- -
- 100%
- +
– Не сопротивляйся, – прохрипел он, опрокидывая её на диван.
Его руки шарили по её телу, задирая платье, сдавливая грудь. Алина извивалась, пытаясь вырваться, и в какой-то момент ей удалось высвободить руку и оттолкнуть мужчину с такой силой, что тот потерял равновесие и отступил.
Кривошеин замер. Его лицо изменилось – из-под маски обаятельного покровителя проступила холодная ярость.
– Ты пожалеешь об этом, – сказал он тихо.
Отошёл к секретеру, выдвинул ящик и достал бумагу с печатями.
– Знаешь, что это? Приказ об отчислении из балетной школы. Здесь нет имени, но его легко вписать. Твоё, например.
Алина почувствовала, как земля уходит из-под ног. Отчисление означало конец всему – мечтам, будущему, годам изнуряющих тренировок. Она вдруг вспомнила мать, её глаза, полные надежды, когда дочь приняли в школу.
– Ты не просто вылетишь из школы, – продолжал Кривошеин, наблюдая за ней с холодным удовлетворением. – Я позабочусь, чтобы тебя исключили из комсомола за аморальное поведение. С такой характеристикой тебя никуда не возьмут. Будешь работать на фабрике или в колхозе.
Алина осознала весь ужас своего положения. Слёзы навернулись на глаза, но она сдержала их.
– Зачем вам это? – прошептала девушка. – Я ничего вам не сделала.
– Ты красивая, талантливая, – пожал плечами мужчина. – Тебе суждено стать звездой. Но ничто не даётся даром, особенно в нашем мире. Считай это вступительным взносом.
Алина опустилась на край дивана, чувствуя, как внутри всё леденеет. В голове крутилась одна мысль: «Что скажет мама?» Мать, которая всю жизнь жертвовала собой ради дочери, верила в её будущее, гордилась успехами…
– Я… я не могу, – выдавила она. – Пожалуйста, не надо.
Кривошеин смял приказ и бросил его в корзину для бумаг.
– Как хочешь. Завтра ты уже не будешь ученицей.
Он направился к двери, и Алина вдруг поняла, что теряет всё – не только собственное будущее, но и веру матери в неё. Соскользнула с дивана на колени.
– Подождите, – сказала сквозь слёзы. – Пожалуйста. Я… я сделаю, что вы хотите.
Мужчина медленно повернулся. На его лице появилась улыбка.
– Разденься, – приказал он. – Полностью.
Дрожащими руками Алина начала расстёгивать пуговицы на тёмно-синем платье. Простой советский фасон – отложной воротничок, узкая талия, юбка чуть ниже колен. Платье соскользнуло к её ногам. Под ним – простая хлопчатобумажная комбинация с кружевной оторочкой, выцветшая от частых стирок.
– Продолжай, – голос Кривошеина стал тихим, хищным.
Алина сняла комбинацию через голову. Теперь на ней остались только трикотажные панталоны и лифчик из грубого хлопка – стандартное бельё советской девушки, которое выдавали по карточкам в универмаге.
– Всё, – сказал он.
Лифчик расстегнулся с трудом – замочек был старый, разболтанный. Обнажённая грудь с маленькими розовыми сосками съёжилась от холода и страха. Последними Алина сняла панталоны – белые, с резинкой на поясе и на бёдрах. Она стояла перед ним обнажённая, прикрывая грудь и низ живота руками, беззащитная и униженная.
– Руки опусти, – скомандовал мужчина. – И посмотри на меня.
Алина подняла глаза. Его взгляд жадно скользил по её телу, задерживаясь на груди, животе, треугольнике тёмных волос между ног.
– Ляг на кровать, – сказал Кривошеин, указывая на дверь спальни.
Комната за дверью оказалась меньше гостиной, почти всё пространство занимала широкая кровать с тёмно-бордовым покрывалом. Алина легла, чувствуя, как холодный шёлк касается спины. Её тело напряглось, мышцы живота сжались в ожидании прикосновения.
Мужчина раздевался методично, аккуратно вешая одежду на спинку стула. Его тело оказалось неожиданно дряблым для человека средних лет – обвисший живот, бледная кожа с красными пятнами. Только глаза оставались молодыми – горящими, жадными.
Он лёг рядом, и Алина почувствовала запах его одеколона, смешанный с запахом пота и возбуждения. Его руки скользили по её телу, ощупывая, сжимая, проникая в места, которых никто никогда не касался.
