- -
- 100%
- +
© Цви Найсберг, 2026
ISBN 978-5-0069-6264-4
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Грустные размышления об ушедшей эпохе
«Потому что в истории мира не было более отвратительного государства, – сказал Кетшеф».
Братья А. Б. Стругацкие, «Обитаемый остров».
«Нет дела, коего устройство было бы труднее, ведение опаснее, а успех сомнительнее, нежели замена старых порядков новыми».
Н. Макиавелли.
Со всею той безупречно искренней охотой, столь откровенно так и тянувшись ко всему тому на редкость «небесно чистому», дореволюционная российская интеллигенция сколь неизменно жила посреди светлых бликов политических брошюрок – и большой литературы, в которую эти брошюрочные мысли местами были вклинены столь же строго, сколь и вполне заправски самоуверенно.
И уж главное: революционные настроения великих классиков – были вполне налицо.
Ибо свет великой души умеет не только ярко освещать путь всем в этом мире страждущим.
Он вполне умеет и обжигать – неистовым огнем, сея в душах зерно ненависти ко всему тому сколь давно вполне устоявшемуся.
Да и как оно могло быть иначе, если вычурная абсолютизация всякого общественного зла вскоре рождает самое острейшее желание без конца и края бороться буквально с каждым его чисто житейским проявлением?
То есть чего еще вообще можно будет ожидать коли из любой серой беды разом так и лепится некий чисто метафизический кошмар?
А уж следовательно тогда кто-либо рано или поздно еще непременно же решит повести всех ведь жителей того самого захолустного «города Глупова» считай вот за ручку к «светлой доле», куда-то совсем уж и вдаль.
То есть туда, где все будто бы будет исправимо одним тем самым так до чего удивительно мощным рывком.
И проистекает это – от самого как есть вовсе никак неверного восприятия жизни через призму слишком въедливо доселе кем-то прочитанного.
То есть нечто подобное само собою берется именно из того самого утонченно восторженного взгляда на действительность, который и впрямь столь вот ласково умеет скользить между теми самыми неприглядными явлениями тьмы – принципиально их вовсе так при этом явно не видя.
И можно тут сколь горячо заговорить о самой безнадежной «закабаленности серых масс» – и при этом не увидеть ни одного самого конкретного человека: ни его бед, ни забот, ни простых нужд.
А ведь народная толпа – не единое целое: это необычайно безбрежное море самых вот отдельных индивидуальностей.
И общая идея будет способна их окрылить – но чрезвычайно редко их возвышает над всею убогой реальностью чисто житейского быта.
И все же для кое-кого подобные логические построения разве что только самая вот безнадежная «туфта».
А все потому что действительно учить народ свободе многие из их числа явно так не в едином глазу попросту и не собирались.
Им нужно было нечто явно так совсем другое, а именно сколь бесцеремонно нацепить на него те самые новые идеологические оковы – и повести суровой силой в «светлые дни безмятежно светлого более чем явно иного грядущего».
Но прежде следовало разрушить все основы давно будто бы ныне минувшего, дабы только вот постепенно отстроить нечто новое на откровенно же отныне вовсе пустующем месте.
Да только всякая пустота само собою разом так обозначает сущее опустошение людских и без того мало ведь чем заполненных душ.
И никакая формальная грамотность здесь никак ни отчего совсем не спасает: если внутри пусто – туда вполне незамедлительно нальется то, что громче и воинственно всего же нахальнее.
Однако нечто подобное совсем не могло кого-либо собственно на деле смутить.
Радикально настроенные либералы дореволюционной поры всегда были готовы, как пионеры, поставить тот еще жирный крест на всем отсель раз и навсегда полностью будто бы отринутом в прошлом.
И при этом они зачастую явно совсем не умели весьма достойно разобрать: что в нем на деле было действительно светлым, а что – темным; что требовало исправления, а что – постепенного вытягивания из грязи да только без всего того отчаянно революционного ломового хруста.
Левая, и крайне близорукая интеллигенция более чем целенаправленно бесновалась, так и бичуя весьма ведь неказистые реалии своей эпохи.
Раз уж почти все в тогдашнем быте ей более чем откровенно представлялось самой бесформенной помехой «духовному прогрессу», который кое-кому виделся в розовом сиянии самых наилучших грядущих благ.
Ну а о том, что эти блага надо бы весьма конкретно создавать, возясь при этом в мерзкой и вязкой грязи общественного быта, – многие, кажется, попросту совсем и не знали.
А между тем без такого знания ничего лучшего построить вовсе уж никак совсем невозможно.
Яростно отгородившись иллюзиями, будет возможно только лишь воспроизвести старое под некоей чисто иллюзорной новой вывеской: однако вот свежим в нем будет одно вот до чего суровое рвение дьявольской тьмы – задушить на корню всякое семя чего-либо весьма своеобразного и совсем нестерпимо для нее индивидуального.
Сколь еще многих неординарных людей начнут тогда более чем незамедлительно с помпой отлавливать, клеймить, уводить от реалий общественной жизни куда и впрямь явно «подалее и далече».
Да только вот основная масса людей образованных так тогда и продолжат спать и видеть точно те же ласковые грезы наяву.
И будет – это именно так раз уж трагедия для «парящих в облаках» станет не общей болью страны, а всего лишь шумом где-то далеко внизу: неуместной суетой, мешающей наслаждаться светом высоких образов художественной литературы.
И будет это так исключительно потому что для всей их души двигателем «прогресса» было не пыльное и грязное строительство новых реалий, а разве что самое так весьма же утонченное соприкосновение со всем в этом мире наиболее вот удивительным и прекрасным.
А всякие политические дрязги и бурлящие процессы доходили до их сознания разве что в виде самых отдаленных отголосков.
И вот здесь как раз и начинается самое главное: утилитарное потребление «плодов духовности» интеллектуальной элитой оставляет простой народ в абсолютном невежестве – и в до чего откровенно тупом неведении относительно того, что касается нравственного роста всякой отдельной личности.
А между тем нечто подобное еще вполне могло бы стать вполне ведь должным предметом самого пристального внимания.
Но подчас уж вовсе это явно совсем никого не волнует: мир, где живут люди определенного склада ума, и так неизменно переполнен огнями яркого света.
Но этот яркий свет будучи напрочь отрешен от суровых реалий века явно ведь полностью отучил интеллектуальную элиту российского общества действительно видеть хоть какую-либо вполне предметную тьму.
А ее и впрямь будет куда удобнее никак явно не различать.
А если и «изживать» – то никак при этом не разбирая, где сознательный злодей, а где тот, кого следовало бы разве что только вразумить и одернуть.
Так мало того для людей вполне определенного склада ума само ведь людское существование вообще на деле кажется чем-либо исключительно же безумно прекрасным.
А потому – с нее следует брать все, что только явно уж будет возможно.
И вот некоторые далекие потомки Адама со всем тем сколь удивительным умением так и уплетают плоды чужого, непомерно тяжелого творческого труда.
Их умиление при этом ничем явно не отличается от всего того безмерного умиления некоторых изысканных гурманов, вкушающих редкое блюдо, приготовленное лучшими кулинарами.
Разница лишь в том, что речь идет не о пище, а о светлой духовности.
И вот до чего, бодро и трезво действуя именно подобным образом, эти сладостные мечтатели всеми фибрами души на деле прочувствовали всю свою собственную «высокую значимость».
И это как раз-таки они и примерили на себя мировоззрение, созданное для того, чтобы нацепить на общественную жизнь общее седло – и превратить самых разных людей в одинаково тянущую цивилизационный воз тягловую силу.
А как еще иначе можно назвать чрезвычайно страстное желание большевиков «политически подковать» совершенно же невежественные серые массы простого народа?
В принципе поначалу среди них действительно встречались искренние верующие в светлое будущее страны после ее самого незамедлительного освобождения от всех и без того бы давно проржавевших оков «проклятого прошлого».
Их фанатичная вера в силу марксисткой идеи была более чем чудовищно всесильной и пламенной.
Да и вообще все вокруг так и было пропитано сладкими надеждами на небесно чистое «авось» – столь явственно читаемое в литературе начала XX века.
И речь здесь идет не только о великих именах.
Простая периодика тем более была буквально доверху переполнена всех цветов политической радуги самыми так ярыми же поклонниками всяческих доблестных революционных перемен.
И уж все эти безбедно живущие мыслители рассуждали о судьбе человечества, используя для этого один-единственный инструмент – собственный указательный палец, воткнутый в пустое небо.
И именно так и возникла когорта мечтателей, сколь смело же оседлавших «безумные парнасы»: и то были люди, готовые дружно брести по перистым облакам к некоей лишь совсем весьма отдаленно замаячившей на самой линии горизонта ослепительно яркой цели.
О да они вполне искренне верили в наилучшую долю для всего человечества – и размахивали каждой своей мыслью, словно рапирой.
Но что только с них вообще было взять?
Они и впрямь были готовы сделать абсолютно все, чтобы приблизить свет идей к «серой темени» безыдейной жизни.
Причем вполне возможно, что они и вправду хотели дать всему человечеству нечто безупречно же чистое.
Но руки свои они при всем том явно стремились неизменно так и оставить именно что белоснежно же белыми.
И именно в результате таких «благих» усилий быт человеческий становится не светлее, а только чернее.
Потому что напрочь извести всю общественную грязь, не соприкасаясь с нею, можно лишь в том до чего уж подчас чрезмерно восторженном идеалистическом воображении.
Однако в тех чисто житейских условиях донельзя расхристанно суровой реальности всякие попытки наскоро перекроить мир дают самый обратный эффект.
Поэтому во имя правды все – это томление духа и следует строго прозвать как раз-таки своим доподлинным его именем: революционная катавасия – это парад Люцифера под именем светлого добра.
А на самом так краю данного парада толпилось довольно немало людей, сколь искренне никак не понимавших, что ослепительный свет идей – всего лишь маска.
Причем явно уж скорее не на лице, а на той самой беспардонно голой заднице вполне отчетливо совсем до конца безголового нового режима.
Но этот режим никак не возник на пустом месте.
Слепое движение в новое средневековье началось именно с яростных вакханалий бездумно праздных мечтателей.
Их «мысли-миражи», всплывшие как мыльные пузыри посреди бедлама, немедленно же привлекли демагогов и авантюристов – тех, кому идея нужна лишь как прикрытие собственного «героического эгоизма».
Они до чего быстро нашли нужный ключик к сознанию сладко дремлющих идеалистов.
А те и впрямь видели яркие сны о некоем сколь еще прекрасном грядущем.
И вот та разношерстная орда экстремистов безо всякого труда приспособила духовный настрой этих людей под свои отчаянно узурпаторские нужды.
В итоге власть явно вот оказалась в руках криворуких ханжей и хамов, неизменно действовавших со всею страстью бесконечно тупого невежества.
Эти невежды со всем должным энтузиазмом действительно принялись разом уж создавать для самих себя наиболее наилучшие условия, считай вот райского бытия, отодвинув «лучшую жизнь» для остальных людей в самые как есть вовсе так неопределенные анналы грядущей истории.
Причем самые конкретные человеческие судьбы их вообще никак тогда явно не интересовали.
Они строили новое на обломках старого, до чего старательно выедая самые сладкие из него объедки.
Строителям «светлого будущего» полагалась сытость и роскошь, а прочим – необъятная помойная яма отчаянно острого на свой язык коммунального быта.
Так и возник некий новый паразитический класс.
И его хлебом насущным стала одна только ярая самопропаганда.
Его псами – будущие инквизиторы, подавлявшие даже никем пока невысказанные мысли.
А громкие лозунги остались при этом разве что пустыми фетишами, вполне настоящей жизнью жившими в одном лишь чисто официозном языке.
Реальная же жизнь при этом попросту так более чем наглядно становилась все беднее и мрачнее.
И всякий здравый смысл и профессионализм были при этом вполне конкретно заменены одной лишь весьма слащавой говорильней.
То есть из сколь аморфных книжных истин кто-то сходу решил слепить некий новый мир – как Бог сотворил Адама и Еву из глины.
Да вот, однако, никаких живых людей в этих планах никогда уж попросту вовсе-то еще не было.
Там существовали одни лишь разве что безликие фигуры, годные исключительно для жизни внутри бумажных схем.
И эти идеи, словно дурман, более чем вдоволь пропитали воздух первых революционных лет.
И все же сами истоки всей этой краснознаменной мути следует поискать никак не в самом перевороте, а куда значительно глубже – во всех некогда существовавших реалий дореволюционной эпохе.
Именно там, в адском котле гиблого социального брожения, всплыло все то, что прежде лишь вяло бултыхалось в сознании людей, более чем искренне ненавидевших те самые крайне же «отсталые» реалии своей отчизны.
Во всех ее чисто житейских проявлениях им яснее ясного только и виделось одно лишь самое самодовольное выпячивание вконец прогнившего остова отчаянно злого невежества.
Дореволюционная левая интеллигенция вообще вот так и упивалась всею той столь плотно окружающей ее тьмой – и именно ею она и оправдывала свое самое безмерное хотение все разом в единый миг перекроить и пересоздать в том самом совсем «ином духе».
Она никак не стремилась растопить лед людского недоверия и невежества – она пыталась расколоть его лютой силой.
А между тем извечная натянутость между властью, веками обирающей народ, и самим народом, закованным в бесправие и невежество, имела более чем глубочайшие исторические корни.
Совладать с ними наскоком было попросту так явно никак невозможно.
И абсолютное большинство интеллектуалов – это в той еще прежней России вполне до конца действительно понимали.
Да только вот сущий зуд под кожей так и требовал самых же вовсе незамедлительных действий.
А потому именно тогда и начались самые рьяные поиски «единственно верного» способа перевернуть общественную пирамиду – так, чтобы все стало вот именно «как и должно».
И ключевым элементом этого подхода стало чисто сознательное вытеснение живой реальности художественными и философскими абстракциями.
Художественная книга превратилась в тот самый чисто как есть полностью универсальный ключ буквально уж ко всему на всем белом свете.
То есть для человека, почти переставшего вглядываться в тьму таракань самых обыденных реалий, она собственно и стала ширмой скрывающей за собой всю чрезвычайно темную сторону общественной жизни.
Причем поскольку добро в книгах обязательно побеждает незыблемо корыстное зло то и весь мир следует вполне так пересоздать в точности в том виде в каковом он подан нам кем-то на блюдечке.
А между тем перекроить весь мир – не платье перешить.
Раз вот – это вполне еще будет обозначать самую острую необходимость сходу той еще твердую рукой пройтись скальпелем по телу общества, не различая, где мертвая ткань, а где живая плоть.
И чего тут только вообще поделаешь теоретики революционных изменений оказались чересчур уж грубыми хирургами.
Они вообще не понимали разницы между трупом, корпя над которым можно будет чему-то действительно научиться, и живым организмом, который никак нельзя резать без самой крайней к тому необходимости.
И со временем именно этот самый же неуемный подход и породил практиков – безграмотных, безжалостных, действующих как забойщики на гигантской бойне.
Народной стихии до чего запросто пустили кровь, причем без тени каких-либо даже и самых мимолетных сомнений.
Все «омертвелое», по чьему-то никак не здравому мнению, следовало сходу безжалостно разом отсечь.
Да только вот сами представители интеллигенции сколь неизменно осуществляли это всегда лишь только совсем уж голословно – теоретически.
Их оружием были не руки, а одни только громкие и обличающие слова.
И все же в их глазах горел яркий идейный пламень – именно тот, что растравливал воображение всякого никак неглубокомысленного простонародья.
Он так и вдохновлял на «подвиги» во имя тьмы, скроенной несколько иначе, чем прежде чисто по-большевистски.
Потому что уничтожив все главные основы морали и нравственности, общество никак при этом не становится лучше – оно лишь явно освобождает дорогу новой, еще более жестокой власти.
Раскрепощенная стихия вовсе не создает никакого равенства.
Она разве что до чего сходу воздвигает новый трон – выше прежнего.
И все до единой ступени к нему оказываются затем залиты самой вот обильной людской кровью.
Позднее – это сколь заледенело духом спишут на «трудности сложного и чисто переходного времени».
Но это одна лишь чудовищно лживая демагогия.
И в конечном итоге великая страна превратилась в тот еще наспех отрезанный ломоть от всей Европы.
Причем тот самый загнивающий Запад и стал витриной рая – на фоне самой отъявленной социалистической убогости.
И произошло – это явно вот никак не вопреки мечтам, а именно из-за них: слишком уж многим некогда снились чудесные сны о самом безоблачно светлом будущем.
Ну а путь к любому вполне так на деле реальному будущему лежит через самую откровенную грязь.
То есть через одну долгую, тяжелую, неблагодарную работу со всем, что касается безупречно настоящей реальности, а не благостных снов о куда поболее лучшей людской доли.
Да только та дореволюционная интеллигенция этого пути никак вот не приняла.
Свет книг показался ей вполне достаточным же ориентиром.
В нем она видела до чего вполне ясную дорогу в некое вовсе так иное грядущее.
Нужно было только лишь разом разрушить старую систему – и дальше все пойдет «само собой».
В этом и заключалась ее наиболее роковая ошибка.
Интеллигентский идеализм всегда вот сколь безответственно начинается со всяких наиблагих чувств.
А именно с того самого весьма так острого неприятия всей той более чем неизменной грязи, грубости, жестокости окружающего мира.
Ну а также вот и желания сколь еще вполне немедленно вырваться из удушающей повседневности – туда, где все чисто, ясно и логически до чего безукоризненно разом выверено.
И это именно в данном довольно общем устремлении всего мира российской элиты и скрывается его более чем откровенная явная уязвимость.
Потому как всякий идеализм, совершенно не желающий хоть как-то вот вообще соприкасаться с реальностью людского быта, неизбежно становится добычей демагога.
А тот демагог никогда не создает сам вот всякие благие идеи.
Он лишь радостно снимает сливки с неких чужих грез.
И сколь умело он берет готовый набор высоких слов – и подставляет под них простейшие, примитивные механизмы власти.
И для всего того ему нужен не народ, а аморфная людская масса.
Не человек ему нужен, а чисто абстрактная функция.
Совсем так не яркое и самостоятельное мышление трудящихся масс ему нужно, а твердая и ничем непоколебимая их вера.
Интеллигентский идеализм дает демагогу все необходимое:
– язык высокой абстракции; – моральное оправдание насилия; – убежденность в собственной правоте.
Дальше остается только самая явная узурпация.
А уж она совершается легко и почти незаметно – под лозунгами грядущего всеобщего сколь еще многое до чего вот страстно обещающего освобождения.
Потому что когда все то совсем недалекое прошлое было объявлено абсолютным злом, любая власть будущего уж явно покажется вполне так оправданной еще ведь заранее.
Так идея, задуманная как средство очищения, становится никак не наставительным инструментом сурового подчинения.
А всякий, кто даже на одну минуту усомнится, автоматически оказывается ярым врагом всего грядущего света.
Здесь уж собственно и возникает инквизиционная практика.
Она не требует лютой злобы – ей достаточно полной самоубежденности.
Она не нуждается в доказательствах – ей хватает до чего весьма липких ярлыков.
Она действует не из ненависти, а из «любви ко всему человечеству».
Именно поэтому вся та большевистская репрессия и была столь откровенно всеобъемлющей.
Она не карала за поступки – она изымала людей из жизни за несовпадение их мыслей с постулатами нисколько так вовсе непогрешимой идеи.
И всякая даже и совсем неверно закравшаяся кому-то в голову мысль, сомнение, инакомыслие превращались в преступление еще до того, как они были произнесены кем-либо вслух.
А это и есть самый доподлинный признак инквизиции: вина существует раньше действия.
Инквизитор совершенно не видит перед собой живого человека.
Он видит символ, носителя «заразы», отклонение от нормы.
И уничтожает его не как личность, а как угрозу гармонии чисто же воображаемого мира.
Так интеллигентский идеализм, презиравший грубость силы, сам приводит ее к самой полновесной отныне все на свете полностью единолично решающей власти.
Причем опорой ее будет служить именно та слепая вера народа в далекое и вовсе несбыточное чудо…
Причем все отклонения от нормы будут преследоваться столь беспощадно, что даже инквизиция могла бы позавидовать всей пламенной и крайне невоздержанной принципиальности господ большевиков.
И это буквально всякий вот демагог, прикрываясь высокими словами, более чем сходу выстраивает механизм тотального контроля – холодный, безличный, беспощадный.
Дальше система начинает пожирать уже своих прямых создателей.
Те, кто вчера писал статьи и сочинял лозунги, сегодня оказываются крайне так подозрительными.
Их прежняя утонченность становится самой явной уликой.
Их рефлексия – признаком самой откровенной неблагонадежности.
Инквизиция вовсе никак не терпит полутонов.
Она требует либо полного слияния с догмой, либо самого незамедлительного исчезновения.
И в этом смысле она буквально всегда антиинтеллектуальна – даже если родилась из неких интеллектуальных упражнений мозга нации.
Именно так замыкается круг.
Идеализм в муках совести за преступления царизма порождает весьма деятельного демагога.
Демагог узурпирует буквально всю в стране имеющееся власть.
И та власть оформляется находясь при этом в самой твердой связке с новоявленной инквизицией.
А уж она сколь окончательно уничтожает саму возможность идеализма – живого, человеческого, хоть в чем-либо вообще действительно сомневающегося.
Однако ведь изначально все тут явно базировалось именно на тех еще розовых мечтах людей не чувствовавших духовное единство со своим народом, но баламутивших его всеми своими чересчур прогрессивными воззрениями.
И ведь ясно же, что никак не ощущая довольно-таки существенной поддержки со стороны достаточно широких слоев общества, господа революционеры не посмели бы вести столь беспощадную войну против всего царского правительства.
Их отчаянно злодейское вдохновение, а также и лихой задор бомбистов были считай так именно пронизаны уверенностью, что они – короли народного мщения, мстящие за изуверства многовекового царизма.
И это случилось никак не на пустом месте.
Среди духовной элиты дореволюционной России оказалось слишком так много людей, оценивавших мир узкими рамками книг, зачитанных ими до дыр.
И вот уж до самых зубов вооружившись всякими книжными воззрениями, радикально настроенные либералы и сделались людьми, которым был явно не близок весь белый свет со всеми его извечными болячками.
Зато их радовало «возвышенное сияние», будто бы само собой исходившее от толстых фолиантов, созданных усердной слепотой самых разных более чем глубокомысленно проникновенных теоретиков.
Они вот столь страстно день за днем корпели в библиотеках над трудами философов являвшихся их предшественниками – и, надо же, именно из всякой библиотечной пыли они и извлекали сверкающие на солнце блики «иного мира».
Правда само по себе это вот могло бы быть делом хоть сколько-то надлежащим – если бы никто не спешил более чем наскоро одевать современность XIX и начала XX века в белый саван, объявляя ее «вконец ныне полностью отжившей».