Моя навсегда

13

Мать, само собой, восприняла идею со «Светлячком» скептически, но ничего особенно высказывать не стала, бросила лишь пренебрежительно:

– После того, что ты выбрал местный пед, я уже ничему не удивлюсь.

Тогда Ромка ещё думал: нет, это всё-таки хорошо, что они поехали в лагерь. Будут вместе практически круглосуточно, ни на кого не оглядываясь.

К тому же, тот их «первый раз» только распалил его. Теперь ночами его словно горячечным бредом накрывало от её откровенного образа, который так и стоял перед глазами, стоило сомкнуть веки. Ну а при мысли, что именно тут, на этой кровати, всё у них происходило, в паху сразу начинало тянуть томительно и нетерпеливо. Себя Ромка обычно не трогал – всегда испытывал к этому действу какую-то полустыдливость-полубрезгливость. Да и присутствие матери, пусть даже в дальней комнате, останавливало. Но в те последние дни перед отъездом рассудок словно помутился, и становилось просто невмоготу.

Всё время хотелось вновь уединиться с Олей, но где? В городе это было невозможно. Не в парке же, среди кустов. Можно, конечно, ждать ещё неизвестно сколько, пока мать снова уедет в командировку. Можно. Но тоже невмоготу.

А лагерь… лагерь сулил и романтику, и желанную близость. Их сокурсники из студотряда, те, что уже вожатые с опытом, рассказывали: загонишь свой отряд спать – и ночь в твоём полном распоряжении. Хочешь – костёр и песни под гитару, хочешь – посиделки с картишками и вином, хочешь – любовь. У вожатых были отдельные крохотные домики – один на двоих. Селили, разумеется, парня с парнем, девушку с девушкой, но народ там понимающий, с готовностью уступали своё койко-место или менялись при надобности.

Приехали в «Светлячок» они за день до заезда второй смены. Едва разгрузились и осмотрелись, как всех созвали на планерку. Старший воспитатель, Евгения Александровна, после беглого знакомства двинула небольшую речь касательно общих правил: что запрещается, что можно, что как бы нельзя, но не строго. Рассказала для убедительности какой-то вопиющий случаи из прошлогодней смены, где вожатые напились и проспали всё на свете, оставив детей без надзора. И назидательно произнесла: такого быть не должно! Иначе соответствующее письмо уйдет в институт.

Потом перешли к распределению отрядов. Так повелось, что парням давали отряды постарше, девушкам – помладше. Оле, как самой юной и неопытной, отдали самых маленьких. Ромке же, наоборот, достался первый отряд. Другие от него открещивались, а ему было всё равно.

После планёрки Юрка Бурунов, с которым их заселили в одну комнату, сочувствовал ему:

– Блин, Ромыч, не повезло тебе. Но ты чего молчал-то? Надо было отказываться. Тебе втюхали самый гемор. Первый отряд – это лбы по 14-15 лет, а то и по 16 бывают некоторые экземпляры. Попробуй ими покомандуй. Они предков-то своих не слушают. И тебя пошлют лесом. Замучаешься отбирать у них бухло, курево и травку. Или отлавливать этих коней в спальне девок. Хотя там и девки тоже хороши бывают.

– Теперь-то уже что, – пожимал плечами Ромка.

– Ну да, теперь-то уже ничего не попишешь. Просто предупреждаю, так сказать. Чтоб был готов. Думаешь, зачем они в таком возрасте приезжают в лагерь? Уж точно не для того, чтоб строем ходить в столовку и во всяких эстафетах участвовать. Они отрываться сюда приезжают, на свободу, отдохнуть от родаков.

Совсем как мы с Олей, подумал Роман.

Весь оставшийся день они готовили корпуса к завтрашнему заселению, а вечером, вопреки наставлениям Евгении Александровны, все вожатые собрались в одном из домиков. Откуда-то появились коробки с вином и бутылки с самогоном, какие-то закуски. Отмечали «последний свободный вечер».

Ромка с Олей посидели для приличия, а потом незаметно выскользнули.

Сначала бродили по дорожкам лагеря, взявшись за руки. От речки несло свежестью и немного тиной. В траве стрекотали цикады. Потом Оля зябко поежилась от прохладного ветерка, и Ромка тут же обнял, прижал её к себе, согревая. Нашел долгожданные губы, впился поцелуем. На поцелуй Оля отвечала охотно, но в Ромкину вожатскую идти отказалась.

– Они до утра будут пить… мы будем одни… пойдем?

– Нет, боюсь. Что ж мы сразу в первый день? Давай потом как-нибудь?

