Пётр и Петруша

Жил на свете такой царь, Петром звали, а по прозвищу Великий.

В одно время поехал он на охоту зверьё ловить. А Пётр, надо сказать, в царскую одежду не любил рядиться, всё больше простую носил.

Вот едет он лесом всё далее и далее и заплутался. Пристигла его в лесу тёмная ночь.

А тут – ещё беда! – напал на него медведь и растерзал его охотную собаку.

Опечалился царь Пётр.

«Эх, – думает, – остался я теперь ни при чём!»

Ну и закружил Пётр в тёмном лесу.

Всю ночь кружил, а лесу конца-краю нет.

Выехал Пётр на маленькую полянку и вдруг видит: сидит на пеньке солдат.

«Ага, – думает Пётр, – солдат-то мой!»

Пётр одним только глазом глянул на его шинельку и уже знает, какого он полка.

А солдат этот в бегах был, в лесу прятался.

– Здравствуй, служивый, – говорит ему Пётр.

– Здравствуй, не знаю, кто ты таков, – отвечает солдат.

– А я из царской свиты. Поехал с царём на охоту да и отстал, с дороги сбился. А ты откуда? Куда путь держишь?

– Тебе-то что за надобность, откуда я да куда? – говорит солдат.

– Да я по простоте спрашиваю, – говорит Пётр. – Может, дорогу мне покажешь.

– А я сам с дороги сбился, – говорит солдат. – Домой на побывку ходил да и заплутался в этом лесу.

– Ну, пойдём, будем вместе дорогу искать, – говорит Пётр. – Авось выберемся.

И отправились. Пётр – на коне, а солдат – пеший.

– Тебя как звать-то? – спрашивает царь.

– Меня – Петром, – отвечает солдат. – А тебя?

– А меня Петрушей, – говорит царь.

– А по батюшке как? – спрашивает солдат.

– А по батюшке Алексеич, – отвечает царь.

– И меня Алексеич, – говорит солдат. – Значит, мы с тобой полные тёзки.

– А ты откуда родом? – спрашивает царь.

– Оттуда-то.

– Ну и я тоже. Значит, мало что тёзки, а ещё и земляки. А что, земляк, – говорит ему царь Пётр, – как тебе в полку служится?

– Служба-то ничего, – говорит солдат, – да полковник больно зол: чуть что не по нём – сейчас драться. Пуговицу вот потерял, так он меня за эту пуговицу му́кой замучил. Каждый день бил. Хоть плачь. Хоть беги.

– А ты, верно, и сбежал? – говорит царь.

Солдат и признался тут, что он бежавший.

– Да ты не робей, царь, может, и простит, – говорит Пётр.

А потом спрашивает:

– А кто у вас полковник, кто ротный?

Солдат ему всё толком и доложил: кто ротный, кто полковник.

– А как, служивый, у вас в полку пища? – спрашивает Пётр. – Говядины по скольку варят? По уставу в котёл кладут?

– Про устав одна слава идёт, – говорит солдат, – а говядина мимо плывёт.

Пётр только головой покачал.

– А кашу крутую варят? – опять спрашивает.

– Какое там крутую? – говорит солдат. – Крупинка от крупинки за версту, на ложку и не поймать.

– Да, плохая ваша жизнь, – говорит Пётр. – Я и сам сбежал бы от такой жизни!

Долго ли, мало ли плутали они по лесу и увидели преогромную сосну.

– Ну-ка, тёзка, – говорит Пётр солдату, – подержи моего коня, а я заберусь повыше, посмотрю, не видать ли где огонька.

Забрался Пётр на самую вершину, поглядел туда, сюда: всюду тьма непроглядная, только в одной стороне, далеко-далеко, огонёк светится, может, в деревне где или в избушке лесничего.

Слез Пётр на землю, вскочил на коня и говорит:

– Садись, служивый, и ты, мой конь сильный, двоих увезёт.

А солдат не соглашается.

– Нет, – говорит, – я уж лучше пешком.

Так и двинулись в путь, конный да пеший, два товарища.

Долго ли, коротко ли – выехали к огоньку.

Видят: стоит дом. Все окошки тёмные, а одно – наверху – светится.

Дом высоким забором обнесён, нигде ни входа ни выхода.

Постучались они. Стоят, ждут. Никто на стук не отвечает.

Солдат и руками и ногами в ворота колотит, а всё равно никто на стук не выходит, никто не открывает. Только огонёк в верхнем окошке погас.

«Ох, недоброе это место», – думает солдат.

