Время жестоких чудес
- -
- 100%
- +
– «Экран» расформировали в конце тысяча девятьсот восемьдесят второго. Я жила… как все жили. Работала дальше. Об «Экране» почти забыла. Сигнал, ясное дело, помогал забыть.
Нагавкина поднесла руку к лицу. Сашка подумал, что она смахнет слезу, но она лишь с остервенением почесала переносицу.
– Он меня тогда разыскал сам. Встретились на бегу, на улице. На бегу – буквально. Я тогда не здесь жила, а на Выборгской. Бегала через мост в сторону Ботанического сада, по набережной – к Каменному, там по парку, сколько настроения хватит, и обратно. На круг километров десять. Бенцион Владимирович как-то мой маршрут разведал, выследил меня, – Нагавкина довольно ухмыльнулась. – Пристроился рядом. Я его сначала не узнала: бежит какой-то хмырь, думаю, приставать начнет. А он мне – раз – кулон в руку сует и ровным голосом говорит: «Лариса Федоровна, Кульчицкий. Вы головы не поворачивайте, бегите себе по обычному маршруту, а я рядышком побегу. За мной слежки нет, пока бегаю, давным-давно на деда рукой махнули».
На той пробежке Кульчицкий поделился с Нагавкиной своими выводами.
Он, конечно, не рассказал ей про результаты десятилетней работы. Он продолжал к ней относиться как к функции и смысл этой функции видел в одном – обеспечить безопасность. Он сказал, что продолжает работу над проектом, что у него осталась пара дефенсоров и один он отдает ей. Сказал, что в слепоте жить удобнее, но он не может позволить госмашине жить в слепоте, и раз уж судьба так распорядилась, то она, Нагавкина Лариса Федоровна, обязана защитить его внучку.
– Так и сказал, внучку? – встрепенулся Сашка. – В девяностых?
– В девяносто шестом, – вздохнула Нагавкина. – Твоей Ксене двенадцать было, она ни про отца, ни про деда ни сном ни духом, а он уже планы строил по спасению мира с ее участием.
Сашка покраснел.
– Она не моя и вообще… – он не договорил. Нагавкина насмешливо скривилась.
– В общем, он мне – скупо, как всегда, – выдал капельку своих, так сказать, изысканий. Да, наша планета – что-то вроде инкубатора с точки зрения тех, иных. Но все сложно.
Нагавкина тоже смотрела «Матрицу».
Она попыталась объяснить Сашке, что происходит с человечеством.
– Понимаешь, – она подбирала слова, – есть какие-то циклы. Между посещениями Земли проходят столетия. Я тоже удивилась, зачем такие сложности – прилетать, облучать, собирать урожай и снова улетать, оставляя человечество в покое, – и Кульчицкий пытался мне объяснить. Но он сам к тому времени не во всем разобрался, а когда он чего-то не понимал, он злился. Говорил сбивчиво и скупо. Сказал только, что человеческое тело – чрезвычайно сложная структура, и десятилетия, а то и сотни лет уходят на то, чтобы биохимические процессы в телах протекали определенным образом. И что этим инопланетным тварям не всякое поколение человека годится, а только с определенным биохимическим статусом, что ли. Вот они то улетают, то возвращаются, а у нас тут, на Земле, их ставленники курируют процессы таким образом, чтобы человечество развивалось в нужную сторону. Ело нужное, делало нужное, даже думало и чувствовало в нужную сторону, ты понимаешь?
Сашка помотал головой.
– Вот и я не поняла. Но Кульчицкий сказал, что мне и не надо. Он мне дал кулон, – она поднесла руку к груди, – назвал имя внучки и сказал, чтобы я за ней приглядела, когда она объявится в Петербурге. Если с ним что случится.
Нагавкина встала и начала ходить по кухне взад-вперед. Она шагала ровно, прямо держа спину. Раз, два, три, четыре, пять шагов. Разворот. И обратно. Шаги были одинаковой длины, разворот совершался с филигранной точностью в одном и том же месте, будто Лариса Федоровна повторяла привычный ритуал.
– Я переехала сюда пять лет назад, – продолжила она рассказывать, – сделала все возможное, чтобы Кульчицкий меня не узнал. Думала, дура старая, что он у меня теперь всегда будет под присмотром. Орала как оглашенная, чтобы весь подъезд от меня шарахаться начал. Шарахаться – буквально.
Сашка невесело усмехнулся, вспомнив Ксенины стычки со Страшилой.
Ксеня.
Он вскочил. Нагавкина остановилась и в упор посмотрела на него снизу вверх.
Сашка нетерпеливо взмахнул руками.
– Так пойдемте! Она же там! Одна! У нее остались дефенсоры, ну, плащ например. – Сашка лихорадочно соображал. – Вы подержите Ксеню, а я накину плащ. А потом мы ей все расскажем. И она придет в себя.
Нагавкина вздохнула.
– И что вы, Александр, собираетесь рассказать? Детали предательства ее отца? Прошло всего пара часов, как она о нем узнала и пережила потрясение. Она едва не порвала карточки, она уничтожила один из дефенсоров! Вы хотите, так сказать, ее доконать? – Нагавкина говорила с убийственной вежливостью. – Не исключено, что после нашего триумфального появления и после вашей пламенной речи Ксения завершит начатое. А именно – порвет перфокарты и бросит нам в лицо. Порвет – буквально. И ее в какой-то степени можно понять. Ее эмоциональный статус оправдает подобные действия. Доступно?
В Сашкином желудке провалилось дно. Он пошатнулся и приземлился обратно на табуретку.
– И ч-что делать? – Он едва выговаривал слова.
Нагавкина продолжила движение по кухне. Раз, два, три, четыре, пять. Разворот.
– Нужно прийти к ней с результатом. С позитивным результатом. Вы, Александр, должны принести в зубах хотя бы какие-то ответы и хотя бы какие-то доступные решения. И не просто скручивать Ксению и набрасывать на нее плащ, – Нагавкина насмешливо покосилась на Сашку, – а рассказать, что именно и как мы собираемся делать с карточками.
– А что с ними делать-то?!
Раз, два, три, четыре, пять. Нагавкина остановилась.
– С ЭВМ дело имели?
Сашка потупился.
– Ничего древнее компакт-диска в руках не держали? – Она продолжила шагать. – У меня на глазах несколько поколений этих ЭВМ сменились. Поколений – буквально! Последняя такая махина как раз у Кульчицкого в Пулково стояла. Уже нормальные компьютеры появились, оборудование в корпусах сменили, а он за своего монстра держался. Мне, говорил, надо. Из ностальгических соображений. В восемьдесят втором их выпуск совсем прекратили, но, как видишь, закодировать что-то Бенцион Владимирович успел. Может, там его хреновина до сих пор и стоит.
Сашка вспомнил, что не давало ему покоя.
– Зачем перфокарты? Почему он не мог передать Ксене информацию другим образом? Диск, в конце концов… эти, как там, дискеты? Бумажку, может, от руки написать? Он же надеялся, что она рано или поздно приедет в эту квартиру и найдет его послание. Зачем такие сложности?
Нагавкина резко остановилась и повернулась к Сашке.
– Во-первых, на некоторые носители можно повлиять, скажем так, с расстояния. Дистанционно. Доступно?
Сашка только поднял на нее покрасневшие глаза. Майор вздохнула.
– Повлиять – буквально. Электромагнитным импульсом. – Она сделала рукой такой жест, будто во что-то целилась. – Бах – и стерли данные. Даже в квартиру заходить не надо.
Сашка присвистнул.
– А ты думал. В век развитых технологий живем, – она поморщилась, – ну так, недоразвитых, конечно, но на это силенок хватило бы. Во-вторых, перфокарты ему было проще вынести из Пулково. За ним знаешь как там следили? Диск или флешку он бы не вынес. А перфокартами у них там все шкафы завалены с советских времен – используют как закладки. Вот и таскал по одной, видимо. В книгах, журналах. В-третьих – и в-главных. Информацию с перфокарт ты не прочитаешь абы как и абы где, и Кульчицкий наверняка это понимал, когда оставлял их внучке. – Нагавкина наставила на Сашку палец-пистолет: – И твое дело теперь – выяснить, как и где. Доступно?
Сашка свернул на Лиговский проспект.
За время прогулки по кладбищу и по полутемным улицам он снова прогнал в голове тот ночной разговор.
С тех пор прошло три недели. Три пустых недели. Нагавкина оставила ему визитку, чтобы он звонил в случае чего. Сашка учился, гулял, ел, читал. Еда казалось пластиковой, прочитанные книги – тоже, про учебу и говорить не приходилось. Он то и дело порывался позвонить Ксене, представлял ее отстраненный голос, и у него начинало свербить в носу от раздражения. Он успокаивался, снова брал в руки телефонную трубку и… снова клал ее на место, не представляя, с чего начнет разговор.
Сашка пересек сквер и направился к дому. Прогулка по кладбищу все-таки возымела свое действие: он наполнился решимостью. Нужно действовать.
Конышев и Образов – физики, которые знали деда и отца Ксени, теперь работают на кафедре медвуза. Что ж, можно начать хотя бы с них.
Сашка захлопнул за собой тяжелую дверь за минуту до начала комендантского часа и понесся вверх, перепрыгивая через ступеньки.
Глава 3
Кирпич
Санкт-Петербург, январь 2005 года
«Я есть жизнь, которая хочет жить среди жизни, которая хочет жить, – прочитала Ксеня. – Главный принцип биоэтики, так называемый принцип Благоговения перед жизнью, основанный на формуле А. Швейцера». Она закрыла учебник и уставилась в окно.
Уже рассвело, автобус плелся в пробке по Большой Пушкарской улице. Ксеня ехала ко второй паре – староста с утра сообщил о том, что преподавательницы латыни не будет.
«Жизнь, которая хочет жить среди жизни, которая хочет жить», – повторила про себя Ксеня и провела пальцем по запотевшему стеклу. Автобус подъехал к очередной остановке, и темные силуэты снаружи приготовились атаковать входные двери. И это тоже – жизнь, которая хочет жить среди жизни.
Со второго семестра к учебному расписанию добавились биоэтика, гистология, информатика и некие «математические основы доказательной медицины», лекция по которым пока дважды переносилась из-за болезни преподавателя. Ксеня боялась этих «основ», потому что подозревала, что это будет что-то вроде статистики – предмета, внушавшего ей ужас. Скручивающий нутро ужас, без всякого благоговения или уважения. Числа, данные, насекомый шелест страниц, точные расчеты и ряды безжалостных цифр – вот что такое эти «основы». Ну их.
Биоэтика Ксеню тоже раздражала, но она пока не понимала, чем именно. Она провела пальцем по треснувшей глянцевой обложке учебника. Как бы автор ни старался использовать сухие казенные слова во вступлении, он не сдержал восторженной нежности, почти сюсюкания, говоря о жизни.
Автобус мягко напрягся и тронулся с места. Жизнь заполнила свободные места, кто-то бубнил в телефонную трубку, на другом конце автобуса плакал ребенок. Ксенин взгляд скользнул за окно, где промелькнули сквер, памятник, дом. В каждом доме – окна квартир, где живут люди. Жизнь среди жизни. Что царапает ее изнутри, откуда тревожное ощущение, будто она забыла что-то важное? Ксеня снова уставилась в учебник.
«Сократ считал, что никто не делает зла по своей воле».
Далее следовали принципы деонтологии. Деонтология, от греческого deon, «должен», – это и есть медицинская этика, изучающая нормы морали и нравственности, нормы взаимоотношения врача и пациента. Врач должен… пациент должен…
Ксене не нравилось слово «должен», когда речь заходила об отношениях людей. Сформулированные мертвыми греками нормы преподносились как единственно верные, но что, если мертвый грек или автор учебника ошибается? Как нащупать нормы в отношениях не только с пациентами, но и с остальными людьми вокруг? По каждому спорному вопросу лезть за подсказкой к грекам?
Ксенин взгляд зацепился за фразу «по благословению Святейшего Патриарха Алексия II при Московской патриархии был создан Церковно-общественный совет по биомедицинской этике». Ну конечно, без церкви никуда.
Ксеня вздохнула и затолкала учебник в сумку. Скоро выходить. Через проход стоял тощий мужичок в грязной рубашке и брюках с расстегнутой ширинкой. От него разило перегаром, он, казалось, прислонился к окну, чтобы тонкая шея не надломилась под тяжестью несоразмерно большой головы. Глаза смотрели бессмысленно, рот был раззявлен в кривой ухмылке.
Ксеня брезгливо отвернулась. Если бы взгляд можно было протереть влажной салфеткой, испачкавшись, она бы сейчас сделала это с удовольствием. Очевидно, что никакие правила этики, что бы там ни формулировали мертвые греки или попы с золотыми крестами на груди, не распространяются на подобных… существ. Жизнь, конечно, хочет жить среди жизни, но должна же быть разумная граница, определяющая само понятие живого?
Мягкий голос объявил следующую остановку. Ксеня прижала сумку к груди и стала осторожно протискиваться между людьми. Ей пришлось пройти рядом с большеголовым мужичком, и она задержала дыхание.
Ксеня постаралась выкинуть мысли о греках, патриархах и деонтологии из головы и сосредоточиться на по-настоящему важных вещах.
По-настоящему важным был «кирпич».
Так студенты-первокурсники назвали сочетание двух пар – анатомии и гистологии – в один день. Если осенью им казался немыслимым объем знаний, который они должны зубрить на анатомии, то с января к немыслимому объему прибавился еще один, такой же.
В первый день после каникул они пришли на пару по гистологии.
– Гистология – это ткани, а ткани – это поэзия, – такими неожиданными словами начала лекцию Эльвира Анатольевна. Она была худенькой, невысокой и больше напоминала учительницу танцев, чем человека, который спокойно рассуждал о нарезании тканей человеческого тела на тонкие слои при помощи микротома.
– Да, поэзия, – руки Эльвиры Анатольевны описали плавную дугу, словно она собиралась присесть перед студентами в плие. – Вы сможете это почувствовать, если усвоите основы. Клетки заговорят с вами. Гистология, душеньки мои, – основа жизни и в то же время основа смерти, потому что без гистологии никто не поймет, по какой причине умирает человеческое тело. Мы работаем на границе жизни и смерти, мы лирики и практики одновременно. Лечащие врачи могут считать себя всемогущими, но без гистолога они слепы и беспомощны. Вот что такое гистология, душеньки мои. Ответ на главный вопрос жизни, Вселенной и всего такого.
По аудитории пронесся нервный смешок: половина студентов опознала цитату из Дугласа и смотрела на новую учительницу с одобрением, вторая половина студентов оторопела и не спешила с выводами.
Эльвира Анатольевна была женщиной без возраста.
Иногда она казалась девочкой, иногда ее лицо вдруг шло трещинами-морщинками, как старое зеркало, и перед собеседником возникала пожилая дама. Балерина-пенсионерка. Большие глаза смотрели настороженно, словно она от каждого ждала ответа на какой-то тайный вопрос. Вопрос жизни, Вселенной и всего такого. Наверное, она и в микроскоп смотрит с таким же видом и от препаратов тканей так же ждет, что они раскроют перед ней все секреты.
К студентам, вне зависимости от пола, Эльвира Анатольевна обращалась «душенька».
После первой лекции, на которой она в течение полутора часов рассуждала о поэзии и месте гистологии в иерархическом ряду медицинских наук, первокурсники расслабились и решили, что новый предмет не так страшен, как им пророчили товарищи со старших курсов. Но с практического занятия группа А первого курса факультета «лечебное дело» вышла в полном составе с отметками «неудовлетворительно».
– Душеньки, – мягко пела Эльвира Анатольевна, – в гистологии, как и в поэзии, без уважения нельзя. В мире не должно быть плохих поэтов и плохих гистологов, усвойте это.
Первокурсники постарались всерьез подойти к изучению гистологии, но пока успеха в этом достигли немногие. Оказалось, что гистология, как и поэзия, бездонна и непостижима, а Эльвира Анатольевна, в движениях и интонациях мягкий человек, – не преподаватель, а зверь. За неделю никто из группы А не получил четверки, не говоря уж о пятерке. Тройки заработали Ксеня, рыжий Лех и Инка Аветян, а всем остальным Эльвира Анатольевна продолжала ставить «неуд».
«Кирпич» в расписании стоял раз в неделю, и ощущение от этого дня действительно было сродни тому, какое испытываешь, получая по голове трехкилограммовым куском красной глины.
Гистология у Ксени ассоциировалась с розово-фиолетовыми оттенками окраски препаратов, и когда по понедельникам она проваливалась в сон, перед глазами плыли неровные ряды клеток. Эльвира Анатольевна и в одежде предпочитала разные оттенки фиолетового, словно подчеркивая верность выбранной научной стезе. Она умудрялась вносить в казенную стерильность аудиторий что-то нежное – то накидывала боа из перьев цвета фуксии, то оставляла на спинке преподавательского кресла вязаную шаль. В аудитории, в которой она проводила занятия, к запаху пыли и бумаги примешивались запахи болгарской розы и жасмина.
Сегодня Ксеня пришла первой, хотя до начала занятия оставалось всего пять минут. Рыжий Лех вбежал следом, бросил в угол дипломат, накинул халат и плюхнулся на стул рядом. Еще через минуту в аудиторию ввалились с гвалтом и хохотом несколько однокурсников сразу.
Оксанки среди них не было. Она пропустила уже два практических занятия по гистологии – Ксеня не знала, по какой причине. Когда староста сел на свое место, Ксеня отодвинула микроскоп и наклонилась к нему.
– Макс, – громким шепотом позвала она, – а ты Нехай звонил с утра по поводу отмены латыни?
Макс кивнул, торопливо застегивая пуговицы на халате.
– Вроде она это… как раз проснулась. Как будто и не особо собиралась к первой паре. Но сказала, что «кирпич» не пропустит, у нее и так уже две отработки по гисте.
Ксеня обернулась на скрип входной двери. Эльвира Анатольевна вошла в аудиторию ровно в одиннадцать, будто она стояла за дверью, глядя, как секундная стрелка заканчивает движение по циферблату.
– Доброе утро, душеньки, – мягко уронила она, – приступим.
Эльвира Анатольевна не проводила перекличку: с первого дня она запомнила каждое лицо и каждое имя. Ей было достаточно одного взгляда с порога, чтобы понять, кто отсутствует на занятии.
– Ксения Андреевна, прошу, – Эльвира Анатольевна пригласила Ксеню за микроскоп. – Определите, пожалуйста, какой перед вами препарат из тех, что мы изучали на прошлом занятии.
После окончания пары Эльвира Анатольевна коротко кивнула и вышла. Ксеня приложила ладони к щекам. Лицо почему-то было холодным, как будто собственные клетки Ксениного тела вырабатывали недостаточно тепла. Как там называется способность человеческого тела поддерживать постоянство внутреннего состояния – гомеостаз? Сегодня Ксеня чувствовала себя ящерицей, которой необходимо полежать на солнце, чтобы согреться.
Почему нет Оксанки? На следующем занятии – контрольный урок по цитологии с эмбриологией, Эльвира Анатольевна попросила Макса передать отсутствующим, что к контрольному уроку она допустит только студентов без отработок. Значит, Оксанке нужно до четверга сдать Эльвире Анатольевне уже три занятия. Это пятьдесят страниц учебника и пять-шесть препаратов.
Как Оксанке успеть все выучить? Ксеня раздраженно заталкивала в сумку объемный учебник, который никак не желал вставать на место, задела локтем микроскоп и в последний момент поймала его у края стола.
С чего она разнервничалась? Бывшая подруга сама не пожелала с ней мириться. Какое ей теперь до нее дело?
Ксеня спустилась на кафедру анатомии и повернула налево. Ее встретили привычные запахи формалина и металла, гул голосов – акустика в залах со здоровенными потолками была великолепная. Ксеня всем телом нажала на тяжелую дверь и зашла в аудиторию.
Оксанка сидела на своем месте у окна, отвернувшись от входной двери.
Ксеня испытала мгновенное облегчение, природу которого сама не поняла. Что могло случиться с Оксанкой? Прогуляла, дурища, как всегда. Наверное, после звонка Макса случайно уснула и проспала гистологию. Ксеня рванула вперед от входной двери, ноги сами понесли ее к окну, к подруге.
– Оксан! – Имя еще звучало в воздухе, Оксанкина голова еще только начала поворот, как Ксеня вспомнила, что они в ссоре. Но странная тревога и не менее странное облегчение оказались сильнее рациональных доводов мозга.
– Ты где была? Эльвира Анатольевна не допустит на контрольную без отработок. – Ксеня наконец перевела дух и остановилась. Она растерянно поставила сумку на парту перед Оксанкой. Теперь поздно отступать и делать вид, что ей все равно.
– Я волновалась, – тихо, но твердо сказала она.
Оксанка подняла на Ксеню глаза и просияла.
– Нецветай! Ты – за меня? – Не успела Ксеня опомниться, как оказалась в пушисто-мохерово-приторных объятиях. Оксанка прижала ее к себе, и Ксеня вдохнула сладкий запах. Шерсть щекотала нос. Ксеня почувствовала, что сейчас чихнет или заплачет. Или чихнет и заплачет одновременно. Она опять вспомнила статью про сколько-то необходимых человеку объятий и почувствовала одновременно злость и облегчение.
Сколько дней она ни с кем не обнималась?
Ксеня всхлипнула.
– Ну, сейчас соплями меня измажешь, – протянула Оксанка, отстраняясь. Ксеня заметила, что глаза у нее увлажнились и на правом глазу черная тушь предательски слиплась комочком.
Оксанка небрежно провела пальцем под веком.
– Не хотелось идти, – зевнула она. – Не парься, я сегодня к ней поднимусь и все сдам. – Она потянула подругу за рукав, и Ксеня села рядом. – Как каникулы? Плесенью покрывалась? – Оксанка деловито обшарила Ксеню взглядом, будто и вправду искала на одежде следы плесени. – Отдыхала? Гуляла?
Ксеня снова приложила ладони к щекам – второй раз за утро. Щеки потеплели и, наверное, раскраснелись. Ладони тоже стали мягкими, теплыми.
Человеческими.
Да ведь она толком и не помнит, как провела каникулы. Как будто поставила жизнь на паузу и залезла в камеру гибернации на космическом корабле. И проснулась вот только что, в объятиях Оксанки.
Оксанка, не дожидаясь ответа, уже щебетала, вывалив на парту содержимое сумочки. Она тыкала пальцем в полароидные снимки. На многих фото Оксанка была в умопомрачительных нарядах и при «боевом» макияже, но Ксенино внимание привлекла пара снимков, сделанных, видимо, дома. Оксанка что-то месила в большой миске – руки по локоть в тесте, щеки в муке, волосы растрепанные. Оксанка подбрасывала вверх младенца, младенец хохотал.
Ксеня не могла отвести взгляда от этих снимков. Оксанка была в домашнем синем платье – оно ей чрезвычайно шло.
– Лизка снимала, сестра, – пояснила Оксанка, – мы пельмени лепили. А это младшая, Буся. Она Маришка, но все ее Бусинкой зовут. – Она нетерпеливо вырвала у Ксени домашние снимки и снова подсунула те, на которых вокруг нее толпились какие-то ребята. – А вообще я в основном не дома тусовалась, – Оксанка повела плечом, – клубы, вечеринки. Игорь там такой, – она подмигнула, – я же не всерьез про него думала, когда поступать уезжала, а он, прикинь, ждал. А Валерка и Серый сгинули куда-то, я не уточнила, вроде свалили из города. А вообще страшно подумать, что было бы, если бы меня все трое дождались. – Она расхохоталась. А потом вдруг посерьезнела.
– На самом деле, ерунда это все. Если бы мне нужно было кого-то ждать… – она отвела глаза от Ксени к окну. – Я бы Васика ждала. Но он и не звонил с тех пор, прикинь.
сгинули куда-то
Что там Оксанка говорит? Про какого-то Игоря? Васика?
Ксеня вздохнула. Подруга неисправима, но как ей, оказывается, не хватало всего этого – голоса, ярких цветов, приторного запаха ванили.
– А что малахольный твой? – спросила Оксанка, – шлындрает, строит из себя… всякое?
Она широко улыбнулась, показывая подруге, что больше не имеет никаких видов на «малахольного».
– Ты это… короче, не в обиду, хорош? Я не виновата, что мужики с меня текут, как пачка масла на солнцепеке. Я ничего такого специально больше делать не буду, мне твой кучерявый не сдался. Мир?
Ксеня посмотрела на дерево за окном. Солнце выглянуло из-за туч и залило аудиторию неуместно ярким светом.
– Я с ним… не общалась. Давно.
Оксанка распахнула глаза.
– Посрались, что ли? – Грубое слово прозвучало громко и в то же время мелодично, как умела только Оксанка. Однокурсники оглянулись, кто-то хихикнул, но Ксеня не успела ответить: вошла Ольга Николаевна. Рыжий Лех громыхнул по парте жестяным подносом.
– Доброе утро, – сказала Ольга Николаевна. – Алексей, будьте добры, расскажите нам про топографию печени.
– Печень, hepar, является самой крупной железой в теле, – затараторил Лех. Он говорил быстро и уверенно, но его уверенность не зависела от степени подготовки. Лех смотрел ясными голубыми глазами, никогда не молчал, если его вызывали, и нес любую ерунду в расчете на то, что преподаватель пропустит большую часть сказанного мимо ушей.
Ольга Николаевна слушала внимательно.
Пока Лех вдохновенно гнал что-то – вроде бы, недалекое от правды – про правый купол диафрагмы и связки, поддерживающие печень, Ксеня бросила осторожный взгляд на Оксанку. Та безмятежно разглядывала пальцы, подставляя их солнечным лучам. Алые ногти отбрасывали микроскопических солнечных зайцев.