– Давай, – разочарованно выдохнул Ромка, пытаясь отвлечься от собственного возбуждения.

А следующий день выдался заполошным. Детей встречали у центральных ворот. И хотя на лобовых стеклах автобусов стояли таблички с номерами отрядов, вскоре все попросту перемешались. И только громогласные выкрики Евгении Александровны худо-бедно помогали народу сориентироваться, кому куда примкнуть.

Затем Ромка отвел свой отряд к их корпусу. Бурунов оказался прав – его подопечных можно назвать детьми лишь с натяжкой. Некоторые девчонки выглядели, пожалуй, старше его Оли, и по формам, и вообще. Среди парней тоже были рослые, двое – даже выше Ромки, хотя он довольно высокий.

Знакомство прошло гладко, но даже с первого взгляда он интуитивно подметил, от кого можно ждать проблем. Во-первых, пацан в драной джинсовке, Костя. Он всем своим видом давал понять, что плевать хотел на любые правила. Ну и табаком от него несло за версту. А во-вторых, две девчонки – Дашка Халаева и Жанка Сергунова.

Обе яркие, уверенные, развязные. На построении стояли как на показе, жуя жвачку и выдувая мутно-розовые пузыри.

Юрка Бурунов в столовой высмотрел их обеих, ощупал маслянистым взглядом и бросил с усмешкой: «Готовые б***и». Потом поймал косой Ромкин взгляд и поспешил оправдаться:

– У них же на лбу написано. Смотри, твои пацаны из-за этих малолетних шлюшек ещё передерутся. А спросят с тебя. Они вон уже слюни пускают. А ночами будут ломиться к ним в палату, что я не знаю, что ли. Так что дежурить тебе после отбоя до конца смены, – хохотнув, Юрка похлопал Стрелецкого по плечу и снова устремил взгляд в сторону девочек. – Красивая зараза, вон та рыженькая. Вторая с ней рядом – тоже ничего, но крупновата, да? А через два-три года станет конкретно толстой. А вот эта… И знает же, что красивая…

Рыжей была Даша Халаева. Она и правда вела себя как звезда. А пацаны, пусть и не все, но вились вокруг неё и Сергуновой.

– Похоже, это от тебя придется девчонок оберегать.

Бурунов снова рассмеялся.

– Да нет, Ромыч, я безобидный. И малолетками не интересуюсь. А вот вожатки – другое дело. Как тебе Ленка Кузьменкова?

– Никак.

– А, ну да, у тебя же Оля. Они как раз с Ленкой в одной комнате, что очень удобно, да? – Бурунов ему многозначительно подмигнул.

***

Юрка оказался и тут прав. Уже через три дня случилась первая драка. Вечером, на дискотеке. Двое из Ромкиного отряда сцепились из-за Халаевой. Сама она наблюдала потасовку с нескрываемым удовольствием. Ромка же, как назло, упустил острый момент, увлекшись разговором с Олей. Подоспел, когда дерущихся уже растащили.

Впрочем, Ромке за это ничего не было. Лишь на планерке Евгения Александровна безадресно и как-то скомкано, будто ей неудобно, высказала, что вожатым нужно лучше следить за своими и не допускать открытых конфликтов. Бурунов потом прокомментировал с усмешечкой:

– А меня бы она целый час песочила. И любого другого. Хорошо быть на особом счету.

На самом деле, ничего хорошего Ромка тут не видел. Работа вожатым ему не нравилась с каждым днём всё больше. Неудовлетворённость эта росла и касалась буквально всего.

Он никак не мог привыкнуть к общему душу и туалету без перегородок. К узкой скрипучей койке, к Бурунову, который со своим трёпом уже в печенках у него сидел.

Стрелецкому было откровенно скучно придумывать какие-то номера для самодеятельности и пасти своих как курица-наседка. К тому же те все равно умудрялись постоянно выкидывать фортели. На дискотеках дрались уже не только мальчишки, но и девочки взяли в моду выяснять отношения. На Халаеву и Сергунову ему уже два раза жаловались. А он понятия не имел, как их образумить. Всякий раз, когда он заводил с ними беседу, они, особенно Халаева, принимались открыто кокетничать.

На вечерней «свечке», задуманной как обмен откровениями, чтобы сблизить отряд, девочки словно нарочно задавали ему провокационные вопросы. Да и о себе не стеснялись рассказывать такие вещи, от которых у Ромки стыдливо горели уши. Хорошо хоть «свечки» эти злосчастные проходили уже в сумерках.