– Ты девственница, – это был не вопрос, а констатация.
Алина молчала. Слёзы текли по её щекам, но она не всхлипывала – база балетной дисциплины научила её контролировать тело даже в моменты сильнейшей боли.
Кривошеин раздвинул её ноги коленом и навис сверху. Его тело прижалось к ней, горячее и требовательное. Попытался сблизиться, но она была скована страхом, каждая мышца напряжена.
– Расслабься, – прошипел он, проталкиваясь силой.
Боль пронзила Алину. Она закусила губу, чтобы не закричать. Мужчина двигался всё быстрее, его дыхание становилось хриплым, лицо исказилось в гримасе наслаждения.
– Вот так, девочка моя, – шептал он. – Видишь, ничего страшного. Это только начало твоей карьеры.
Алина закрыла глаза. Она пыталась отделиться от происходящего, уйти в себя, как учила Анна Павловна во время особенно болезненных растяжек: «Боль – это только сигнал. Ты можешь его игнорировать».
Но игнорировать не получалось. Каждое движение Кривошеина отдавалось новой волной боли и унижения. Она чувствовала, как его пот капает ей на лицо, как руки сжимают её грудь до синяков, как дыхание становится всё более прерывистым.
Наконец он вздрогнул всем телом и с хриплым стоном упал на неё, придавив своим весом. Несколько секунд лежал неподвижно, потом скатился в сторону.
– Неплохо для первого раза, – сказал мужчина, закуривая папиросу. – Привыкнешь.
Алина лежала, глядя в потолок. Между ног горело и саднило, на внутренней стороне бёдер подсыхали кровь и сперма. Она чувствовала себя опустошённой, грязной, раздавленной. Но ещё – странное облегчение. Теперь знала правду о мире, в котором собиралась строить карьеру.
Кривошеин уснул, похрапывая. Алина осторожно встала, прошла в ванную комнату. Горячая вода показалась благословением – она долго стояла под душем, пытаясь смыть с себя случившееся. Но знала, что некоторые следы не смываются никакой водой.
Утром Кривошеин разбудил её, самодовольно улыбаясь.
– Ты хорошая девочка, Алина, – сказал он, поглаживая её по щеке. – Из тебя выйдет толк. У тебя большое будущее.
Алина молча смотрела на него.
– Видишь ли, – продолжал мужчина, – наши государственные деятели работают на износ. Им нужен отдых, расслабление. Кто-то любит шахматы, кто-то – рыбалку, а кто-то – красивых девушек. Я помогаю им получить то, что они хотят. А взамен… – он сделал паузу, – взамен они помогают нашему искусству. И тебе лично.
Он провёл пальцем по её губам.
– Ты ведь понимаешь, что это наш с тобой секрет? Если ты хочешь танцевать на сцене Большого театра, если хочешь, чтобы твоя мать гордилась тобой… ты будешь помогать нашим товарищам отдыхать. Это твой вклад в развитие советской культуры.
Алина кивнула. На её лице высохли слёзы, оставив едва заметные дорожки соли. Она поняла, что выбора нет. Балет или ничего. А для балета нужно заплатить именно такую цену.
Резкий звонок в дверь вырвал девушку из воспоминаний. Она вздрогнула, подняв взгляд от колен, на которые опиралась головой последние полчаса. Солнечный свет бил в окно сквозь неплотно задёрнутые шторы, разрезая комнату на яркие полосы, высвечивая пылинки в воздухе. Часы на прикроватной тумбочке показывали одиннадцать утра. Алина потёрла покрасневшие глаза – кто мог прийти в будний день, когда все нормальные люди на работе?
Звонок повторился – настойчивый, длинный, уверенный в своём праве нарушать покой. Алина спустила босые ноги на холодный пол. В голове крутилась одна мысль: «Они нашли заявление матери». Страх сковывал движения, превращая обычный путь от кровати до двери в бесконечную дорогу.
В коридоре зажёгся свет – сосед Семёныч выглянул из своей комнаты.
– Кого там черти носят? – пробормотал он и, увидев Алину, добавил тише: – К тебе, что ли?
Девушка кивнула, натягивая старенький халат поверх ночной рубашки. Руки не слушались, пояс никак не хотел завязываться. Семёныч понимающе нахмурился и скрылся за дверью – в коммуналке знали цену молчанию.
Замок щёлкнул с оглушительной громкостью. Алина приоткрыла дверь, и тусклый свет с лестничной клетки осветил двоих мужчин в тёмных пальто. Типичные сотрудники КГБ в штатском – безликие, одинаковые. Фетровые шляпы, серые галстуки, непроницаемые взгляды.
– Гражданка Морозова Алина Петровна? – спросил тот, что повыше. Голос звучал неожиданно мягко, почти вежливо.
– Да, – она почувствовала, как пересохло во рту.
– Вам необходимо проехать с нами. Возьмите документы и оденьтесь.
– Куда? – вопрос вырвался сам собой, хотя Алина знала ответ.
– На беседу, – ответил второй. Его лицо казалось младше, мягче, но взгляд оставался тем же – цепким, оценивающим, видящим насквозь. – Нужно прояснить некоторые вопросы.
– Моя мать… – начала девушка, но высокий перебил её:
– У вас пять минут на сборы.
Алина кивнула и, не закрывая двери, вернулась в комнату. За спиной она чувствовала их присутствие – они не вошли, но стояли в проёме, наблюдая за каждым движением. Взгляды ощущались почти физически – как прикосновение холодных пальцев к коже.
Руки заметно дрожали, когда она доставала из комода бельё, чулки, простое шерстяное платье – в нём обычно ходила в училище. Чувствуя, что не может переодеться под их взглядами, беспомощно оглянулась.
– Мы подождём в коридоре, – сказал младший, словно прочитав её мысли. – Дверь можете не закрывать.
Этот крошечный жест человечности почему-то только усилил страх. Может быть, потому что напомнил: люди, пришедшие за ней, не машины – они видят её страх, её уязвимость, и это их не останавливает.
Алина торопливо переоделась, путаясь в рукавах и пуговицах. Балетная осанка, годами вбиваемая в тело жёсткими тренировками, сейчас изменила ей. Плечи опустились, спина ссутулилась – тело инстинктивно пыталось стать меньше, незаметнее, защититься от опасности.
Достала паспорт из ящика комода, засунула в карман платья. Последним движением схватила расчёску и провела по волосам – механический жест, бессмысленный в такой ситуации, но дающий иллюзию нормальности.
– Я готова, – сказала она, выходя в коридор.
Мужчины молча кивнули. Младший протянул ей пальто – тёмно-синее, демисезонное, с потёртыми рукавами и заплаткой на кармане, которую мать так аккуратно подшила, что она казалась деталью дизайна. Алина почувствовала, как к горлу подкатывает ком – этот простой жест заботы сейчас казался символом всего, что она могла потерять.
– Не бойся, – вдруг тихо сказал младший офицер, помогая ей надеть пальто. – Мы во всём разберёмся.
Алина взглянула ему в глаза – карие, с тёмными кругами усталости – и увидела в них что-то похожее на сочувствие. Или ей просто хотелось в это верить.
Они вышли на лестничную клетку. Дверь захлопнулась за спиной с глухим стуком. Девушка вдруг подумала, что, возможно, больше никогда не вернётся в эту квартиру, не увидит мать, не будет танцевать. Ей стало трудно дышать.
Спуск по лестнице показался бесконечным. Ступеньки, выщербленные десятилетиями шагов, скрипели под ногами. На каждом этаже – одинаковые облупившиеся двери с номерами квартир, за каждой – жизни людей, которые сейчас спали, не подозревая о драме на их лестничной клетке.
Наконец вышли на улицу. Ноябрьское утро обожгло лицо холодом. Редкие фонари отбрасывали желтоватый свет на пустые тротуары, покрытые инеем. Деревья стояли голые, с чёрными ветвями.
У подъезда ждала машина – чёрная, редкая на дорогах «Волга» с работающим двигателем. Из выхлопной трубы вился белый пар, поднимаясь в небо. Водитель, силуэт которого едва виднелся за стеклом, не повернул головы, когда они подошли.
Высокий офицер открыл заднюю дверь и жестом пригласил Алину садиться. Она остановилась на мгновение, обводя взглядом пустую улицу. Может быть, где-то там, в темноте, была её мать? Может быть, она видела, как её дочь уводят среди ночи? Но улица оставалась пустынной и равнодушной.
Алина села на заднее сиденье. Младший офицер устроился рядом с ней, высокий – впереди, рядом с водителем. Дверь захлопнулась с тем особенным звуком, который бывает только у правительственных машин – глухим, тяжёлым, окончательным. Запах внутри – кожаных сидений, одеколона и табака – напомнил ей машину Кривошеина, и она невольно вздрогнула.
Водитель тронулся с места, не дожидаясь команды. Машина плавно покатилась по Москве. Окна были чуть затемнены, и город за ними казался размытым, нереальным – редкие огни вспыхивали и гасли, силуэты зданий проплывали, как декорации в театре теней.
Алина сидела прямо, не касаясь спинки сиденья, как на экзамене по балету. Её сложенные на коленях руки всё ещё дрожали, и она сжала кулаки, пытаясь скрыть эту дрожь. Балетное тело, привыкшее к дисциплине, сейчас выдавало её с головой – напряжённые плечи, скованность движений, неестественно прямая спина.
Офицеры молчали. Только иногда высокий что-то тихо говорил водителю, указывая направление. Алина поняла, что они едут не прямо на Лубянку, а окружным путём – то ли проверяя, нет ли слежки, то ли давая ей время осознать ситуацию и испугаться ещё сильнее.
Где-то в районе Маросейки она наконец решилась спросить:
– Моя мать… с ней всё в порядке?
Офицеры переглянулись, но не ответили. Этот безмолвный обмен взглядами сказал Алине больше, чем любые слова. Что-то случилось. Что-то, о чём ей не собирались говорить.
Страх, который до сих пор был абстрактным, вдруг стал конкретным и осязаемым. Мать. Её жалоба. Кривошеин. Александров. Всё это сложилось в одну чудовищную картину. Она вспомнила истории, которые шёпотом рассказывали в училище – о людях, исчезнувших без следа, о тех, кто осмелился пойти против системы и был раздавлен ею.
Машина свернула на Лубянскую площадь. Здание КГБ, жёлтое и массивное, возвышалось над окружающими домами, светясь несколькими окнами даже в такой поздний час. У Алины перехватило дыхание. Она знала это здание, как знал его каждый москвич – издалека, не приближаясь, стараясь даже не смотреть в ту сторону. Теперь она была здесь, и путь назад, казалось, был отрезан навсегда.
Машина не остановилась у главного входа, а свернула в боковой переулок, к неприметной двери, где дежурил часовой в форме. Высокий офицер показал ему документы, и тот козырнул, открывая дверь.
– Выходи, – сказал младший офицер, придерживая дверцу машины.
Алина ступила на тротуар. Её тело, воспитанное годами балетных тренировок, автоматически выпрямилось, подбородок поднялся, плечи развернулись. Даже сейчас, в минуту наивысшего страха, оно помнило, что значит держать осанку. Это было единственное достоинство, которое у неё осталось.
Она шла между двумя офицерами к двери, чувствуя себя маленькой и уязвимой, как фарфоровая балерина между двумя тяжёлыми книгами. Каждый шаг давался с трудом, словно ноги стали чужими. В голове пульсировала одна мысль: «Где мама? Что с ней случилось?»
У самого входа Алина обернулась, окидывая взглядом пустую ночную улицу, словно в последней надежде увидеть спасение. Но там не было ничего – только тёмные окна, жёлтый свет фонарей и голые ветви деревьев, раскачивающиеся на ветру, как в беззвучном танце отчаяния.
Глава 3
Январская ночь окутывала дачу в Ново-Огарёво тяжёлым холодом, проникавшим сквозь толстые стены и оседавшим инеем на тёмных окнах. В просторном кабинете с деревянными панелями настольная лампа под зелёным абажуром создавала островок света, оставляя углы комнаты во власти теней. Трое мужчин сидели за массивным дубовым столом, храня молчание, в котором угадывалось больше слов, чем в любом официальном выступлении. Стрелки напольных часов приближались к полуночи, но усталость не смела коснуться этих людей – спины оставались прямыми, взгляды – цепкими.
Георгий Маленков сидел во главе стола. Мягкое лицо с округлыми щеками казалось спокойным, но пальцы, сложенные домиком, выдавали напряжение. Безупречный чёрный костюм с едва заметной полоской, белоснежная рубашка, галстук, затянутый до последнего миллиметра – даже здесь, на даче, в столь поздний час, Маленков выглядел так, будто в любую минуту мог выйти на трибуну Мавзолея. Он смотрел поверх голов собравшихся, и только изредка взгляд скользил по портретам на стене – сначала Ленин, затем Сталин – словно спрашивая молчаливого одобрения у мёртвых вождей.
Справа от Маленкова сидел Николай Булганин, нервно постукивая пальцами по столу. Знаменитая серебристая борода, тщательно ухоженная, странно контрастировала с беспокойными движениями – Булганин то поправлял запонки, то прочищал горло, то бросал короткие взгляды на часы. В глазах читалась нетерпеливость человека, привыкшего к действию.
Вячеслав Молотов сидел напротив – неподвижный, застывший. Щурился сквозь круглые очки, изучая документы. Лицо, будто вырезанное из серого гранита, не выражало ничего, кроме сосредоточенности. Время от времени Молотов поднимал взгляд и смотрел на собеседников с той проницательностью, которая в своё время заставляла дрожать даже опытных дипломатов.
Со стен кабинета на них взирали портреты вождей. Взгляд Ленина, живой и пронзительный даже на холсте, словно проникал в самые тайные мысли. Сталин смотрел с тем особенным выражением, которое знали все, кто входил в его кабинет – наполовину отеческое, наполовину угрожающее.
Тишина казалась почти материальной. Булганин постукивал пальцами всё настойчивее, пока наконец не нарушил молчание:
– Товарищи, – начал он, и голос, несмотря на тихий тон, прозвучал неожиданно резко в застывшем воздухе. – Мы все понимаем, зачем собрались, но продолжаем ходить вокруг да около, как школьники перед кабинетом директора.
Маленков слегка наклонил голову, но не ответил. Молотов перевернул страницу документа с такой осторожностью, словно она могла рассыпаться в пыль.
– Никита после казни Берии зашёл слишком далеко, – продолжил Булганин напряжённо. – Он даже тебя отодвигает, Георгий, а ведь ты глава правительства. Мы должны его убрать.
Последние слова повисли в воздухе. Маленков медленно поднял взгляд, сосредоточившись на лице Булганина.
– Николай Александрович, – произнёс он наконец голосом мягким и рассудительным. – Вы понимаете, что означает «убрать» в нашем контексте? В стране, только-только начавшей отходить от… – он сделал паузу, – от определённых методов решения внутрипартийных разногласий?
Булганин нетерпеливо махнул рукой:
– Я не предлагаю возвращаться к методам тридцать седьмого. Я говорю о политическом решении.
– Политическое решение, – повторил Маленков, словно пробуя слова на вкус. – Что вы имеете в виду?
Булганин наклонился вперёд, свет лампы подчеркнул решимость в глазах:
– Пленум ЦК. Открытое обвинение в авантюризме. Снятие с поста первого секретаря. Это можно организовать – при должной подготовке.
Молотов оторвался от бумаг и снял очки, протирая их белоснежным платком с методичностью, которая выдавала человека, привыкшего к точности во всём.
– Товарищ Булганин преувеличивает наши возможности, – проговорил он тихо, но отчётливо. – Хрущёв за последний год расставил своих людей на ключевые посты в партийном аппарате. Он опирается на поддержку армии – особенно после назначения Жукова министром обороны. И что немаловажно, – Молотов надел очки, – создал себе образ либерального реформатора в глазах Запада. Любая попытка устранения будет трактована как возвращение к сталинизму.
Маленков кивнул, пальцы теперь сжимались до побелевших костяшек.
– Вячеслав Михайлович прав, – сказал он. – Мы должны действовать крайне осторожно. Никита… – он запнулся, словно имя причиняло физическую боль, – Хрущёв играет на противоречиях. Выступает как защитник ленинских принципов… – Маленков потёр переносицу. – Может, он и прав в чём-то. Я иногда сам задумываюсь… Нет. Нет. Он противодействует моим попыткам навести порядок. Когда я отменил конверты с доплатами партийным чиновникам, он тут же… – голос дрогнул, – а ведь я хотел как лучше, думал, партия должна быть примером. Теперь он настраивает аппарат против меня, использует народное недовольство нашей политикой.
Булганин фыркнул:
– Народное недовольство он сам же и разжигает! Его авантюры с заигрыванием с интеллигенцией – всё это расшатывает систему, которую мы строили годами.
– Как бы нам ни хотелось думать иначе, – произнёс Молотов, едва слышно постукивая пальцем по краю стола, – простые люди видят в нём защитника, а в нас – осколки прошлого. Особенно после амнистии и начала реабилитаций.
Маленков поморщился. Он знал, что Молотов прав. После смерти Сталина, когда страна замерла в ожидании, именно Хрущёв, а не он, нашёл правильные слова и действия, чтобы завоевать поддержку и внутри партии, и среди простых людей.
– Мы допустили ошибку, – произнёс Маленков задумчиво. – Недооценили его. Видели простака, деревенщину, человека без образования. А он оказался хитрее всех нас.
– Берия не раскусил никого, – возразил Булганин, понизив голос до шёпота. – Мы все вместе с Хрущёвым устранили его, потому что он готовил переворот. Если бы мы промедлили хоть на неделю, сейчас здесь сидел бы он, а мы гнили бы в подвалах Лубянки.
Тяжёлая тишина снова опустилась на кабинет. Имя Берии по-прежнему вызывало дрожь даже у этих людей, привыкших к власти и крови. Молотов снял очки и устало потёр переносицу.
– Лаврентий был слишком самоуверен, – сказал он наконец. – Думал, что держит все нити в руках. Но не учёл, что мы все – и Хрущёв, и военные, и даже те, кто боялся его годами – в тот момент смогли объединиться против общей угрозы. Берия не верил, что такое возможно. Это стало его фатальной ошибкой.
Маленков поднялся и подошёл к окну, отодвинув тяжёлую портьеру. За стеклом простиралась белая пустота заснеженного сада в лунном свете. Несколько мгновений он смотрел в эту холодную бездну, потом обернулся:
– Вы говорите о Никите так, будто он уже занял место Иосифа Виссарионовича. Но это не так. У него нет той… абсолютной власти. И он это знает. Поэтому так спешит укрепить позиции. Торопится. А спешка приводит к ошибкам.
– И какие ошибки он уже совершил? – спросил Булганин с нескрываемым скептицизмом. – Его авторитет только растёт.
Маленков вернулся к столу, но не сел, а остался стоять, опираясь руками о полированную поверхность:
– Совершит. Обязательно совершит. Уже сейчас его речи на пленумах вызывают недовольство в аппарате. Слишком много говорит, слишком много обещает. Идея о жилье к шестидесятому году – чистая демагогия, и это станет очевидно уже скоро. А то, как он пытается перестроить работу министерств, настраивает против него всю старую гвардию. Нужно только выждать и подготовиться.
Молотов медленно кивнул, собирая бумаги в аккуратную стопку:
– Георгий Максимилианович прав. Сейчас не время для прямой конфронтации. Нужно создать базу для будущего выступления. Собрать факты его просчётов, заручиться поддержкой ключевых фигур в партии и государстве. И ждать подходящего момента.
Булганин недовольно покачал головой:
– Пока мы ждём, он избавится от нас по одному.
Маленков провёл ладонью по лбу. Последние месяцы ему не давали спать по ночам. Хрущёв методично укреплял позиции, выдвигал своих людей, перетягивал на свою сторону ключевые фигуры в партии. Ещё никто никого не снимал, но воздух уже звенел от напряжения. Маленков чувствовал, как почва уходит из-под ног – медленно, почти незаметно, но неумолимо.
– Хрущёв пока не может позволить себе полностью устранить нас, – тихо сказал он. – Слишком велик риск, что остальной ЦК увидит в этом угрозу для себя. Он будет действовать постепенно, как с Берией – сначала изолировать, потом очернить в глазах других, и только потом наносить решающий удар.
– А мы будем сидеть и ждать своей участи? – Булганин с раздражением стукнул ладонью по столу.
Маленков посмотрел на него с неожиданной твёрдостью:
– Нет. Мы будем готовиться. Вячеслав Михайлович прощупает настроения в дипкорпусе и среди старых партийцев. Вы, Николай Александрович, поработаете с военными – у вас там ещё остались связи. А я… – он помедлил, – я займусь идеологическим обоснованием. Нам нужен не просто заговор, а политическая платформа. Альтернатива авантюризму Хрущёва.
Молотов задумчиво постучал пальцами по стопке документов:
– Это разумно. Но есть ещё один аспект, который мы должны учесть. КГБ. После устранения Берии органы государственной безопасности находятся в некотором… замешательстве. Часть руководства предана Хрущёву, но многие не забыли, как он использовал военных для ареста их бывшего шефа. Там есть потенциальные союзники.
– И как их найти, не выдав себя? – спросил Булганин.
Молотов надел очки, стёкла блеснули в свете лампы:
– У меня есть определённые каналы связи. Но нужно действовать крайне осторожно. Малейшая утечка – и мы окажемся в положении Берии.
Маленков обвёл взглядом кабинет, задержавшись на портретах вождей: