось одно: поступить в универ. Потому Глеб и ударился в учёбу со всем рвением, на какое был способен. Из кожи вон лез, но закончил одиннадцатый класс очень даже сносно, а ЕГЭ и вовсе сдал замечательно.

Первый курс Привольнов ещё старался по инерции, а кое-где и блистал, но быстро просёк, что так уж выкладываться необязательно. Например, когда очень неохота, на пары можно и не ходить - никто потом с тебя строго за прогулы не спросит. Родители ведь, к счастью, далеко - некому контролировать, читать нотации, учить жизни и всячески вмешиваться в твои дела. Достаточно по телефону наплести им с три короба, какой ты молодец, и те спокойны и счастливы. Так что второй курс пролетел в облегчённом режиме: друзья, подруги, тусовки, развлечения и где-нибудь между - учёба.

Преподавателям, конечно, не нравилось такое вольное посещение, но Глеб сглаживал острые моменты врождённым обаянием.

Это было легко. Он всегда умел нравиться без усилий, особенно противоположному полу - тут уж чего не отнять, того не отнять. И дело даже не во внешности, хотя и здесь природа не подкачала, не в открытой белозубой улыбке, от которой на щеках играли ямочки, не во взгляде тёмных, почти чёрных глаз, взгляде, одновременно порочном и невинном.

Просто Глеб нутром чувствовал своего собеседника, его желания, его отношение, его настроение, потому легко предугадывал реакцию, находил нужные слова, ну и располагал к себе.

Как так получалось - он и сам не мог объяснить. Интуиция ли это, развитая эмпатия или что-то ещё - в принципе, неважно. Главное, это помогало почти с любым найти общий язык. Кроме Фурцевой. С ней он, увы, встрял по полной.

Дурак, что не ходил, конечно. Обычно Глеб уж так сильно не наглел, хотя бы половину занятий старался почтить присутствием. Тут же...

Сейчас он даже сказать не мог, почему столько её пар пропустил. Когда-то, может, тупо не захотел, лень было или не готов, когда-то - дела возникли поинтереснее, когда-то - совпало с работой. Обычно он выходил в вечерние смены, но осенью многие болели и приходилось постоянно замещать то одного, то другого. Ну и сам по себе предмет - культурология - казался ему таким же неважным и ненужным, как в школе, например, уроки пения.

А оно вон как обернулось...

6

Когда Глеб заявился на последний семинар перед зимней сессией, Фурцева, вперив в него взгляд маленьких колючих глаз, сухо сказала:

- Господин Привольнов, если не ошибаюсь?

- Да, Глеб Привольнов, - уточнил он.

- Вы пропустили десять из двенадцать семинаров, - сухо констатировала она. - С лекциями, полагаю, дела обстоят не лучше. Так что к экзамену я вас не допущу.

Тогда он всерьёз её предупреждение не воспринял. Его даже слегка позабавили испуганно-сочувственные взоры одногруппниц. Сам же решил, что тётке просто нужно продемонстрировать свою власть. Ну пусть.

До конца пары Глеб сидел спокойно, не спорил, не лез на рожон, как Петюня Рогов, который тоже пропустил полсеместра и тоже получил недопуск.

Петюня гундел, доказывая, что не ходил по уважительной причине - болел тонзиллитом, а потом осложнениями, и справки имеются. А значит, это произвол и нарушение Петюниных прав.

Фурцева поначалу его слова игнорировала, потом, потеряв терпение, коротко вспыхнула и строго сказала:

- Господин Рогов, или вы сейчас же прекратите этот балаган или прочь из аудитории.

Дурак Рогов возмутился ещё больше и, в конце концов, его и в самом деле выставили вон.

Глеб поступил разумнее - выловил Фурцеву после пар, в пустой аудитории.

Замерев в дверном проёме, несколько секунд разглядывал её, пока она собирала книги, методички, листы с фотокопиями в огромную сумку-саквояж из коричневой кожи. Движения у неё были довольно резкие, хоть вроде и неторопливые. Видимо, сама по себе она дама нервная, сделал вывод Глеб.

Выглядела она как типичная старая дева: мышиного цвета волосы, забранные на макушке в жидкий пук, тёмный твидовый костюм строго кроя, на лацкане - винтажная брошка, из-под пиджака выглядывала голубая блузка с воротником стоечкой.

Руки её тоже дёрганые и неловкие: никак не могла собрать свои бесчисленные бумажки, всё время что-то роняла. Лицо у неё - и не сказать, что некрасивое, но совсем неинтересное: бледное, даже какое-то бесцветное, ни бровей не видно, ни ресниц, только глаза-буравчики из-за очков смотрят зло и как будто с подозрением.

Фурцева не красилась, не делала маникюр, не носила украшения, ну вот не считая брошки. Кольца на безымянном пальце Глеб тоже не увидел. Значит, не замужем, сообразил он. Впрочем, неудивительно. Воспринимать как женщину её очень сложно, особенно в романтическом ключе.

Может, оттого она и такая злючка, мелькнула мысль. Может, никто никогда за ней не ухаживал, вот она и превратилась в мизантропа?

Глеб шагнул в аудиторию. Фурцева оглянулась на шорох, всего на мгновение, и, не проявив ни малейшего интереса, принялась дальше собирать свои бумажки.

- Анна Борисовна, - позвал её Глеб, подойдя к столу преподавателя.

- Слушаю вас, господин Привольнов. Только прошу очень кратко, времени у меня нет, - отозвалась она, не поднимая головы.

Это плохо, что не посмотрела - он бы ей улыбнулся. Улыбка у него обезоруживающая. Ну да ладно, голос у него тоже хорош.

Глеб заговорил негромко, с лёгкой хрипотцой, чуть растягивая гласные. Он давно заметил: именно такая интонация действовала на какие-то скрытые рычаги сознания, заставляя прислушиваться, верить, откликаться, будоражила, вызывала интерес. Правда, пускать в ход подобную уловку с дамой, которая годилась в матери, было как-то не по себе, немного противно и немного совестно, что ли. Но когда на кону твоя судьба как-то не до щепетильности.

- Я всё понимаю, я виноват. Действительно, много пропускал в этом семестре, но, поверьте, Анна Борисовна, так сложились обстоятельства. Если бы не...

Наконец она собрала все свои бумаженции, щёлкнула застёжкой саквояжа и посмотрела на него. Причём умудрилась посмотреть свысока, хотя едва доставала ему до плеч.

- Ваши обстоятельства, господин Привольнов, это ваши проблемы. Меня они не касаются.

- Конечно, мои, конечно, не касаются, - не теряя самообладания, согласился Глеб, - даже мысли нет на кого-либо их перекладывать. Я всего лишь прошу дать мне возможность сдать экзамен.

Глеб полуприсел боком на первую парту - так он был вровень с коротышкой Фурцевой.

- Я же не прошу вас, Анна Борисовна, поставить мне его так просто. Я всё перепишу, конспекты там... всё выучу, подготовлюсь...

- Учить и готовиться следовало в течение всего семестра, а вот это: похватать наскоком, прочитать с пятого на десятое, бездумно переписать конспекты - это не учёба и не знания. Большинству я ставлю экзамен автоматом, оцениваю, исходя из того, как студент работал на практических занятиях. Вы никак не работали, вы манкировали все мои пары, - это, конечно, ваше право, ваш выбор. Не хотели - не ходили. Однако я не понимаю, чего вы теперь ждёте от меня с таким-то отношением.

Глеб возразил, что хотел, очень хотел, но обстоятельства сильнее его, ему приходилось работать, а потому пропускать.

Жизненные трудности у Фурцевой понимания не встретили. Обезоруживающая улыбка её не обезоружила. Она вообще любые его попытки наладить контакт сразу же принимала в штыки. То, что безотказно срабатывало на других, в случае с Фурцевой давало осечку за осечкой.

В конце концов, она заявила, что дискутировать дальше у неё нет ни времени, ни желания, и стремительно вышла из аудитории.

Такого поворота Глеб не ожидал - не человек она, что ли?

Он ещё дважды подкарауливал её: раз - вечером на кафедре. Всучил ей пакет с конфетами и хорошим вином. Фурцева отшатнулась, как будто он ей дохлую крысу приподнёс.

Второй раз - наплевав на условности, подсел к ней в столовой. Тут он уже не играл, не выстраивал стратегию, а действовал порывисто и отчаянно. Но Фурцева оставалась непреклонна.

Впрочем, кое-чего удалось добиться, но и то через деканат - Фурцева всё-таки снизошла и назначила ему, а заодно и дебоширу Рогову, дату пересдачи.

7

Глеб, само собой, готовился. Ну, как умел. Не пошёл на хоккей - уже подвиг. Не посмотрел, как бывшая «Сибскана» нахлобучила «Нефтяник» - это боль, потому что такие моменты - большая редкость. Не участвовал потом в шумной попойке по случаю победы родных хоккеистов - тоже огорчение.

Вместо этого он учил чёртову культурологию. Кое-что почитал в сети, кое-что запомнил из конспектов, но выучить так, чтобы отлетало от зубов, с полным пониманием предмета - увы...

Он и этих скромных результатов не достиг бы, наверное, если бы не девчонки из соседней комнаты.

Женька с Милой учились с Глебом на одном потоке и, узнав про пересдачу, тут же с азартом подключились помогать: во-первых, не давали отвлекаться. Отгоняли всех и каждого, кто совался к Привольнову с сомнительными предложениями.

- Без него погуляете! - командовали.

Снабжали чаем и бутербродами - чтобы мог подкрепиться без отрыва от чтения. Строго следили, чтобы он ненароком не завис в каком-нибудь чатике. Даже покурить Глеб вырывался с боем.

- Вот сдашь - тогда и накуришься! - становилась в дверях Женька, подбоченясь. Маленькая, щуплая, со стрижкой под мальчика она напоминала воробья-забияку.

- Глеб, ну правда, ты раз за разом ходишь курить, столько времени впустую тратишь! - томно вздыхая, вторила подруге женственная Мила. Она и говорила протяжно. И двигалась всегда неспешно, будто в полудрёме.

Так они достали обе, особенно Женька, что в очередной раз Глеб, не сдержавшись, рявкнул: «Ты и в сортир за мной пойдёшь, проверяльщица?».

Потом, правда, перекурив, успокоился и извинился.

Во-вторых, наволокли каких-то книжек, тетрадок, даже распечатку монографии Фурцевой по Древнему Китаю где-то откопали: ей будет приятно, если Глеб покажет, что знаком с её трудом. Ну и погоняли его по билетам хорошенько.

Он, конечно, плавал и немного путался, но это и неудивительно - ведь за два дня впитал информации столько, сколько не получал за полгода. И конечно, в голове теперь творились мешанина и сумбур. Но в общих чертах ответить он мог почти на любой билет, если не углубляться в детали.

Если бы предстояло отвечать кому-нибудь другому, Глеб и нервничать бы не стал, но с этой... ничего нельзя сказать наверняка. Во всяком случае, успокаивал себя, уж на тройку-то он точно знает.

Фурцева тогда запустила их в аудиторию: Привольнова, Петюню Рогова и ещё одного лба из параллельной группы.

Вытянули билеты, расселись по местам. Вопросы Глебу достались лёгкие - культура Древнего Рима и особенности культуры эпохи Возрождения. Он посидел, собрался с мыслями и накатал целых два листа.

Однако когда вышел отвечать по билету, Фурцева его даже не дослушала, зато буквально забомбила вопросами по другим темам, совершенно не давая времени подумать. А Глеб не из тех, кого можно спрашивать в режиме блицкриг.

К тому же, было настолько очевидно, что она его намеренно заваливает, что продолжать дальше это унизительное шоу не имело смысла. Глеб просто молча вышел из аудитории.

Между прочим, позже он узнал, что Рогову и тому, второму, она поставила тройки.

- Я вообще-то на четвёрку рассчитывал, но после тебя был на всё согласен, - сказал ему Громов. - Слушай, а ты когда ей так насолить успел? Нас она так не шпыняла.

Самому интересно, когда и, главное, чем? Ну не может ведь здравомыслящий человек так свирепствовать из-за каких-то прогулов, искренне считал он.

Женька с Милой его провал восприняли как собственное поражение. Мила всплакнула:

- Как же так? Это несправедливо. Что ж теперь делать?

Женька хорохорилась:

- Ничего, Глебчик. Это педагогический произвол. Хулиганство! С этим нужно бороться! Уж на тройку-то ты точно знаешь. Так что иди в деканат. Протестуй. Добивайся. Пусть назначат комиссию. Им будешь сдавать.

Глеб на этот революционный призыв только усмехнулся:

- Был я в деканате. Пробовал качать права, мне тут же посоветовали заткнуться и не отсвечивать.

- И всё?

- И всё-таки договориться с Фурцевой... каким-нибудь чудом. Но это вообще нереально.

8

Девчонки сокрушались, причитали, подбадривали, но хотелось, чтобы они замолкли и ушли, а самому напиться в дым.

Желание его поддержал Тёма Тошин, сокурсник и друг, даже за водкой поспешно сгонял, а там подтянулись и остальные парни.

Вообще, Глеб не особо любил такие вот пьянки, с морем водки и на всю ночь, потому что начиналось всегда всё очень хорошо, а заканчивалось плохо. Причём очень часто на утро никто не помнил, почему стало плохо.

Однажды он сам, например, проснулся с заплывшим глазом и сбитыми в кровь костяшками. А откуда вся эта красота - никто не мог сказать. Однако в студенческом общежитии попойки были практически неотъемлемой частью бытия. Не пили только ботаны и некоторые девочки, такие как Женька с Милой, тоже, в общем-то, повёрнутые на учёбе.

Но вот после этой пересдачи ему наоборот хотелось забыться. Он хлестал водку как воду, желал выкинуть проклятую грымзу Фурцеву из головы, но сам же постоянно заводил о ней разговор.

- Эта сука просто издевалась надо мной, - кипятился он. - Ненавижу её. Никого никогда так не ненавидел, как эту мегеру.

- Так ты готовился к пересдаче? - спрашивали его пацаны.

- А то! Женька с меня не слезла, пока все билеты не выучил.

- А не сдал-то почему тогда?

- Да потому что эта стерва тупо не дала мне сдать. Злобная тварь.

- Так-то да, - согласился Тёма Тошин. - Она та ещё ведьма.

- Её, поди, никто не чпокает, вот она и злобная такая.

Пацаны загоготали.

- Так что ж ты, Глебыч, тушуешься? Чпокни - вот и будет тебе экзамен.

Снова дикий хохот.

- Дебилы, - скривился Глеб. - Извращенцы.

- Ну а что? Можно закрыть глаза и представлять какую-нибудь классную тёлочку, - предложил долговязый и тощий Кирилл.

- О да, Кирюха знает, что говорит, - давился смехом Тёма Тошин. - Он сам всегда так делает, да, Кирюха?

- Пошёл ты!

- Да ладно тебе, Глебыч, - никак не успокаивались пацаны. - Ей сколько? Сорок пять? Баба ягодка опять. А то что страшная, так не смотри на неё и все дела. Отработал, дал зачётку и гуляй.

- Один раз перетерпишь, зато не отчислят.

- Глебыч, правда, - глумливо сиял Иванов. - Годная затея же!

- Ну так чпокай сам эту ягодку, - огрызнулся Глеб.

- Так не за чем. Не меня же хотят отчислить.

- Да нафиг. Пусть лучше отчисляют.

- Угу. - посерьёзнел Иванов. - Вот скажи - ты готов реально пойти сейчас в армию? Прыгать, бегать, какать по свистку? И чтоб тебя каждый хрен в погонах дрючил? И чтоб ты слова против не смел сказать? А оно так и будет. И пендюлей будешь выхватывать - мама не горюй. И уж точно чпокать никого не будешь. Зато тебя будут. И прапоры, и сержанты, и офицеры, и деды. И в хвост, и в гриву. Фурцева тебе на их фоне крёстной феей покажется.

- А прикинь, в горячую точку пошлют? - встрял Тёма Тошин. - Тогда вообще кранты.

- Умеете вы, пацаны, утешить, - помрачнел Глеб. Потянулся за бутылкой, плеснул только себе, наполнив стакан на треть, и молча выпил.

- За утешением к девкам иди, Глебыч, они тебя любят, наперегонки кинутся утешать. А мы тебе варианты предлагаем, - возразил Иванов, разливая водку всем остальным.

- Какие нахрен варианты? Это дикий бред, а не варианты.

- Ой, ладно тебе. Не ты первый, не ты последний. Вон Галкин женился же на Пугачёвой, детей даже завели и ничего, а тебе надо-то всего лишь раз...

Глеб скривился, будто его тошнит. И почему водка не действует? Хоть не так противно было бы. Ещё эти идиоты с Фурцевой привязались. В таком ключе говорить о ней Глебу казалось вообще чем-то противоестественным.

О том, что он сам пытался её обаять - правда, вовсе не для этой их «годной затеи» - Глеб умолчал. Во-первых, стыдно было. А, во-вторых, не получилось же, о чём тут говорить.

- Кстати, о детях, - вспомнил вдруг Тёма Тошин. - У Фурцевой дочка есть.

- Серьёзно? А мужа нет?

- Говорят, что нет. Но раз есть дочка, может, был...

- Да сплыл...

- Она его сожрала, как самка богомола.

- А ты видел эту дочку? Откуда вообще знаешь?

- Она к нам как-то в аудиторию заходила, в смысле, к ней, ключ брала. Девки потом спрашивали у Фурцевой: это ваша доча, а сколько лет, а где учится... девки любопытные же.

- А сколько ей лет?

- А учится где? У нас, что ли?

- Девятнадцать вроде, если правильно помню. А учится, прикиньте, в художественном училище.

- В училище? - в голос удивились пацаны. - Дочка Фурцевой? Да её же могли взять в универ на любой факультет. Она могла бы балду пинать, ей бы за так всё ставили.

- А как она из себя? Ничего?

- Да какой-то там ничего, - скривился Тёма. - Хотя я её особо не разглядывал. Она заскочила на секунду. В каком-то уродском балахоне. В очках. На мать похоже вроде.

- Ясно. Красотка, короче, - усмехнулся Иванов. - Ну, так-то да, крокодилы принцесс не рожают. Но есть и плюс - страшненькую легче склеить.

- А нафиг она тебе нужна, страшненькая? - не понял Глеб.

- Не мне - тебе. Замути с дочкой, подошли к мамке, она выпросит для тебя то, что нужно.

- Не, я не люблю страшненьких, - мотнул головой Глеб.

Его, наконец, начало отпускать напряжение, и алкоголь приятно туманил мозг. Теперь слова пацанов уже не казались ему диким абсурдом.

- Тебе, Глебыч, никто и не предлагает её любить. Замути, поезди по ушам, а потом пошлёшь её.

- Вот это реальный вариант, Глеб, - поддержал Тёма Тошин. - С Фурцевой было бы, конечно, чересчур, а вот с дочкой её - вообще нормальный выход.

- Да не факт, - подал голос Кирилл. - Если бы я свою мать попросил какую-нибудь тёлочку взять на работу, она бы хрен её взяла.

- Причём тут твоя мать? - перебил его Тошин. - Ты, Кирюха, не лезь, если не знаешь. Это у вас с матерью грызня, а у этих всё нормально. Оно видно было. Фурцева так с ней разговаривала... тю-тю-тю, будь осторожна, доча, покушай...

- Попробовать стоит, - изрёк Иванов. - А там посмотришь. Если дело тухлое - пошлёшь её сразу. А если мамка дочу балует - так вперёд и с песней.

9

Перебрали они вчера прилично. Наутро Глеб едва смог подняться с постели, своей, к счастью, а то ведь всякое бывало, в разные места и кровати его заносило в хмельном угаре. Прошлёпал босиком к столу, попил прямо из чайника и снова рухнул. Хорошо ещё на смену сегодня не надо, он бы не выдюжил носиться по городу в таком состоянии.