После отбоя и вовсе творилось черт-те что. Пацаны настырно лезли к девчонкам в палату, и чем они там занимались – Ромке даже знать не хотелось. Подкараулить их он не стремился, но когда в половине первого ночи заходил с проверкой – так его надоумила Евгения Александровна, – то обязательно заставал нескольких пацанов, прячущихся у девочек в кроватях под одеялами. Спасибо, хоть в трусах.

Разгонял, но эти черти возвращались снова, выждав немного времени. Один раз Ромка даже вспылил, что случалось с ним крайне редко.

– Мы ничего плохого не делаем. Нам просто страшно ночью, Роман Владимирович, – оправдываясь, жеманно залепетала Даша Халаева. – Мальчики нас защищают. С ними нестрашно. Но вот если бы вы с нами остались… Останьтесь! Пожалуйста! Роман Владимирович, вы такой классный. С вами мы вообще ничего бояться не будем.

– Да ты и так ничего, смотрю, не боишься, – возражал он устало, потому что действительно уставал чертовски. И к тому же из-за этих полуночных бдений не высыпался. А затем на каждодневных планерках у старшего воспитателя еле сдерживал зевоту.

Но самое главное, ему не хватало встреч с Олей. Они, конечно, виделись и в столовой, и на построении, и вечером на дискотеке. Но это были не те встречи. Они не могли даже толком пообщаться, что уж говорить о большем.

Одно радовало – ей здесь было явно по душе. Малыши её любили и ходили за ней по пятам как выводок. Девочки обнимали её и говорили, что любят-обожают, мальчишки приносили ей одуванчики и сосновые шишки. Ромке же за целую неделю удалось от силы лишь пару раз урвать её поцелуй.

***

Вожатым раз в неделю полагался выходной. И Ромка ждал свой как все праздники вместе взятые. Из лагеря он никуда не поехал, просто остался в домике. Выспался вволю, искупался в реке, потом взял в библиотеке пару книжек и просто валялся на кровати и читал. Он и не представлял, какое это удовольствие – лежать с книжкой и ничего не делать, никуда не торопиться, ни за что не отвечать. Почти блаженство. Но самое желанное было впереди. Они договорились с Юркой Буруновым, что тот на ночь уйдет, оставив комнату им с Олей. И это при том, что с Ленкой Кузьменковой у него не заладилось.

– Что я, – самоуверенно хмыкнул Юрка, – не найду, у какой вожатки заночевать? Или вон вообще к медсестре пойду. Она мне вечно в столовке глазки строит.

Юрка ещё и презервативами его снабдил.

Ромка еле дождался отбоя. Чтобы скоротать время – прибрался в комнате, проветрил, нарвал в лесу саранок, поставил их в стеклянную банку.

Около одиннадцати вышел и отправился в сторону корпуса восьмого отряда. Встречать Олю.

Уже стемнело, а лампочки освещали только центральную дорожку. Боковые же скрывала глухая темень. Но Ромка уже знал путь и шёл по памяти, как вдруг едва не столкнулся с… нет, не с Олей. Это оказалась Даша Халаева.

– Роман Владимирович… – пролепетала она тоненько. – Здравствуйте.

– Даша? Ты чего здесь? Бегом в палату. Отбой уже…

– Роман Владимирович, пожалуйста, не прогоняйте. Мне нужно вам что-то сказать…

– Давай завтра. Поздно уже.

– Пожалуйста! Мне очень надо!

– Хорошо, говори. Только быстро.

Халаева молчала, словно собиралась с мыслями. Раздался шорох, кто-то ещё шёл по дорожке. Наверное, Оля, подумал Ромка и стал вглядываться в темень. Но нет, это был Денис Славнов, старший вожатый. Они посторонились, пропустив его.

– Давайте отойдем, пожалуйста, чуть в сторону? А то тут все ходят… слушают… – Халаева говорила так, словно это вообще была не она. Ни её привычной наглости, ни развязности, наоборот даже. Она стояла перед ним вся какая-то робкая и неуверенная в себе.

Может, у нее что-то случилось, догадался Ромка. Причём что-то плохое… А то она сама на себя не похожа. Надо ее выслушать, всё-таки я пока ещё за неё, за них за всех, отвечаю.

Они сошли с тропинки, обогнули кустарник, за которым пряталась скамейка. Домик их все равно не заперт, если Оля появится, пока его нет, она сможет и сама зайти к ним.

– Говори, Даша, – подбодрил её Ромка. – Что у тебя случилось?

14

– Роман Владимирович, а почему вас сегодня не было?

– У меня выходной.

– А-а, а мы думали, вдруг вы от нас сбежали… ну, то есть уехали. В смысле, что мы вас достали…

Ещё как достали, про себя подумал Ромка. Но вслух сказал:

– Что ты хотела?

