В главной роли Адель Астер

– Как думаешь, придут они на спектакль? – поддразнила я его, прижимая большой палец к носу и шевеля остальными; я смотрела в сторону двери, хотя дамы уже удалились.

– Уж лучше чарльстон, – сухо ответил Фредди.

– Эй, это моя реплика.

– Пока ничья, – напомнил Фредди, потому что речь шла о песне, над которой он работал с Джорджем Гершвином для одного нашего будущего спектакля.

– Значит, будет моя.

Фред кивнул на двери, между бровями залегла тревожная морщинка.

– Не будет, если ты продолжишь так вот дурачиться. Нас зашвырнут на первую же баржу и отправят в море.

– Да я просто развлекаюсь. Кроме того, если они все-таки придут на спектакль, потом будут хвастаться друзьям, что говорили с ведущей исполнительницей.

Фред с серьезным видом покачал головой, отчего мне захотелось еще его подразнить, но я сдержалась.

В театр мы, как всегда, прибыли раньше всех. До прихода других актеров оставалось не меньше часа – столько нужно было Фредди, чтобы не нервничать. Он предпочитал лично делать разметку на сцене. Мысленно просматривал всю хореографию, включая и то, что хотел поменять.

– Пойдем проверим сцену? – Я взглянула на брата, который, похоже, дергался даже сильнее обычного. Он укусил ноготь, я шлепнула его по руке.

– Да, давай. – Фредди засунул руки в карманы.

Мы зашагали по центральному проходу зрительного зала, остановились точно посередине, чтобы рассмотреть всё: красный ковер, красные бархатные сиденья, аккуратными рядами поднимающиеся вверх на три яруса, великолепный купол с огромной люстрой, массивные мраморные колонны с позолотой и резьбой: ангелочки играют на музыкальных инструментах. Все это напоминало эпоху Ренессанса. Меня распирало от гордости – сегодня мы будем выступать в этом богато убранном зале.

Мы сбоку поднялись на сцену. Перестук каблуков по деревянным половицам отражался эхом от пространства под куполом. Фредди прошел шафлом из одного конца сцены в другой, как будто стараясь прочувствовать половицы сквозь подошву.

Я сняла туфли, размяла пальцы на холодных досках. Закрыла глаза, скользнула по половицам, сделала несколько пируэтов, привыкая к покрытию. Тело приняло в движении нужную позу, как бы слилось со сценой. Я в повороте подлетела к брату, открыла глаза, улыбнулась.

– Куда лучше, чем в «Роял-Корте», – сказала я, пожав плечами, и направилась вглубь сцены. – И наклон совсем не такой, как в предыдущем театре.

– Согласен. – Фредди отбил пятисекундный тэп, потом сделал шафл-тэп вперед, безупречный слайд к самой авансцене, раскинув руки.

Я повторила те же движения, глядя на него с озорной улыбкой. Мы разминались с четверть часа, осваиваясь со сценой, давая ногам и рукам возможность приладиться к ее особенностям.

– Сегодня все будет отлично, – сказала я.

Фредди кивнул, но я чувствовала, что он со мной не согласен. Для этого он был слишком суеверен. Слишком твердо убежден в том, что мы недостаточно подготовились. После репетиции, когда я и другие актеры переоделись, а обслуга разошлась по домам, брат мой остался в театре. Переодеваясь в обычное платье, я видела его мысленным взором: он стоит и тревожится, а вокруг – призраки спектакля. Нервы не дают ему покинуть сцену, он боится, что тем самым сглазит сегодняшнюю премьеру. Тут я подумала: он что, всю эту неделю ночевал после репетиций на сцене? Я ни разу не видела его в отеле.

– С ним все в порядке? – спросила Вайолет, выходя вслед за мною из театра на тротуар. Она была в форме – оделась для этой ее второй работы, коктейльной официантки: Кауден неведомым образом сохранял за ней это место. Подавать шампанское в ложи и следить, чтобы тебя не щипали за мягкие места.

Я склонила голову. Было видно, что Вайолет действительно переживает, у меня от этого потеплело на душе.

– Это смотря что вы имеете в виду.

