Россия и мусульманский мир № 9 / 2012

О социальных последствиях того или иного уровня занятости и безработицы в России много говорят и пишут. При этом распространено немало домыслов об отрицательной роли миграции. Тем не менее не подтверждаются существующие представления (и мифы) о том, что именно миграция порождает напряженность на рынке труда. Сопоставление показателей дефицита / обеспеченности вакансиями безработных лиц и показателей миграционного прироста по субъектам Российской Федерации отражает четкую зависимость миграционного притока именно от уровня обеспеченности рабочими местами. Если такой обеспеченности нет или она низка, то миграционный баланс стремится к нулю, либо является для региона отрицательным. Проще говоря, мигранты едут туда, где есть работа.

Уровень безработицы, по крайней мере ее регистрируемая часть, на 2009 и 2010 гг. составлял в Российской Федерации соответственно 2,84 и 2,10 %. Из этого следует, что уровень регистрируемой безработицы за последние два года не был высоким, оставаясь в целом неизменным с некоторой тенденцией к снижению.

Региональная картина данного показателя имеет ту же закономерность – за период с 2009 по 2010 г. распределение и величина расчетного уровня безработицы по федеральным округам почти не менялись. Единственное, что обращает на себя внимание, так это некоторая более ускоренная позитивная динамика сокращения безработицы в 2010 г. сравнительно с предыдущим годом в Уральском ФО (что связано с улучшением данного показателя в Тюменской области, прежде всего благодаря улучшению проблемы занятости в отраслях, напрямую или опосредованно связанных с нефтегазовым комплексом).

При общем по стране невысоком уровне регистрируемой безработицы и высоком уровне регистрируемой занятости прослеживается тенденция большей занятости в столичном центре и на Юге России, при некотором ухудшении показателя безработицы в северо-западном направлении. В целом в европейской части страны проблема регистрируемой безработицы выглядит «мягче», нежели в азиатских регионах. При продвижении на восток показатели регистрируемой безработицы нарастают, достигая наибольших (но все же невысоких) значений в Дальневосточном ФО. Радикальным исключением для страны, целиком нарушающим указанную закономерность, является Северо-Кавказский ФО, где даже регистрируемая безработица (не говоря уже о показателях, рассчитываемых по более широким критериям, в частности по методике МОТ) достигает действительно больших величин, сопоставимых с уровнем безработицы в слаборазвитых странах. В СКФО, по состоянию на 2009 г., уровень регистрируемой безработицы составлял 10,7 %, а в 2010 г. – 8,6 %. Даже если коррекция численности экономически активного населения по итогам переписи населения 2010 г. будет выше, а рассчитываемый уровень безработицы для этого федерального округа – несколько ниже, все равно уровень безработицы останется рекордно высоким для России и с точки зрения международных сравнений.

Безработица на Северном Кавказе является не столько результатом каких-либо международных кризисов, сколько банальным неумением еще с советских времен «разгрузить» социальную ситуацию. Постоянные ссылки на «трудоизбыточность» северокавказских республик на самом деле лишь прикрывают слабость управления и долгосрочного планирования применительно к данному региону. Тем более что фактически речь идет о по-настоящему проблемных с точки зрения недостаточной занятости только двух (а в советском прошлом одного) регионах – Чечне и Ингушетии. По состоянию на 2010 г. уровень регистрируемой безработицы в этих республиках составлял поразительно высокие цифры: в Чечне – 42,3 %, в Ингушетии – 21,4 %. Годом ранее ситуация была еще более суровой: в Чечне регистрируемая безработица – 54,1 %, в Ингушетии – 22,3 %. Напомним, что в более ранние годы данные о занятости населения по этим республикам вообще не публиковались под предлогом того, что соответствующий учет занятости не был в достаточной мере налажен.

Вместе с тем, учитывая столь высокие цифры регистрируемой безработицы в названных регионах, следует высказать некоторое сомнение в правдивости показателей. Дело в том, что и Чечня, и Ингушетия с 2002–2003 гг. по настоящее время являются объектами целевых федеральных программ экономического и социального развития. Это помимо того, что экономика обоих регионов почти целиком дотируется из федерального бюджета. Соответственно, любые показатели, свидетельствующие о потребности дополнительных бюджетных вливаний, скажем мягко, востребованы самыми разными участниками процесса восстановления и развития экономики обоих регионов.

Апелляция в данном случае к тому, что в Чечне и Ингушетии высока рождаемость, а потому якобы неизбежна высокая безработица, не может рассматриваться как исчерпывающая объяснительная схема. Следует напомнить, что в Туве, где уровень рождаемости также высок, тем не менее показатели регистрируемой безработицы составляли в 2009 г. 6,2 % и в 2010 г. 5,5 %. Этот уровень, конечно, превосходит среднероссийский, но такое превышение является двукратным, а не 20-кратным, как в случае с Чечней, и не десятикратным, как в случае с Ингушетией. В Дагестане, где также высока рождаемость, регистрируемый уровень безработицы (3,2 %) близок к уровню Тувы, но никак не к соседним Чечне и Ингушетии. В Республике Алтай также высоки показатели рождаемости, имеется единственный на всю республику город, где отсутствуют многие, в том числе энергетические, элементы социальной и производственной инфраструктуры; тем не менее уровень регистрируемой безработицы в республике составлял в 2010 г. 3 %, т.е. только в полтора раза превысил среднероссийский показатель.

Из многочисленных публикаций в СМИ и заявлений представителей государственных силовых ведомств следует, что усугубление проблем занятости непосредственно сказывается на масштабах преступности. Однако, как выяснилось, повышение уровня безработицы, происходившее в кризисные 2008–2010 гг., не привело в целом по стране к росту преступности. По регионам также не наблюдалось устойчивой зависимости показателей преступности от изменений уровней занятости или безработицы.

Вместе с тем проблемы занятости, если они не решаются годами, формируют долговременный неблагоприятный социальный фон, который действительно способствует распространению девиантных и асоциальных форм поведения, и, как показывают статистические сопоставления, в значительной мере влияют на уровень преступности. Если, например, с уровнем преступности сопоставить по регионам такой социально значимый показатель, как доля убыточных предприятий, то очевидна взаимосвязь: при высоких показателях доли убыточных предприятий высока и преступность. Вместе с тем такая взаимосвязь не вполне или совершенно не характерна для некоторых территорий, в частности для Северо-Кавказского и Уральского федеральных округов.

Тот же показатель убыточных предприятий вновь обнаруживает устойчивую взаимосвязь, если его сопоставлять с уровнем подростковой преступности. Лишь Северо-Кавказский ФО – практически единственная территория в стране, где сфера занятости не усиливает детскую преступность. Применительно к этой территории, видимо, следует говорить об особенностях региональной культуры и наличии эффективных общественных механизмов контроля в отношении подростков. Однако на том же Северном Кавказе традиции «сдерживания» не срабатывают в отношении взрослой преступности. Если сопоставить показатели доли убыточных предприятий с показателями о доле тяжких преступлений среди всей массы преступлений, тогда взаимосвязь двух явлений будет очевидна и на Северном Кавказе, и во всех других федеральных округах России.

В 2010 г. статистика показала, что уровень преступности, несмотря на кризисные явления в экономике, в целом по стране снизился. Если годом ранее количество зарегистрированных преступлений на каждую тысячу жителей составляло 21,1 промилле, то теперь этот показатель сократился до 18,4 промилле.

Такое сокращение произошло примерно в равной пропорции во всех федеральных округах, что наводит на мысль о некоторой искусственности производимых подсчетов. Правда, некоторые аналитики поспешили заявить, что такое снижение является прямым следствием сокращения количества трудовых мигрантов. В данном исследовании не будем втягиваться в спор по этому поводу, однако заметим, что если бы уровень преступности действительно напрямую «регулировался» миграционными потоками, то в этом случае картина сокращения уровня преступности была бы в разных федеральных округах и тем более регионах различной, поскольку объемы притока–оттока мигрантов географически различаются.

Криминогенная ситуация в России за последнее десятилетие выглядит по федеральным округам следующим образом. Наибольшее количество преступлений в расчете на душу населения совершается в восточных регионах страны, а наименьшее – в Южном и Северо-Кавказском федеральных округах. Вместе с тем среди преступлений, совершаемых в Северо-Кавказском ФО, самый высокий в стране удельный вес тяжких и особо тяжких преступлений.

Для оценки предпосылок социальной тревожности населения следует уделить внимание преступлениям, совершаемым как асоциальные или аффективные действия, в частности преступлениям, совершаемым в состоянии алкогольного или наркотического опьянения. Если преступления в аффективных состояниях многочисленны и достигают крайних форм (убийства, причинение тяжкого вреда здоровью), то это свидетельствует о тяжелой общественной ситуации.

В целом по России особо не наблюдается значительной взаимосвязи между частотой тяжких преступлений и преступлений, совершаемых в состоянии опьянения. Однако такая связь со всей очевидностью просматривается, если вывести за скобки статистику преступлений по Южному и Северо-Кавказскому федеральным округам. По крайней мере, в Приволжском и всех восточных федеральных округах картина «пьяной» преступности в значительной мере сходна с распространенностью таких преступлений, как убийство и покушение на убийство.

Социальная тревожность также высока при часто совершаемых противоправных действиях в общественных местах. Подобную картину отражает статистика хулиганств. Расчет коэффициентов корреляции показывает, что не имеется значимой взаимосвязи между преступлениями, квалифицируемыми как хулиганство, и подростковой преступностью. Это свидетельствует о том, что в среднем по России хулиганство и уличное насилие «является уделом», прежде всего, взрослого контингента преступников. Максимальные за последнее десятилетие показатели статистики хулиганств характерны для Уральского ФО – этот регион является лидером по количеству и удельному весу таких преступлений. Второе место по распространению хулиганств делят Центральный и Северо-Западный федеральные округа, а на третьем месте – Северо-Кавказский и Приволжский ФО.

В свою очередь, подростковая преступность при ее значительных масштабах также является сильным общественным раздражителем. Тем более что в России подростковая преступность в значительной мере связана с преступлениями, совершаемыми в состоянии алкогольного опьянения (при этом следует отметить, что не наблюдается статистической взаимосвязи подростковой преступности с преступлениями в состоянии наркотического опьянения). Подростковая преступность особенно высока в Сибирском и Дальневосточном федеральных округах.

То, что на Северном Кавказе регистрируемая преступность – одна из самых низких в стране – явление не новое, хорошо известное в статистике. Реальная ситуация в этом федеральном округе, видимо, хуже, чем это представлено в отчетности. На вывод о мифичности низких показателей преступности в отдельных кавказских регионах наталкивают совершенно обычные показатели преступности в соседних регионах. Так, судя по отчетности правоохранительных органов, в Чечне уровень преступности в 2010 г. составил 3,6 случаев на тысячу жителей. Почти такой же низкий показатель в Дагестане – 3,9 промилле. В Ингушетии – 4,7 промилле. В то же время в Карачаево-Черкесии – 9,1 промилле, в Кабардино-Балкарии – 10,8, в Ставропольском крае – 13 промилле. Наблюдения показывают, что территории с многотысячным населением всегда имеют уровень преступности выше 5 промилле.

К аналогичным выводам о недостаточно точной фиксации преступлений подводят данные о тяжких преступлениях. Факт тяжкого преступления труднее скрыть от статистики, тем более если речь идет об убийстве. По показателю количества убийств в составе совершаемых преступлений на первом месте в России числится именно Северо-Кавказский федеральный округ, причем наибольший удельный вес убийств фиксируется именно в вышеназванных, «наименее криминогенных» Чечне, Ингушетии, Дагестане. Более того, показатели по этим республикам – это абсолютный «рекорд» в стране, оставляющий далеко позади самые «криминальные» регионы. Примечательно, что если в целом по стране и по каждому федеральному округу в 2010 г. произошло некоторое снижение количества убийств в составе зарегистрированных преступлений, то в Южном ФО эта доля даже несколько возросла, а в Северо-Кавказском ФО доля убийств возросла значительно. Все эти статистические парадоксы возникают в результате регулярного сокрытия от статистики мелких правонарушений и иных, менее тяжких, преступлений.

Применительно к современным российским условиям, в частности при отсутствии широкой прослойки так называемого среднего класса, общим показателем материальной обеспеченности населения, учитывающим региональные особенности, является доля малоимущего населения. Прежде всего, к категории малоимущего населения относится население, денежные доходы которого устойчиво (в течение нескольких лет) находятся на уровне ниже прожиточного минимума. По данному показателю в России за последние десять лет малоимущими являются 22,3 % населения, причем дифференциация по федеральным округам не имеет в большинстве случаев существенных отклонений. Как правило, доля малоимущих составляет 15–25 % жителей. Максимальные и более высокие значения этой доли характерны для Сибирского и еще более – для Дальневосточного федерального округа. На общем фоне самыми неблагоприятными показателями отличается Северо-Кавказский ФО, в котором, согласно статистике, более трети населения имеет доходы ниже прожиточного минимума. По некоторым регионам этого округа ситуация еще более напряженная (в Ингушетии 63 % населения – неимущие, в Чечне, по неполным данным, – столько же или более).

Для оценки дифференциации доходов принято сопоставлять массу денежных доходов 20 % наименее обеспеченного и 20 % наиболее обеспеченного населения. Такое сопоставление показывает, что за последнее десятилетие наименьшие различия в доходах, по крайне мере, по официально регистрируемым данным, характерны для жителей Северо-Кавказского ФО – денежные доходы «богатых» в 6,5 раза превышают денежные доходы «бедных». А наибольшая дифференциация доходов свойственна жителям Центрального и Уральского федеральных округов – доходы одних в 9 раз превышают доходы других.

Указанная картина имущественного расслоения, впрочем, не показывает, насколько острым является существующее положение вещей, ведь если какая-то часть населения является очень богатой, то это не означает, что менее обеспеченные должны непременно быть бедняками. Для общей оценки социальной напряженности в сфере материального обеспечения следует использовать показатель отклонения доли наименее обеспеченной части населения от доли ее доходов. В частности, если предположить, что вся денежная масса индивидуальных доходов в государстве в расчете на душу населения соответствует приемлемому уровню материального обеспечения, то, следовательно, отклонение от этого уровня какой-либо категории населения в сторону меньших доходов свидетельствует о недостаточном обеспечении. Исходя из этого, в данном исследовании подсчитано отклонение многолетних денежных доходов 20 % наименее обеспеченного населения от уровня 20 % «богатых». Подсчет показывает, что наиболее низким от теоретически равного уровня доходов, а следовательно, не только социально несправедливым, но и наиболее критическим с точки зрения материальных основ жизни является доход наименее обеспеченной части населения Центрального ФО – доходы ниже на 14,5 %. Также низкими доходами отличается аналогичная категория населения в Сибирском ФО – дефицит доходов составляет 14 %. В остальных федеральных округах дефицит доходов наименее обеспеченной части населения несколько ниже, но не менее 13 %, причем наименьший дефицит доходов – в Северо-Кавказском ФО. Последнее свидетельствует о том, что общественно-политическая риторика по поводу Северного Кавказа как самой бедной части России не вполне соответствует действительности.

В подтверждение следует также привести данные о десятилетней тенденции роста реальных денежных доходов. Такие доходы в 2001–2009 гг. росли опережающими темпами именно в Северо-Кавказском ФО, где в среднем за год реальные денежные доходы населения увеличивались на 15 %, в то время как в остальных федеральных округах, включая и Южный ФО, прирост доходов составлял 9–10 %.

О различиях в уровне социального комфорта можно судить по многим параметрам, хотя общепринятой методики не существует. Как правило, в аналитических целях используют данные об обеспеченности населения определенным набором жилищно-бытовых удобств. Представляется, что такие индикаторы «объективного» свойства следует дополнять параметрами, которые можно интерпретировать с точки зрения общественного восприятия. К таковым параметрам относятся данные о росте потребительских цен в сопоставлении с доходами потребителей. Если, к примеру, в одном из регионов доходы населения высокие, но они растут медленнее по отношению к росту цен, а в другом регионе рост доходов опережает рост цен, хотя изначально доходы населения не являются высокими, то в первом случае социальная напряженность может быть выше, чем во втором. За последние годы рост цен на продукты питания (минимальный набор) существенно опережал рост денежных доходов населения в большинстве федеральных округов России. Наибольший разрыв наблюдался в Дальневосточном ФО. Значительное опережение потребительских цен сравнительно с доходами населения происходило в Уральском, Северо-Западном и Центральном федеральных округах. Естественно, для населения названных территорий ситуация с ценами и зарплатой не выглядела привлекательной, и в данном случае социальный дискомфорт очевиден. В других федеральных округах ситуация несколько лучше, однако лишь в Приволжском ФО опережение потребительских цен на основные продукты питания было незначительным. Единственный федеральный округ, где реальные денежные доходы населения не отставали, а наоборот, росли опережающими темпами по отношению к указанным потребительским ценам, – Северо-Кавказский. Это свидетельствует о значительном потенциале общественного развития и перспективах улучшения социального климата на Северном Кавказе.

«Вестник Российской нации», М., 2011 г., № 4–5, с. 188–211.

СОВРЕМЕННОЕ БАШКИРСКОЕ ОБЩЕСТВО

В УСЛОВИЯХ КРИЗИСА

НАЦИОНАЛЬНОЙ ИДЕНТИЧНОСТИ

Азамат Буранчин, кандидат исторических наук (ИГИ АНРБ, г. Уфа)

Назначение летом 2010 г. Р.З. Хамитова главой региона ознаменовалось не только началом болезненной смены властной элиты в Республике Башкортостан, но и завершением процесса глубинной трансформации современного башкирского общества. По всей видимости, на наших глазах завершается длительный исторический цикл, который начался еще в 20–30-е годы XX в. и закончился с началом политики Р. Хамитова. Основная черта этой трансформации – переход традиционного башкирского общества к обществу городской культуры. Политический процесс лишь совпал с процессом социокультурным, и его уже не остановить.

Приход в 1990 г. во власть М.Г. Рахимова, поднявшегося на волне «народного» движения за суверенитет, только на время отсрочил, законсервировал многие модернизационные процессы, которые в течение XX в. вызревали внутри башкирского общества, однако с концом жестко авторитарного режима переход, видимо, окончательно произошел. Несмотря на то что современное башкирское общество все еще несет на себе черты аграрного общества и носители фундаменталистских ценностей активно противостоят этому процессу, история уже не на их стороне. Политическая модернизация, которую (во многом неосознанно запустил Р. Хами-тов) лишь на время активизировало «башкирское национальное движение», в действительности является иллюзией возвращения социальной активности, которая так ярко проявила себя в начале 90-х годов.

Одновременно с этим процессом активно идет не только атомизация башкирского общества, но и сильнейший кризис национальной идентичности, поиск новых институциональных форм для нового общества. И сегодня как никогда актуальны вопросы: «Куда двигаться?»; «Кто такие башкиры?»; «Под какими идеями и ценностями можно собрать новую башкирскую нацию?». Поиск ответов на эти вопросы крайне сложен, поскольку он требует не только отказа от многих этнических мифов и стереотипов массового сознания, но критического отношения к собственному историческому опыту. В конечном счете в результате начавшихся процессов должна либо возникнуть новая историческая субъектность, либо в течение XXI в. башкиры как этнос прекратят свое существование. Остается надеяться, что поднятая проблема будет адекватно осознана во всей ее сложности.

Башкирское общество накануне революции 1917 г. К началу XX в. традиционное башкирское общество подошло с целым комплексом неразрешенных социально-экономических и культурных проблем. Причины, приведшие к такому положению, возникли еще в начале XIX в., когда башкирский этнос пережил очередную болезненную социокультурную трансформацию. Именно в этот период башкиры сменили тип хозяйствования и окончательно были «привязаны» к земле. Радикальные изменения не могли пройти бесследно. В ходе данной болезненной мутации начинается ломка этнического сознания. Прежний «этнос» (как система) перестает адекватно отвечать на новые вызовы времени. Груз «старой» традиции начинает мешать башкирскому народу войти в процесс «капиталистической» модернизации, которая, особенно во второй половине XIX в., все больше набирает обороты в российской империи. Тем более что башкиры могли напрямую наблюдать, как соседний татарский этнос активно и успешно встраивается в новую «буржуазную» систему. Помимо социально-экономиче-ских проблем наиболее негативные процессы башкирское общество переживало в связи с резким «кризисом этничности». В чем заключалась данная проблема?

Разрушение этнокультурной замкнутости, бывшее одной из сторон разрушения локальных миров вообще, породило одну из наиболее важных форм кризиса локализма, которую можно назвать «кризисом этнической идентичности», или кратко «кризисом этничности». Кризис этничности был частью всего кризиса, вызванного атомизацией общества и автономизацией личности, и притом частью особенно заметной: перемены, связанные со сменой этнокультурной среды и появлением неизбежной при этом напряженности межэтнических отношений, принадлежали к числу наиболее осязаемых. Этническая напряженность именно по причине своей очевидности стала своеобразным центром, к которому стягивались все другие социальные напряженности, становилась источником грозных разрушительных сил.

Способность общества найти ответ на этот вызов времени зависела от его готовности принять всю совокупность связанных с модернизацией перемен, все новые основания организации социального мира. Если такая готовность существовала, то и в кризисе этничности нетрудно было увидеть проявление очень глубоких, фундаментальных перемен, свидетельство обесценения самих этнических принципов социальной интеграции и необходимости перехода к иному типу интеграторов, к существенно иным, не этническим механизмам социального сплочения. Именно такая исторически новая задача была поставлена и разрешена рядом западных обществ, где и было выработано такое обобщающее решение понятие «нация».

В нашей стране, как пишет А. Вишневский, «в реальных условиях Российской империи начала XX в. у федерализма и национализма были значительные области пересечения интересов, что и привело их к сближению. Региональные элиты очень быстро поняли, какую мощную поддержку в борьбе за передел власти и влияния между ними и имперским центром они могут получить со стороны национальных движений. Поэтому федералистские идеи недолго удержались в рамках идеологии чистого “областничества”, т.е. расширения прав и возможностей областей вне связи с национальной идеей. Соблазн обращения к этническим чувствам был так велик, что даже русские сибирские “областники” предприняли попытку раздобыть себе “этническую родословную”, выдвинув идею “образования путем скрещивания и местных физико-исторических и этнологических условий однородной и несколько своеобразной областной народности”».

В невеликорусских же частях империи федерализм все больше окрашивался в национальные цвета и в конце XIX в. почти полностью слился с национализмом. Региональные элиты почувствовали себя намного более уверенно, когда смогли опереться на национальные движения и ощутить себя одновременно и национальными элитами.