А потом говорит царю:

– Послушай, тёзка, подсади-ка ты меня. Я через тын[1] перелезу.

Так и сделали. Перелез солдат через забор и открыл ворота.

– Пожалуйста, – говорит Петру, – хлеба-соли откушать, в тепле согреться.

А сам взбежал на крыльцо и давай в дубовую дверь стучать.

– Эй, кто тут есть? – кричит.

Слышат – зашевелился кто-то в доме.

Вышла к ним старуха с фонарём в руках.

– Ты что же, старая, добрым людям не открываешь? – кричит на неё солдат.

– Ах вы, мои родимые! – говорит старуха. – Напугали вы меня. Одна я в целом доме. Хозяина нет, на охоту уехал. А место здесь дикое, сами видите, всякий тёмный люд бродит, вот и запираюсь.

– Ладно, ладно, ты зубы не заговаривай, – говорит солдат. – Куда лошадь ставить?

– Да ставьте, родимые, под навес, тут и ясли[2], и сено есть.

Солдат привязал лошадь, дал ей корму и в избу без спросу идёт. Пётр за ним.

– Ну, старая, – командует солдат, – подавай, что у тебя есть, мне и моему другу Алексеичу.

Старуха видит, что он шибко на неё наступает, спорить не стала, собрала из горшков да котлов остатки – и на стол. У солдата только аппетит разжёгся.

– Не больно-то для гостей ты расщедрилась!

А старуха жалостно так говорит:

– Милые вы мои, нет у меня ничего. Что наготовила – хозяин с собой увёз, а я на пустых щах весь день сижу.

– Врёшь ты, старая, – говорит солдат, – да я не верю. Может, друга моего, Алексеича, и проведёшь, а я не зря в солдатах служил, меня не обманешь. Вот сейчас я сам посмотрю, что у тебя есть.

Открыл он печку и достал оттуда на сковородке жареного гуся.

– Ах ты, старая карга! – закричал солдат. И с кулаками на старуху.

– Оставь ты её! – говорит Пётр. – Чего со старухой связываться!

– Эх, Алексеич, – говорит солдат, – пропадёшь ты со своим смиренством.

Потом подошёл к поставцу, открыл и давай снимать с полок вино, и пироги, и хлеб белый.

Сели они за стол, стали угощаться. Наелись, напились, что было у старухи жарено-варено – всё съели.

– Ну, старая, готовь ночлег, – говорит солдат. – Не видишь, мой друг Алексеич спать хочет.

– А идите, дорогие гости, на чердак, на сеновал, – говорит им старуха. – Там вам и тепло будет, и мягко.

– Это что же, для гостей и угла в доме нет? – говорит солдат. – А в другой горнице у тебя что? – И сам на дверь показывает.

– Разный хлам у меня там свален, родимый, хлам разный, – говорит старуха, а сама поплотнее дверь в соседнюю горницу прикрыла.

Солдат думает: «Что-то хитрит старая ведьма. Дай-ка я погляжу, что там за дверью».

И заглянул незаметно в щёлку. Да так и похолодел!

По стенам горницы сабли да ружья развешаны, а в углу человеческих черепов и костей – целая гора.

Тут понял солдат, что попали они прямо к разбойникам, в самое их гнездо.

Отошёл он тихонько от двери, ничем себя не выдал.

– Что ж, – говорит, – пойдём на сеновал, там ещё лучше спать.

Старуха рада, что гости хоть с глаз подальше уберутся, сена им подбросила и фонариком посветила, пока они наверх лезли.

Расстелил солдат на чердаке сено и говорит Петру:

– Ложись, Алексеич, отдыхай.

– А сам-то что не ложишься? – спрашивает Пётр.

– А дозор нести кто будет? – отвечает солдат. – Это дело солдатское. Да ты спи, спи. А я у окошечка посижу, полюбуюсь, как солнышко поднимается.

Пётр спит, а солдат у окошка сидит, в оба смотрит. «Как бы, – думает, – смерть свою не проглядеть».

Вдруг – бряк, стук, колокольцы звенят, копыта стучат, – с гиком, свистом едут на двор разбойники.

Посчитал их солдат – всех разбойников пятеро: четверо молодых, а пятый старик, над всеми, верно, голова.

Старуха на крылечко выбежала, руками на них машет:

– Тише, тише вы, ко мне в силки́[3] два птенца попались. Один, видать, птица важная, одежда на нём с золотыми галунами, рог – серебряный. А другой хоть и простоват, да такой отчаянный! Одно слово – солдат.

– Ну, сынки, – говорит старшой своим сыновьям-разбойникам, – смотрите-ка, добыча сама в руки идёт!

Те смеются:

– А как же, на ловца и зверь бежит!

Распрягли они лошадей, задали им корму и пошли в дом. Мешки с золотом на скамейки побросали и говорят:

– Давай, хозяйка, есть-пить.

Старуха собрала разные остатки и выставила на стол.

– Что же ты, старая, ни гуся, ни пирогов не даёшь? – спрашивает старшой.

– Да ничего не осталось, – отвечает старуха. – Всё, что было, постояльцы съели-выпили.

– Ладно, – говорят разбойники, – получим с них расчёт за хлеб-соль. Где же они, твои гости?

– На чердаке, на сеновале, – говорит старуха. – Храпят во всё горло.

– Снять их, что ли? – один разбойничек говорит.

– Погоди, не торопись, – приказывает атаман. – Пущай спят до времени.

А солдат слышит всё и давай погромче храпеть.

«Не стану, – думает, – Алексеича будить. Один справлюсь с разбойниками».

Приготовил тесак[4] и ждёт, что будет.

Тем временем старуха затопила печь, стала обед варить.

Наелись разбойники, напились, и говорит старик старшо́му сыну:

– Ну, Саватейка, ты у меня первый, значит, тебе и начинать. Иди сними петушков с жёрдочек.

Взял Саватейка нож и полез наверх. А солдат не дремлет. Только разбойник просунул голову на чердак, солдат как махнёт тесаком – Саватейка и свалился замертво с лестницы.

Отец с братьями удивляются: что это Саватейки долго нет?

– Иди-ка погляди, что он там возится, – говорит старик второму сыну.

Пошёл тот в сени, видит: Саватейка под лестницей лежит.

«Видно, выпил лишнего», – думает разбойник.

И сам полез по лестнице на чердак.

Солдат и его так же встретил.

За вторым братом третий пошёл, за третьим – четвёртый. И со всеми у солдата один разговор: махнёт тесаком, разбойник и повалится.

Ждал-ждал старый разбойник сыновей и пошёл сам.

Подходит к лестнице и видит: сыновья все вповалку лежат.

Заругался старик:

– Бездельники, дармоеды, не могли отцова дела выполнить.

И полез по лестнице.

Только просунул старик голову на чердак, солдат своим тесаком – раз!

– Иди, вожак, к своей стае!

И снял ему голову долой.

Тут принялся он будить Петра:

– Вставай, тёзка. Довольно спать! Эка ты сонуля, как я погляжу!

Пётр проснулся, протёр глаза и спрашивает:

– Что, неужто рассвет уже?

– Рассвет не рассвет, – говорит солдат, – а надо нам отсюда убираться. Занесло нас с тобой в разбойничье гнездо. Они-то, разбойники, думали, что напали на лёгкую добычу, да и сами в силки угодили. Вот, гляди, все лежат.

Пётр глянул – и верно, лежат в сенях пять мёртвых тел, пять разбойников.

– Что же ты меня не разбудил? – спрашивает Пётр.

– Уж больно ты сладко спал, – говорит солдат, – пожалел я тебя будить. Для усталого человека сон – первое дело.

Стали они спускаться по лестнице.

Старуха думает, что это разбойники, и выбежала с фонарём в сени посмотреть, какую добычу они несут.

Тут солдат на неё и налетел:

– Вот, старая карга, чем ты занимаешься! А ну, признавайся, кого ещё у себя прячешь?

А сам тесаком над её головой помахивает.

Пётр смеётся, а старуха плачет:

– Ой, служивенький, никого я больше не прячу! Ой, служивенький, не губи!

Солдат и слушать её не хочет – расходился так, что и не унять.

– Открывай, – кричит, – все потайные погреба, сейчас всех вас на чистую воду выведем, всю сорную траву повыдергаем!

Открыла старуха ему все погреба и подвалы, все потайные кладовые – а там золото горами лежит.

– Ну-ка, тёзка, – говорит царь солдату, – насыпай себе казны[5] сколько хочешь.

Солдат золотыми монетами оба кармана себе набил, и за голенища по горсти сунул, и за пазуху, – всего себя кругом деньгами обсыпал.

– Бери и ты, Петруша! – говорит.

– Мне, служивый, не надо! – отвечает Пётр. – А ты это золото и впрямь заслужил.

Для забавы только взял одну монетку царь Пётр, и всё.

Вот вылезли они из подвала. Солдат опять на старуху наступает:

– Показывай, старая карга, дорогу!

Ну, она и вывела их из лесу.

Выбрались они на большак[6]. Тут Пётр говорит:

– Вот что, тёзка, теперь давай попрощаемся. Я вперёд один поеду. А ты, как придёшь в столицу, уж сделай милость, приходи в гости.

– Где ж мне тебя найти? – говорит солдат. – Да и поймают меня там!

– Не сомневайся, никто не тронет, – говорит Пётр. – Иди прямо во дворец и спроси Петрушу. Меня там всякий знает. – И проскакал на коне вперёд.

Подъехал Пётр к своей столице и на каждой заставе[7] приказывает караульным, чтобы таковому солдату прохожему все честь отдавали и в город пропускали.

А беглый солдат идёт-бредёт, не торопится. Подходит он к первой заставе. Что за диво! Караульные на караул берут и честь ему воздают, ну словно самому царю.

Пожертвовал он им горсть золота, а сам думает: «Ай, Петруша, вон что сделал! Ведь недаром честь-то мне воздают! Знают, что при мне деньги имеются!»

Дошёл до другой заставы – и там то же. Караульные, как увидели его, сразу навытяжку.

– Что вы, братцы, – говорит солдат, – выпили, видно, лишнего? Рядового за офицера принимаете! Ну, коли так, уважение за уважение!

Сунул он руку в карман, достал горсть золота и раздаёт караульным:

– Выпейте за моё здоровье!

Наконец пришёл в столицу.

«А что, – думает, – пойду я во дворец, повидаюсь с Алексеичем».

Подошёл к дворцу и спрашивает у привратника[8]:

– Как бы мне Алексеича повидать, Петрушу, он у вас в царской свите состоит, охотником.

– Извольте, – тот говорит, – я вас провожу.

И прямо в царёвы покои его ведёт.

«Ну, – думает солдат, – попал я!»

Тем временем Пётр царскую одежду скинул, охотничью надел и вышел к солдату:

– Здравствуй, тёзка!

А у того и язык не поворачивается. Тихонько так промолвил:

– Здравствуй, Петруша!

А потом и говорит:

– Что же ты, Петруша, со мной сделал? Царю выдал! Теперь пропала моя головушка!

– Ты не сомневайся, – говорит ему Пётр. – Мне царь обещал! Да он сам тебе скажет.

И тут же за перегородку пошёл, царскую одежду надел и опять вышел к солдату.

– Здравствуй, служивый!

Солдат честь отдал, навытяжку стал, сам ни жив ни мёртв со страху.

– Здравия желаю! – отвечает.

Он хоть не робкого десятка был, а тут оробел. В глаза царю смотрит, как по уставу положено, а видеть – ничего не видит.

Стал царь его допрашивать:

– Ты чей, откуда?

Ну, делать нечего, надо сознаваться.

– Бежавший я, – говорит солдат.

– Слыхал, – говорит царь. А потом спрашивает: – Петрушу моего знаешь?

– Знаю малость, – отвечает солдат. – Вместе в лесу бедовали.

– Это, значит, ты его от смерти спас?

Молчит солдатик.

«Я-то спас, – думает, – а он вот меня погубил».

– А скажи-ка, солдат, – опять спрашивает царь, – правду ли говорят, что Петруша этот со мной лицом схож?

Солдат глядит и сам себе не верит, ну, одно лицо! Стоит пред ним вчерашний его друг Алексеич.

– Малость смахивает, – отвечает солдат.

Тут царь вынул из кармана золотую монетку, что у разбойников взял, повертел её, с руки на руку перекинул и будто подмигнул солдату.

– Так вот, – говорит, – мне-то хорошо известно, что ты Петрушу от смерти спас. За то и он тебя нынче спас. По уставу-то знаешь, что полагается за то, что убёг? Ну, да что там говорить! Иди в свой полк и служи, как служил, верой и правдой. Заступишь на место полковника, а полковник пускай на твоём месте послужит, разучится небось воровать.

Подал ему царь своеручное письмо, и зашагал солдат к себе в полк. А друга своего Алексеича не встречал больше никогда. Уж кого только он ни спрашивал – никто про такого знать не знал.

1

Тын – забор, частокол.

2

Ясли – кормушка для скота.

3

Сило́к – петля для ловли птиц и мелких животных.

4

Теса́к – рубящее и колющее оружие с широким и коротким клинком на крестообразной рукояти.

5

Казна́ – имущество, деньги.

6

Больша́к – большая (основная) дорога, в отличие от просёлочной.

7

Заста́ва – в старой России место въезда в город, пункт контроля привозимых товаров, грузов и приезжающих.

8

Привра́тник – сторож у входа, у ворот.