Она нервно переминалась с ноги на ногу, засунув руку в карман передничка.

– Сама не знаю. Наверное, так, в общем.

Я рассмеялась, потянулась вперед, сжала ее локоток.

– Вы просто чудо, Вайолет. Выживет он. А насчет всех нас остальных – это уже другая история.

30 мая 1923 года

Премьера

Несколько кусочков сдобной булки, которые я все-таки заставила себя утром проглотить, чтобы слегка утихомирить голод, свинцом лежали в желудке; мы стояли и ждали, когда поднимут занавес – нам предстояло дать первое в тот день представление, дневное, в 14:30. Вечером будет еще одно, и на нем можно будет учесть, что днем зрителям понравилось, а что нет.

Фредди, как обычно, пылал возбуждением, жар, исходивший от его тела, опалял и меня: перед спектаклем он отточил каждое движение, каждое слово – дальше совершенствоваться уже было некуда.

Я же, в свою очередь, всегда боялась одного: вот выйду на сцену – и свалюсь в оркестровую яму, рухну на колки маленького рояля, крышка хлопнет меня по голове. «Все, ребята! Представление отменяется!» – так и слышала я слова продюсера.

Страх, разумеется, просто смешной – мы уже сколько десятков лет выступаем вместе, а пока этого еще не произошло, но все же: страхи они ведь на то и страхи, верно? Неведомое. Опасность – что-то пойдет не по плану.

Я улыбнулась Мими, сжала ладонь Фредди, повернулась назад, чтобы кивнуть остальным, встретилась взглядом с Вайолет – она явно нервничала не меньше, чем я.

– Ни пуха, ни пера! – обратилась я ко всем с улыбкой.

Хористки хором крикнули в ответ остроумную кричалку, которой научили меня на нашей гастрольной премьере:

– Merde!

Это по-французски значит «дерьмо», и придумали это, говорят, в балетной труппе Парижской оперы, а суть тут такая: чем лучше постановка, тем больше зрителей. Чем больше зрителей, тем больше экипажей. Чем больше экипажей, тем больше лошадей – а значит, и навоза. Merde!

Смех умолк, когда Фредди щелкнул пальцами; погас свет, зазвучала увертюра. Время, чтобы вздохнуть, перед тем как заиграли вступление, снова зажегся свет, занавес пополз вверх. Зазвучал первый хор, оркестр взял первую ноту, занавес поднялся полностью.

Мы с Фредом выскочили на подмостки к началу следующей сцены, запели «Только для меня», а потом бросили несколько комических реплик. Зрители реагировали вяло – отдельные смешки, почти никаких восторженных вскриков, сердце у меня начало сжиматься. Не так принимали нас на предыдущих премьерах, к северу от Лондона.

К середине второго действия нервы начали сдавать у всех – сказывалось отсутствие интереса у зрителей. Один спектакль в Лондоне – и ехать нам назад в Америку.

Я глянула на брата – мы ждали очередного выхода, чтобы спеть «Ах, да! Ах, нет!».

– Покажем им, Фредди, где раки зимуют. – Я попыталась улыбнуться.

Он посмотрел на меня сверху вниз с ухмылкой, внутренняя дрожь его слегка поутихла, – мне от этого стало легче.

– Уж это-то мы хорошо умеем, верно?

– Ага. Они и сами не знают, что теряют. Как будто мы тут из тортов выскакиваем, – сказала я, имея в виду наш первый водевиль, когда мы еще были детьми.

Фредди усмехнулся.

– Просто понятия не имеют.

Мы выбежали на ярко освещенную сцену с твердым намерением сыграть вторую половину как можно лучше. Осталось четыре номера, а там можно поджимать хвосты и катиться назад в Нью-Йорк.

Время подавать реплику – Фредди выдал гротескную кривую улыбку, глядя мне через плечо.

– Я очень удивлен тем, что ты флиртуешь с этим охотником за богатыми невестами…

Я уперла руки в бока и высунула язык.

– Не твое дело, с кем хочу, с тем и флиртую.

– А вот и мое! Оберегать дурочек от беды – дело каждого мужчины.

– Так я, по-твоему, дурочка?