Даша мялась, вздыхала, словно не могла решиться.

В другой раз Ромка, возможно, проявил бы какую-то деликатность к девочке, но сейчас мысли рвались к Оле. Она уже наверняка пришла и недоумевает, куда он делся.

– Я пошёл тогда, – бросил он нетерпеливо и шагнул в сторону. – И ты тоже давай иди в корпус.

– Роман Владимирович! Подождите! Пожалуйста! – вскинулась Халаева и поймала его за руку. Вцепилась тонкими пальчиками в запястье накрепко.

Он едва успел обернуться, как Халаева вдруг потянулась к нему. Ромка отшатнулся, оттолкнул её от себя.

– Халаева, ты с ума сошла? Ты что творишь?

– Роман Владимирович, простите, – всхлипнула Даша. – Я… люблю вас.

Стрелецкий опешил – такого заявления от наглой и самодовольной Дашки он никак не ожидал. Мелькнула мысль: может, всё это какой-то их глупый розыгрыш? Но плакала она искренне, даже как-то по-детски.

Ромка нахмурился, не зная, как на это всё реагировать. Ничего на ум не пришло, и он с деланной строгостью, чтобы скрыть растерянность, спросил:

– Что за ерунду ты придумала?

Глаза уже привыкли к темноте, и он видел, как девчонка покачала головой и… заплакала ещё горше. Ромка окончательно растерялся. Сплошные сюрпризы этим вечером.

– Я не придумала… это правда, – всхлипывала она. – Роман Владимирович, вы мне с первого взгляда очень понравились… вы умный и красивый… и не похожий ни на кого.

– Перестань. Я вообще не понимаю, к чему этот разговор.

– Я хочу, чтобы вы знали… что я люблю вас.

– Даша, – назидательно произнес он и почувствовал себя какой-то престарелой матроной, которая решила наставить на путь истинный заблудшую овечку, и сразу сдулся. В этих делах он, может быть, понимает даже меньше самой Халаевой. И всё же. – Ну, какая любовь, Даша? Ну, что за глупости? Тебе сколько лет?

– Мне уже пятнадцать! А вы так говорите, будто вам все сорок. А у нас, между прочим, разницы – всего пять лет. У меня отец старше матери и то на восемь. И нормально.

– Да при чем тут это? Ты – ещё школьница. Тебе вон… с твоими ровесниками надо…

– Они – дураки, – фыркнула она. – С ними скучно.

Халаева шмыгнула носом, но плакать уже перестала. И слава богу, подумал Ромка. Слёзы его обескураживали. Мать по-настоящему никогда при нём не плакала, а вот Оля – бывало. И в такие моменты он с ума сходил и готов был на что угодно, лишь бы она успокоилась.

Плачущая Халаева, конечно, настолько у него почву из-под ног не выбивала, но всё же стало не по себе.

– Ой, я, кажется, поняла. Вы думаете, что я с кем-то из них… Да нет же! Они просто бегают за мной, сами. За мной всегда пацаны бегают. И в школе, и во дворе… – произнесла она хвастливо. – Ну, не отгонять же. Но с пацанами у меня ничего такого, клянусь! Мне только вы, Роман Владимирович, нравитесь.

Ромка не понимал, что нужно говорить в таких случаях. Таких случаев у него попросту никогда и не было. И вот как сказать этой малолетней дурочке, чтобы выкинула всякую чушь из головы, и при этом не задеть ее чувств?

– В общем, Даша, иди спать.

– Я что, вам совсем-совсем не нравлюсь? Я, по-вашему, некрасивая? – в голосе её вновь задребезжали плаксивые нотки.

– Да что за ерунду ты вбила себе в голову?

– Почему? – снова всхлипнула она и с обидой вдруг зачастила: – Другие за меня готовы перебить друг друга. Я всем нравлюсь! Всем! Но я вообще ни с кем здесь… я только к вам… я думала вы… а вы…

Она снова разрыдалась. Но Ромкино терпение иссякло.

– Тебе – пятнадцать. Ты – малолетка. Даже если бы ты мне и правда нравилась, то я все равно ни за что не связался бы с малолеткой, – выпалил Ромка и тут же спохватился. Черт, нельзя же так. Затем сказал почти ласково: – Даш, пойми, ты привлекательная девочка, сама вон говоришь, что многим нравишься. Ты ещё найдешь себе того, кто…

– Но я люблю вас!

– Господи… – простонал Стрелецкий. Какого черта она привязалась? И Оля там, наверное, уже беспокоиться начала. – В общем, Халаева ступай в корпус, ложись спать и забудь всю эту чушь, что ты тут наговорила. И я тоже забуду. Сделаем вид, что ничего не было.

– Но… Роман Владимирович… – заскулила Даша.

– Никаких «но», – оборвал её Стрелецкий. – Хорошо. Если тебе так понятнее будет – у меня есть любимая девушка. И кроме неё, меня никто не интересует. Так ясно?

Даша, сдавленно всхлипнув, будто ее резко ударили, прижала руки к лицу и побежала прочь.

Ромка отчего-то ещё несколько секунд смотрел в ту сторону, куда она помчалась со всех ног. На душе скребли кошки. И в голову лезли всякие мысли одна хуже другой: вдруг она с расстройства выкинет какую-нибудь глупость? Вдруг сбежит из лагеря? Или наглотается там чего-нибудь? Мало ли. Эти современные подростки непредсказуемы. Особенно девочки. Может, пойти за ней? Только что ещё ей сказать? Да и Оля ждет.

Тяжело вздохнув, он побрёл к вожатской, где его и правда уже заждалась Оля. Она крутилась на крыльце, беспокойно глядя по сторонам. Но когда увидела Ромку, показавшегося из тени, радостно кинулась к нему навстречу.

Они целовались прямо на крыльце, потом она сама потянула его в домик. Но тяжесть в груди не давала расслабиться, мешала, как острый камень в ботинке.

– Оль, погоди, – остановил её Ромка. – Подожди меня тут ещё немного, буквально минут десять. Я схожу проверю своих… быстренько. И сразу вернусь.

– Так там же с ними Алена Борисовна, а ты сегодня выходной… – сказала Оля. – Не уходи, Ром.

– Да я только туда и сразу обратно…

– Да всё с ними нормально. Спят уже. У Алены Борисовны не забалуешь, – хихикнула Оля.

Алена Борисовна летом устраивалась воспитателем в лагерь, а в остальное время преподавала в их институте. Вела педагогику и славилась дурным нравом. Из-за любого пустяка могла встать в позу и отказаться принимать зачёт, хоть ты из кожи вон выпрыгивай. Ромку эта участь миновала, хоть он и чувствовал – она относилась к нему плохо. Она ко всем относилась не очень, но его недолюбливала особенно. Хотя никак конкретно это своё отношение не проявляла. И на зачёте поставила без лишних вопросов «отлично». Но её неприязнь чувствовалась буквально кожей.

Потом мать как-то заглянула в его зачётку и вслух прочитала:

– Захарченко АБ? Работал у меня её муж. Я его уволила пару лет назад.

– За что? – без особого интереса спросил Ромка.

– За халатность, – пожала плечами она. – Подмахивал документы бездумно. И как-то четыре вагона по его милости не туда ушли. Эта его оплошность вылилась нам в колоссальные убытки. Так его жена ещё имела наглость заявиться ко мне и просить, чтобы я его не увольняла. А тебе, значит, она пятерочку поставила? Ну, хорошо хоть не злопамятная оказалась.

Мать, хмыкнув, вернула зачётку.

Ромка уж не стал говорить, что Алена Борисовна смотрит на него волком. В конце концов, ему от её взглядов ни холодно, ни жарко.

В лагере её тоже не любили, слишком уж она требовательная и вздорная. По любому поводу поднимала ор. И хотя Оля была права – дети при ней ходили по струнке, Халаева ведь как-то ускользнула из палаты после отбоя.

– Не ходи, Ром. Никуда я тебя не отпущу, – игриво промолвила она и просунула под футболку обе руки. Легонько касаясь пальчиками, она прошлась от пояса до груди.

По телу пробежала сладкая дрожь. И Ромке стоило больших усилий отнять её руки и сказать:

– Буквально десять минут подожди ещё. Я – туда и обратно. Только проверю, что… все по палатам…

Она шумно вздохнула, села на край его койки.

– Ну, ладно. Только давай быстрее, хорошо? – она многообещающе улыбнулась.

Ромка наклонился, поцеловал Олю в лоб, выскочил из домика и припустил к корпусу первого отряда.

15

Алена Борисовна сидела на скамейке возле корпуса и грызла семечки. Ромка ещё на подходе слышал, как она, не поднимаясь, рявкнула своим скрипучим, прокуренным голосом: «Первый отряд! А ну тихо, я сказала!».

Возня, доносившаяся из открытых форточек, сразу стихла.

– А ты чего бродишь? – спросила она Ромку. – Устал отдыхать?

– Халаева не заходила в корпус? – остановился рядом с ней Ромка.

Алена Борисовна расщелкнула семечку, сплюнула шелуху в кулак, отчего Стрелецкого чуть не передернуло, потом поинтересовалась: