Сто двадцать третья, на выезд!

До и после

На двери на вешалке висит ее выглаженная одежда на рабочий понедельник – строгий деловой костюм.

Это притягивает взгляд, и это делит жизнь на до и после.

До – была еще молодая, возможно жизнерадостная и, видимо, строгая, судя по одежде, бизнес-вумен, четко знающая себе цену, расчетливая и властная, контролирующая и подчиняющая, руководящая и быстрая. До – была мать двух дочек и любящая жена. До – была просто женщина со своими закидонами и тараканами в блондинистой голове. До – она просто была… Гладила и вешала этот костюм, планировала и жила…

И после – лежащая пластом на диване, корчащаяся в судорожном статусе, с плавающим взором, анизокорией и нистагмом, с непонятным мычанием и розовой пеной у рта от прикуса языка, с гемиплегией слева, с дыханием Чейн-Стокса.

Это миг – и нет больше планов, не нужен и не пригодится уже этот костюм, так заботливо висящий на вешалке и ждущий понедельника.

Это миг – и жизнь поделена на до и после…

Это страшно… Уловить этот миг невозврата, этот контраст между той до и теперешней после…

Повод к вызову: «без сознания женщина 48 лет». По приезду обнаруживаем даму, лежащую на диване, бьющуюся в судорогах, кома, нарушение дыхания с остановками, паралич руки и ноги слева (как ни странно, даже во время судорожного приступа левая рука и нога были абсолютно расслаблены), разные по величине зрачки и уплывание взгляда в сторону. Со слов родни, на фоне полного здоровья у женщины заболела голова. Прилегла отдохнуть и, может быть, поспать. Через несколько минут муж услышал какой-то вскрик, пошел посмотреть что произошло, и обнаружил жену без сознания в судорогах, и вызвал нас.

Начали работать. Давление 180 на 100, пульс 110, сатурация 87. Сахар – норма. Судорожный синдром какой-то однобокий, поэтому кубиталка установилась неплохо в ту руку, которую не корежило и которая, видимо, была парализована. Релашка по вене ослабила судороги, и паузы расслабления стали длиннее, и нам даже удалось поставить ларингеальную трубку. Теперь за дыхание можно было не опасаться, потому как я, делая релашку, все думала, остановится она на ней или нет, но обошлось. Теперь, если совсем остановится, то подключим ИВЛ, а пока сама хоть как-то дышит, пусть дышит. На ЭКГ только синусовая тахикардия и все.

Диагноз: нарушение мозгового кровообращения по геморрагическому типу, то есть кровоизлияние в мозг, судорожный синдром.

Довезем мы ее до больнички или нет? Ха! Довезли! Живой! Причем достаточно благополучно и без приключений в дороге довезли. Сдали в реанимацию. Ее сразу потащили на КТ головного мозга. Хотели дождаться результатов, но там что-то уж очень долго, а нас разрывал центр своими звонками, так что не увидели мы кровоизлияние, но оно точно там есть, можно не сомневаться.

Этот вызов заставляет задуматься о миге, который делит жизнь на до и после. Никто не знает кто, когда и как… И надо ценить здесь и сейчас, пока подобный миг не разделил жизнь на до и после…

Мыши! Кругом одни мыши!

«не спеша, не спеша… раздавили два мыша…»

Время 23.10. Держу в руках карту вызова. Повод: плохо, неизвестный мужчина лет 30 (бомж) в подъезде дома 10 по Новопеределкинской улице, вызывает милиция (ну куда уж мы без нее)…

Эх, думаю, очередной бомжара. На улице минус 15, вот и зашел в подъезд погреться, а соседи решили ментов на него натравить, а менты, соответственно нас, так как возиться им с такой красотой совсем не хочется, равно как и нам с этим дурно пахнущим чудом тоже… Ладно, у нас приказ всех бомжей в больницы везти, так что… вперед!

Моя напарница предлагает заранее ему место на носилках обустроить: положить на них одноразовую клеенку и сверху уложить одноразовые простыни, что бы потом просто завернуть бомжика в эту клеенку с простынями – это на случай вшей (что бы не разбегались) да и прочей гадости и вони, и что бы носилки не загваздал и проще было его оттуда в санитарную комнату в больнице свалить. Так и сделали.

Водитель наш не в восторге. Это факт. Едет, ворчит… Дали ему две пары перчаток, себе в карманы по две пары запихали, маски нацепили. Я под маску еще ароматизированную салфетку уложила, на случай жутчайшей вони…

Подготовились по полной программе… Почему-то вспомнился фильм Мартина Скорсезе «Воскрешая мертвецов» с Николасом Кейджем. Как они там брали с улицы Мистера Оха (жутко вонючего бомжарку)…

Прикатили… Навигатор пискнул о том, что мы на месте. Ментовская машина у подъезда.

Проходим в подъезд любезно открытый перед нами лейтенантом ГНР (группы немедленного реагирования) … Снова: «Где? Кто? Что? Показывайте.».

– Вот. Красавчик. – лыбится лейтенант и указывает на кого-то под лестницей в подвал.

А там… Там стоит это чудо. Если честно, я не ожидала увидеть перед собой… хорошо одетого НЕГРА… Вот кого угодно: грязного бомжару с всклокоченными вшивыми волосами, в драной замызганной одежде, но не негра, к тому же в очень приличной теплой куртке, шапке, с кожаной сумкой, лежащей рядом на полу…

Негр стоял, прислонившись к стене, и что-то бормотал. Руками он то и дело хватался за свою ногу, закатывал штанину и сдирал что-то с ноги, ожесточенно бросал на пол и начинал это смачно топтать, приговаривая что-то на незнакомом языке.

– Его соседи из 8 квартиры обнаружили. Он бегал по подъезду, орал, потом забился под лестницу. Нас вызвали. Он говорит что-то, только мы не можем понять. Но ему явно плохо. Да и холодно здесь. Оставлять его нельзя.

Менты четко намекали на то, что бы мы его быстро забрали к себе, и на этом бы все закончилось для них.

Начинаем расспрос, осмотр и делаем это принципиально в подъезде при ментах, поскольку поведение негра как-то настораживает и наводит на очень странные мысли.

Оказалось, негр прекрасно говорит по-русски. Зовут его Ганг. Ему 28 лет. Он гражданин Гвинеи. Здесь учится в университете Патриса Лумумба на юриста. Живет у метро Октябрьская в доме при посольстве… Все четко, логично. На вопрос что он тут делает в подъезде не отвечает, бормочет что-то непонятное на своем языке. Во время разговора постоянно топчет пол ногами, давит что-то на полу, закатывает то одну штанину, то другую, проводит какие-то манипуляции руками, пальцами, как будто что-то отрывает от ног и что-то бросает на пол и снова давит ногами, топчет.

– Что ты делаешь?

– Здесь мыши!

– Где?

– Здесь!!! Мыши!!! Они повсюду! – он тычет пальцами в пол, на стены. – Мыши!!! Они на мне! – он снова отрывает что-то от своих ног, от своей груди и кидает на пол, и топчет, топчет…

– Ты пил водку сегодня?

– Нет. Сегодня нет. Вчера пил. Много пил.

– Наркотики? Таблетки?

– Нет. Я этим не увлекаюсь.

Пока говорит, снова топчет своих мышей… Глаза полны ужаса. На лице гримаса страха. Он и вправду их видит. У него очень реалистичные глюки.

Осмотрели руки – следов уколов нет, но иногда наркуши маскируют их – колют в живот, в ноги, в пах… Осмотрели – нет уколов. Давление 150/90. Травм нет. Ни синяков, ничего. Чистенький, ухоженный. Все хорошо, кроме глюков.

Менты в нетерпении… Им очень хочется быстрее спровадить этого парня нам и укатить, но все затягивается.

Мы с моей напарницей Татьяной переглянулись. Здесь все понятно. «Белочка» пожаловала…

При обнаружении больного в состоянии острого психоза на улице или в подъезде, или в другом общественном месте по приказу (опять эти чертовы приказы) мы должны отвезти его в отделение милиции, куда вызвать психиатрическую бригаду, и они уже его отвезут по своему профилю в психиатрическую больницу. Сами мы не имеем право его госпитализировать куда-либо если нет травм и у него только психоз.

Все это мы высказали ментам, и те были сильно недовольны, но им пришлось согласиться с нами, потому что другого выхода убрать этого негра из подъезда не было.

– Пойдем, Ганг, покатаемся.

Мы подхватили топчущего своих мышей «бельчонка», его сумку и повели в нашу машину, а милиция отправилась в свою. И с таким эскортом поехали в отделение.

Ганга усадили в боковое кресло. Строго наказали сидеть и не топтать здесь мышей.

Пока ехали в ментовку, вызвали психбригаду.

Сначала негр сидел смирно, лишь испуганно озираясь. Потом ему приглянулся наш медицинский ящик. На нем, оказывается, тоже сидели мыши. Еле успели вырвать, иначе бы затоптал насмерть…

Ждать психов решили в нашей машине. Просто неохота было идти в само здание отделения милиции. В машине как-то спокойнее. Поставили ее во дворе среди ментовских машин и приготовились долго ждать, очень долго. Психиатрическая бригада – это особая каста медиков, которую все лелеют и боготворят и если вызывают на себя, то ждут не менее двух, а то и четырех часов. Так что мы с Татьяной приготовились ждать бригаду достаточно долго, прокручивая в мозгах, чем бы занять нашего негра, что бы он всю машину не затоптал.

Прошло десять минут. Татьяна пишет карточку, я ковыряюсь с рецептами. Ганг сидит пока спокойно, лишь изредка перебирает свою одежду и что-то с нее сбрасывает на пол нашей машины, иногда то одной, то другой ногой давит своих мышей, но пока все тихо, мирно.

В какой-то степени смешно смотреть на него, и иной раз хочется сказать: «Да не бросай ты своих мышей на пол, а то уже и по нам они прыгают, пищат и злобно так улыбаются…". Бред заразителен! Мне смешно было смотреть на все это. Но в то же время и страшно. Кто знает, что ему еще привидится. Может мы ему покажемся кустами с щупальцами, и он в своем бреду набросится на нас… Мы осмотрели его одежду и даже его сумку. Слава богу, колюще-режущих предметов не обнаружили, но негр все-таки достаточно внушительных размеров по сравнению с нами, двумя пятидесятикилограммовыми девчушками. Правда, есть водитель, но он там у себя в кабине сидит, а мы с Татьяной с больным в салоне…

Тридцать минут… Гангу мерещится змея…

– Там! Змея! Дайте ножницы! Я ее отрежу!

Он кричит, указывает на что-то под нашими носилками. Лицо искажается от ужаса. Он и вправду все это видит в своих мозгах… Жутковато…

Сидит на кресле, поджав под себя ноги, и таращится куда-то под носилки. Бормочет что-то на своем языке…

– Нет там никого. Ганг, успокойся!

– Там змея!

– Нет там змеи. Видишь, нет никого

Я приподнимаю простынь на носилках:

– Нет никого. Видишь.

– Там, внизу!

– Нет там никого.

– Дайте ножницы!

– Тебе не нужны ножницы. Успокойся.

Он снова начинает топтать пол и давить на нем кого-то, видимо, снова мышей.

– Прекрати топтать!

– Мыши!

– Нет мышей. Здесь никого нет.

Я еле успеваю отодвинуть наш ящик, поскольку опять, видимо, его атаковали мыши. Медом (точнее сыром) там, что ли, намазано, раз они так его облюбовали…

Немного потоптав своих мышек, Ганг успокаивается. Ух… Слава Богу!

Сорок пять минут… Снова что-то не то. Негр вертится на кресле. То туда, то сюда. Потом приподнимается.

– Сиди на месте! Успокойся! Там никого нет.

Он снова сел, потом опять приподнялся. Глядит куда-то в дальний угол машины за моим сиденьем.

– Мои соратники.

– Нет там никого.

– Вон там! Это мои соратники! – он вскакивает.

– Сядь! Я тебе сказала! Сядь!

Садится, но еще таращится в тот угол. Потом переводит взгляд на свою одежду и снова с нее начинает скидывать своих мышек… Ох… Понесло… Пока…

Прошел час… И… О, чудо! Дверь нашей машины открывается. Психи! Как я рада и счастлива их видеть! Ну, прямо расцеловать всю бригаду хочется. Только вместе с негром в психушку тогда загремлю…

Доктор психиатр – хрупкая девушка лет тридцати на вид и два здоровенных лба – санитара, плюс водитель, тоже не маленький детина… Всё. Негру конец пришел и его мышам, змеям и соратникам тоже.

Доктор села в нашу машину и стала обследовать Ганга по полной психиатрической программе. Минут сорок длилось это обследование. В ходе которого она задавала всевозможные вопросы про то, что он видит, про то, что он вчера пил, про то, было ли с ним раньше такое, что он видел этих мышей, змей. Предъявила ему чистый белый лист бумаги, и на нем наш «бельчонок» снова увидел своих соратников и даже чью-то голову…

– Да, он наш, – был вердикт психиатров.

А то сомневались! Конечно, ваш.

Санитары под руки вывели Ганга из нашей машины и усадили в свою.

На этом все и закончилось…

Приехав на подстанцию, мы еще долго всем рассказывали, что в нашей машине обитают и мыши, и змеи, и даже соратники – негры из Гвинеи… Во как! Целый зверинец. И все в одной машине скорой.

Сто таблеток коринфара

На часах 22.30. Только что сдала полусуточную дневную смену.

Диспетчера на ночь поставили с классным доктором, знающим молодым парнем, давно работающим на скорой. Я радостная, держу в руках вызов в предвкушении крутой ночной смены и с мыслями: «Да мы всех просто залечим сегодня!».

Повод к вызову: «болит живот» у девочки 27 лет. Вызывает мама. В голове моей проносится: «наверняка гинекология или пищевая токсикоинфекция, лучше бы второе – поехали бы в инфекцию, по пути карточки бы дописали (смотрю доктор не успевает их строчить – целый ворох накопил), поболтали бы, музыку послушали бы, а может там банальный аппендицит…, тоже не плохо».

Вообще-то лучше не гадать заранее, что там на вызове – обязательно будет что-то такое, что и не предполагалось. Я это знала, все это знали, но… мыслям-то не прикажешь. Доктор Леша тоже обрадовался такому поводу. Хоть немного передохнуть по пути в больницу и обратно, а то без заезда с обеда мотается, а может даже получится и время чуть украсть (хоть пять минут) – кости бросить (т. е. прилечь), но это если сильно повезет… Вот с такими мыслями мы и ехали на тот злополучный вызов.

Второй этаж московской задрипанной пятиэтажки встретил нас неприветливо темнотой и запахами кошачьей мочи. На лестнице хоть глаз выколи. Трудно лампочку вкрутить, что ли?

Дверь открыла взволнованная женщина средних лет.

– Проходите. Она там, в спальне.

Проходим по мрачному коридору, заставленному какими-то коробками, детскими вещами, велосипедом и детской коляской. Где-то в глубине коридора слышится приглушенный женский крик. В нос ударяет запах нашатыря. Я уже на рефлексе смотрю, где какие комнаты и кто в них. Две комнаты закрыты. Кухня – там мужчина.

Отмечаю это у себя в голове.

Входим в хорошо освещенную комнату (наконец-то!). В центре большая двухспальная кровать, покрытая зеленым покрывалом. На ней лежит девушка. Лицо бледное, словно лист бумаги. Девушка то лежит спокойно с закрытыми глазами, то начинает метаться по кровати с нечленораздельными воплями и криками. Кое-что из ее крика понять можно.

– Больно! Больно! Не могу!!! Ааа!!! ААА!!!

Дико и страшно кричит. Будто не человек вовсе, а раненый зверь. Потом замолкает, затихает на пару секунд и опять.

Рядом с кроватью (почти вплотную) стоит маленькая детская кроватка. В ней, как ни странно, спит ребенок примерно шести месяцев от роду и даже не реагирует на душераздирающие крики. По другую сторону еще одна кроватка, чуть побольше. В ней никого.

– Что случилось? – спрашивает Лёша у матери.

– Она вот так уже час кричит. Вроде бы на живот жалуется. Говорит, что болит живот.

– А нашатырем пахнет. Она сознание теряла?

– Не поняла я… Она отключалась ненадолго… Я ее нашатырем… Вот, вроде бы пришла в себя…

У меня сразу мысль мелькнула о внематочной беременности и разрыве трубы. Очень похоже по клинике… Но, как потом оказалось, я сильно ошибалась.

Метания по кровати и крики девушки продолжались.

– Маша! Маша! Не надо так кричать, – попыталась успокоить ее мать. – Врачи приехали.

Кое-как с большим трудом удалось поймать Машу на кровати. Пока мать и я удерживали ее, Лёша измерял давление.

– Черт! 40/0. Маша! Что болит? Ты слышишь меня?

– Живот!!! ААА!!! ААА!!!

– Где? Покажи рукой.

Маша обвела рукой весь живот.

– Давно?

– Да!!! Я таблетки пила! ААА!!!

– Какие таблетки?

– Там, на столике! ААА!!!

Маша вырвалась из наших рук и снова продолжила метаться по постели и орать жутким голосом от которого в ушах звенело.

Мы окинули взглядом столик у окна. Там и вправду был какой-то флакончик. Лёша схватил его. Я увидела, как он напрягся, читая название.

– Ты выпила их? Все? – его голос сорвался. – Отвечай! Ты их все выпила?

Он подскочил к Маше и стал ее трясти.

Она заорала так, что на улице было слышно.

– Да!!! Все!!! Не хочу жить!!! Я умереть хочу!!! ААА!!!

– Когда ты их выпила? Слышишь? Когда? Сколько времени прошло?

– С шести вечера пью!!! Я умереть хочу!!! Отстаньте от меня!!! ААА!!!

И снова этот крик.

Лёшин голос:

– Ну и дура! Какая же ты дура!

Пузырек полетел в неизвестном направлении.

– Она сто таблеток коринфара выпила. Весь флакон! Ставь кубиталку, капельник. Я за промывалкой в машину.

Легко сказать… Ставь… Ага… Кое-как мать Маши скрутила свою дочку.

– Нет!!! – орала Маша. – Нет!!! Я умереть хочу!!!

При таком давлении поставить венозный катетер и так проблематично, а тут еще эти телодвижения, этот жуткий крик.

– Саша, иди, помоги!

Прибежал мужик с кухни. Машин отец. Вдвоем им удалось скрутить ее, но вен на периферии почти не было.

Как мне удалось установить катетер в локтевую вену сама не пойму. Бывает такое отчаяние, когда думаешь, что уже все, а оно вдруг раз и получается.

Тут примчался Лёша с промывалкой (желудочный зонд и воронка) и реанимационным набором. Наивные, мы полагали, что еще что-то в желудке осталось… Она ведь ела эти таблетки около четырех часов… Все уже давно было в крови. И это чудо, что она еще жива и в сознании. Молодой, крепкий организм и компенсаторные реакции еще кое-как справлялись.

Быстро собрала капельник. Флакон физраствора плюс допамин (препарат повышающий давление). Подключила. Машу удержать почти невозможно. Тем более родителям. Но если ее отпустить, она вырвет капельницу. Силища у нее неимоверная, хотя вроде бы и худенькая девушка. Откуда только берется…

– Надо промывать! – Леша собрал промывалку.

Я притащила откуда-то из ванны ведро воды и пустой таз. Сама даже не пойму, как нашла все это.

Вдруг одна из дверей в соседней комнате открывается, и из нее выходит ребенок. Девочка в синей пижаме, на вид лет пяти. Подошла к нам. Внимательно посмотрела на всех: на нас, на мать свою, скрученную на постели и орущую благим матом. Все замерли. Немая сцена. И вот девочка среди всего этого хаоса произносит.

– Моя мама умрет! Она умрет! Я это знаю.

Я хватаю ребенка, вталкиваю ее обратно в ту комнату, откуда она пришла, закрываю дверь и прижимаю ее стулом. Да, грубо. Да, жестоко. Но ребенок не должен этого видеть. Она не должна видеть, как умирает ее мать и что мы собираемся с ней делать.

Машу держат все, и все равно ей удается вырваться. Я не могу понять, откуда в ней такая сила, что трое взрослых людей не могут ее удержать.

Снова скрутили. Пытаюсь запихнуть ей в рот зонд. Закусывает, зараза! Челюсти так сомкнула – не разжать ничем. Мычит только и головой крутит.

Лёша хватает ларингоскоп. Пытается им разжать челюсти. Не получается.

– Бесполезно! – он сдается. – Все. Я запрашиваю место на госпитализацию.

Но Машу еще не отпускаем. Боимся, что сорвет капельницу. Она орет и извивается.

– ААА!!! ААА!!! ААА!!!

Нам дали Склиф. Приволакиваем в квартиру носилки. Кладем на них нашу больную, и тут я замечаю, что Маша уже чуть успокоилась. Может поняла, что мы от нее отстали, или уже силы начали покидать ее. Немного, совсем чуть, посопротивлявшись и чуток покричав, она укладывается на носилки, с которыми мы устремляемся вниз к машине.

Быстро перекладываем в машину.

– Боря! Бегом в Склиф! На всех порах! Мигалки! Сирена! Бегом, слышишь?

Водитель, кивнув, берется за штурвал, то есть за руль.

Родню не берем с собой намеренно. Никто не знает, что будет в пути. Не стоит им на это смотреть.

Загрузились все в салон. Маша притихла. Не к добру это… Но пока еще дышит. Помчались.

Леша сидит на кресле у изголовья. Я сбоку на скамейке. Достали кислород, наладили. Мешок Амбу наготове лежит рядом на носилках.

Смотрю на Машу. О, блин! Она не дышит. Лёша бьет кулаком в стекло перегородки кабины водителя.

– Стой! Стой! У нас остановка!

Резкое торможение. И мы встали.

Надо интубировать. Бью прекардиальным ударом (резкий удар кулаком по грудине). Иногда это срабатывает и при остановке дыхания, но не сейчас. Нет дыхания и все тут.

Реанимационный набор. За секунду собран ларингоскоп. Лёша пытается ввести трубку.

– Связок не вижу! Черт! Есть! Все. Ввел. Дыши мешком.

Подключаем мешок Амбу. Дышим. Нет эффекта.

Меняемся местами. Лёша качает (непрямой массаж сердца). Я дышу мешком. Время, время… Маша синеет. Через пару минут вижу, вроде бы поддыхивать сама начала.

Щупаем пульс. Есть! Слабый, но есть. И поддыхивает самостоятельно. Вроде бы вытащили. Адреналин льется рекой. Шприцы и ампулы раскиданы по всей машине. Неужели вытащили. Самим не верится в это.

– Поехали!

Рывком тронулись. Скорость с которой мы летели, видимо, была не шуточной. Слава Богу, что была уже почти ночь. Машин мало. Мельком я бросала взгляд в окно. Мимо проносились перекрестки. Мы на них даже не притормаживали. Сирена глушила наши уши. Все вокруг тряслось. Я подпрыгивала на ухабах, исправно нажимая на мешок Амбу каждый раз, как Маша переставала дышать. Это помогало. Но надолго этого не хватит. Были моменты, когда она опять полностью останавливалась, и тогда Леша снова качал, а я дышала. Был израсходован весь адреналин из ящика.

Неожиданно резко взвизгнули тормоза. Мы у приемного Склифа. Слава Богу!

Выкатываем носилки, одновременно пытаемся дышать и качать, так как Маша снова остановилась. Несемся с носилками по коридору, даже не замечая охраны, не слыша их криков.

Лёша резко рявкнул:

– В блок! (т. е. блок интенсивной терапии).

Но мне кажется, и так всем все было ясно. На носилках заинтубированная, уже посиневшая девушка. Очень трудно бежать, одновременно везти носилки и одновременно с этим качать сердце и дышать мешком. Очень трудно. Пот струится по спине. Коридор такой длинный. Ну вот, наконец, и БИТ.

Открываем дверь, вваливаемся. Все, доехали!!!

– Ну что вы нам тут привезли? – врач БИТ уставился на Машу. – Так она же труп уже.

– Она поддыхивает сама. Смотрите. Она не труп. Пока…

Мы перестали за нее дышать. И правда, Маша сделала попытку вдохнуть сама. Мышцы немного напряглись.

– Ладно. На монитор ее!

Перекладываем на кровать с кардиомонитором и ИВЛ.

Вот это да! Сердце бьется. Ритм, правда, плохой, неправильный, идиопатический, но оно же бьется. Она жива! Даже дышать сама пытается.

Объясняем все врачу, говорим что мы делали и как.

Врач БИТ вздыхая, глядя на монитор:

– Синдром умирающего сердца. Ладно, оставляйте ее здесь. Будем ждать. Здесь уже сделать ничего нельзя.

Забрав свою каталку и мешок Амбу, отправляемся в любезно предоставленную нам ординаторскую комнату для того, что бы немного перевести дух, привести себя в порядок и написать сопроводок и карточку.