После недолгой и довольно смешной перепалки Фредди, к которому я якобы питала романтические чувства, наклонился поближе и запел про слишком сдержанного влюбленного, которому никак не излить чувства своей желанной.

И тут в зрительном зале произошла перемена, мы оба это почувствовали. Волна зародилась в середине, пошла во все стороны. Я с преувеличенной игривостью приподняла плечо и лукаво взглянула на Фредди – он продолжал петь, подчеркивая голосом самые смешные строки, о том, что я его печаль, но мне его не жаль.

Если окажется, что это мое последнее выступление в Лондоне, пусть уж эти тупоголовые зрители не сомневаются, что я доведу их до умопомрачения. Я похлопала ресницами, стремительно порхнула прочь, откинулась назад, прижав руки к сердцу, и запела о том, как оно у меня бьется.

В зале всколыхнулся воздух – несколько человек рассмеялись, еще больше зааплодировали. Наконец-то мы до них достучались. Мы с Фредди продолжали петь, и уверенность наша нарастала вместе с отзывчивостью публики. То же самое продолжалось и по ходу следующего номера, «Я счастлив, что влюблен», и потом, когда мы запели «Кто там и что там» и начали наш круговой танец, огибая сцену будто на велосипедах, всё разгоняясь, корча друг другу рожу за рожей. Зрители не выдержали – слава богу! – и в тот момент я поняла, что это успех.

Вся труппа вышла вместе с нами к рампе, под крики «Бис!» из зрительного зала. Кровь у меня в жилах звенела от возбуждения.

Если в начале казалось, что это наше последнее выступление за океаном, то под конец все изменилось с точностью до наоборот. Я широко улыбалась Фредди, он смотрел на меня с восторгом.

– Какие вы молодцы, – тихо произнесла рядом со мной Мими, когда мы вышли на поклон. – Вы нас всех спасли.

– Ну, не знаю. По-моему, спасла нас «Кто там и что там», и кто там ее пел? Все вместе. – И я преувеличенно громко цокнула языком.

Мими рассмеялась в ответ на мой каламбур.

Я оглянулась назад, разглядела в толпе сияющее лицо Вайолет. Вспомнила, как сама впервые вышла на публику, как меня вдохновил успех, как хотелось совершенствоваться, делать все, чего хочет публика, и даже больше. Я встретилась с ней взглядом, подмигнула, она покраснела и произнесла одними губами:

– Спасибо.

На поклон мы выходили снова и снова, пока зрители не утихомирились, и тогда сэр Альфред Батт и Алекс Аронс тоже вышли на сцену и поблагодарили зрителей за то, что они пришли на нашу лондонскую премьеру. А потом они по очереди указали на всех нас, и мы замахали зрителям с таким энтузиазмом, какого я у себя не могла припомнить.

Несколько часов спустя все повторилось, на сей раз зрители реагировали даже с бóльшим энтузиазмом. На сцену несколько раз бросали цветы – маргаритки, розы, тюльпаны падали к нашим ногам. Не поручусь, но почти уверена, что узнала несколько лиц, которые видела днем.

– Спасибо вам огромное! – обратилась я к зрителям, а дальше от восторга и ради шалости добавила: – Если бы могла, я бы всех вас пригласила на чай!

Раздались смех и восторженные крики; мы остались стоять на месте, а тяжелый бархатный занавес с шелестом опустился, отделив актеров от публики. Мы хором выдохнули, а потом зазвучали поздравления и шутки по поводу чая с булочками.

В гримерках стоял гул оживленных голосов – мы снимали пропитанные потом костюмы и чулки, растирали ноющие ступни. Но это было ничто в сравнении с главным: представление прошло с успехом.

Фредди дожидался под дверью моей гримерной, я взяла его под руку, одновременно и вымотанная, и взбодренная. Так всегда бывает после успешного спектакля, а когда их два за день… Все многочисленные сомнения Фредди – а они же, пусть и невысказанные, были и у меня – развеялись в воздухе.

Мы подошли к служебному выходу – судя по звукам, снаружи дожидалась какая-то орда. Мы с Фредди встревоженно переглянулись.

Сказать, что я струсила, – значит ничего не сказать.

– Ой, мамочки…

За дверью сгрудилось человек двадцать: все разодетые в пух и прах, все выкрикивали наши имена. Актеры, литераторы, аристократы – все хотели, чтобы мы пошли с ними в их клубы: вечер не должен закончиться прямо сейчас.

– Лично я умираю с голоду, – сказала я, пожав плечами и будто не замечая бурлившего совсем рядом хаоса.

– Тогда начнем с ужина!

Отрывистые смешки, потом все хором запели: «В ней столько очарованья».

– Вы плохо знаете мою сестру, – заметил Фредди. – Она говорит совершенно серьезно.

Они только сильнее покатились со смеху. А потом вперед вышел симпатичный молодой человек, явно вызывавший у остальных глубочайшее почтение. Я тут же узнала его по фотографиям в газетах, но это просто не могло быть правдой. Немыслимо, чтобы настоящий принц оказался в этой толпе.

Мужчина, стоявший с ним рядом, прочистил горло.

– Его королевское высочество принц Уэльский.

Я чуть не задохнулась. Он самый. Ой, мамочки!

– Майор Меткалф, – произнес рядом со мной Фредди, а потом прошептал: – А я думал, это шутка.

Я ничего не успела ответить – майор тут же повторил приглашение, к которому брат мой отнесся столь пренебрежительно.

– Принц хотел бы пригласить вас поужинать с ним в клубе «Ривьера».

– Мы в полном восторге от спектакля. – Принц говорил с нами как совершенно обыкновенный человек, не как особа королевской крови. – Вы, видимо, в прекрасной физической форме, если можете так ловко двигаться!

– Благодарю.

– Так едем? – спросил принц.

Мне, прежде чем ответить, нужно было поднять челюсть с пола, но Фредди меня в этом опередил:

– Нам нужно переодеться.

– Нет никакой нужды. – Принц отмахнулся, будто и не видел, что мы все мокрые и от нас пахнет потом, как будто после королевской грязевой ванны.

– Все-таки лучше переодеться, – стоял на своем Фредди.

Я, не сдержавшись, добавила:

– Уверяю вас, вы об этом не пожалеете.

Принц рассмеялся, голубые глаза искрились весельем.

– Как скажете. Мой шофер отвезет вас домой, а потом доставит в «Ривьеру».

Фредди поблагодарил принца, тот сделал вид, что, мол, ничего особенного. Я едва дышала.

Это что, розыгрыш? Испытание – посмотреть, легко ли нас одурачить? Может, это и вовсе никакой не принц, а просто актеришка, решивший нас разыграть? Я вгляделась в этого представительного молодого человека, пытаясь оценить, в шутку он говорит или всерьез, но увидев, как почтительно замерли все окружающие и как дамы едва ли не пускают слюни, поняла, что он именно тот, кем и представился.

Принц отбыл, а мы протолкались сквозь толпу завсегдатаев галерки и направились к себе в отель. Через час мы уже сидели в авто, и личный шофер принца вез нас по городу в Вестминстер, на Гровнер-роуд.

Я почти не заметила, что отправляла в рот за ужином, – меня распирала мысль о нашем несказанном везенье. Когда со стола убрали и заиграл большой оркестр, принц Уэльский наклонился ко мне.

– Мисс Астер, я очень рассчитываю, что вы не слишком устали и потанцуете со мной.

– Я, может, и истратила все силы, ваше высочество, – поддразнила я его, вскакивая и протягивая руку в надежде, что он не заметит, как она дрожит. – Но их хватит на то, чтобы потанцевать с особой королевской крови.

– Делли, называйте меня Дэвид.

В тот вечер мне выпало величайшее счастье научить принца отбивать тэп в ночных клубах, и мы с ним позировали, улыбаясь во весь рот, перед вспышками запечатлевавших это фотоаппаратов.

Когда время подошло к полуночи, Фредди подал мне сигнал: пора уходить. Мы уютно устроились в автомобиле принца и покатили обратно в отель; по дороге я шепнула брату:

– Ах, да! Ах, нет! Похоже, мне тут понравится.