- -
- 100%
- +
Лимузин остановился так, что правая задняя дверь оказалась точно у края тротуара. Хрущёв не шевелился, не выказывая нетерпения. На другой стороне улицы старушка в тяжёлом пальто и платке, повязанном по-деревенски, пыталась перейти дорогу, с опаской глядя на чёрный правительственный автомобиль. Милиционер на углу вытянулся в струнку, глядя куда-то поверх лимузина. Ещё один обычный день в Москве, где правительственные машины вызывают у людей только одну реакцию – стать как можно незаметнее.
Дверца открылась без звука – немецкая технология, вывезенная вместе с заводским оборудованием после войны. В салон скользнул человек – быстро, почти неуловимо. Дверца закрылась с тем же бесшумным совершенством, и лимузин плавно тронулся с места.
Иван Александрович Серов сидел прямо, не касаясь спиной сиденья, как всегда подтянутый. Шинель была безукоризненна, фуражка снята и аккуратно положена на колени. Даже после быстрого перемещения с улицы в машину ни единый волос не выбился из причёски, ни один элемент одежды не сместился.
Серов не стал тратить время на приветствия – ещё одно качество, за которое Хрущёв его ценил. Быстрым, экономным движением председатель КГБ извлёк из портфеля папку из манильской бумаги – простую, без опознавательных знаков, перевязанную тесёмками. Папка легла на колени Хрущёву без единого звука.
– Интересные материалы из Валентиновки, Никита Сергеевич, – произнёс Серов ровным, лишённым интонаций голосом.
Хрущёв мгновение смотрел на папку, не касаясь её. Затем коротко кивнул – не в знак благодарности, а просто подтверждая получение информации.
– Той самой? – спросил он, хотя прекрасно знал ответ. Это была часть их ритуала – вопросы, на которые оба знали ответы.
– Той самой, – подтвердил Серов. – Фотографии сделаны в ночь с третьего на четвертое января.
Хрущёв развязал тесёмки и открыл папку. Внутри лежали фотографии – несколько десятков чёрно-белых снимков, сделанных со знанием дела. Не любительские кадры, а работа профессионала, умеющего выбрать момент и ракурс для максимального эффекта.
Первым на фотографиях был Георгий Маленков – Председатель Совета Министров СССР, формально первый человек в государстве, хотя реальная власть уже перетекала к Хрущёву. На снимке Маленков полулежал на широкой кушетке, обнажённый по пояс, с бокалом в руке. Рядом – молодая женщина, почти девочка, в какой-то нелепой белой тряпке, накинутой на голое тело. Глаза девушки были полузакрыты, движения на следующих кадрах замедленные, неточные – признаки наркотического опьянения, которое Хрущёв видел достаточно часто, чтобы безошибочно опознать.
Следующая серия снимков показывала Николая Булганина – военного министра, одного из ближайших союзников Маленкова. Булганин был полностью обнажён, грузное тело с возрастными складками на животе и боках контрастировало с юным телом девушки, лежавшей под ним. Она была другой – с более округлыми формами, с волосами, собранными в высокую причёску, придававшую ей сходство с античными статуями.
Хрущёв методично перебирал фотографии, не меняя выражения лица. Маленькие внимательные глаза фиксировали каждый снимок. Ему не нужно было специально запоминать лица девушек, имена участников, даты – вся информация автоматически заносилась в память, как в идеально работающий архив.
На следующих фотографиях был запечатлён какой-то нелепый маскарад – несколько девушек в белых простынях, небрежно обёрнутых вокруг тел, с высокими причёсками, украшенными лентами. Они стояли посреди гостиной, а вокруг – группа мужчин в различной степени опьянения. Некоторые в расстёгнутых рубашках, некоторые уже без них. Здесь был и Маленков, и Булганин, и ещё несколько известных лиц – министр культуры Александров, какие-то писатели и композиторы, чьи имена Хрущёв не всегда мог вспомнить из-за их малозначимости.
Все эти люди составляли ядро того, что в узком кругу называлось «группой Маленкова» – фракция, опиравшаяся на старые связи ещё со сталинских времён, сохранившая влияние в культурной сфере и отчасти в госбезопасности. Те самые люди, которые по ночам шептали друг другу, что Хрущёв – временная фигура, деревенщина, недостойная возглавлять великую державу.
На нескольких снимках был запечатлён хозяин дачи – Константин Кривошеин, драматург, член редколлегий нескольких литературных журналов. Он распоряжался происходящим с видом радушного хозяина, указывал девушкам, куда встать, что делать. На одной из фотографий Кривошеин что-то шептал на ухо Маленкову, и тот улыбался – редкое выражение для его обычно бесстрастного лица.
Хрущёв дошёл до последнего снимка и медленно закрыл папку. Лицо оставалось непроницаемым – ни тени осуждения, ни намёка на торжество. Только глаза выдавали внутреннее движение – короткий, острый блеск, мелькнувший и погасший.
– Качество материалов хорошее, – произнёс он наконец, поворачиваясь к Серову. – Чётко, детально. Все лица опознаются без труда.
– Наш человек использовал новую технику, – ответил Серов. – Немецкую «Лейку» с телеобъективом. Позволяет снимать без вспышки даже при слабом освещении.
Хрущёв снова посмотрел на папку, лежавшую на коленях. Внутри были не просто фотографии – там было оружие, способное уничтожить карьеры и жизни. Компромат был самой твёрдой валютой в стране, где официальная идеология требовала от руководства безупречной моральной чистоты. Разоблачение таких вечеринок было равносильно политическому самоубийству. Особенно сейчас, когда партия и правительство пытались создать образ новой, более человечной власти, пришедшей на смену сталинскому террору.
– Что с оригиналами? – спросил Хрущёв.
– Надёжно спрятаны, – ответил Серов. – Доступ только у меня лично, по вашему прямому приказу.
Хрущёв задумчиво побарабанил пальцами по папке. Он не чувствовал ни малейшего возмущения или морального осуждения по поводу содержания фотографий. Девушки были разменной монетой в большой игре, не более того. А тот факт, что Маленков и его компания использовали своё положение для подобных развлечений, скорее вызывал раздражение из-за их неосторожности. Сам Хрущёв предпочитал более скромные удовольствия – хорошая еда, выпивка в узком кругу проверенных людей, охота. Женщины никогда не были его слабостью, и это давало определённое преимущество в мире, где большинство мужчин были уязвимы для такого рода искушений.
Хрущёв перевязал папку тесёмками, аккуратно разглаживая потревоженные углы. Каждое движение было размеренным. И как всякое оружие, его следовало держать в порядке, готовым к применению в нужный момент.
– Эти девушки… – начал Хрущёв, не поднимая взгляда от папки. – Все они из организации Кривошеина?
Серов кивнул, сложив руки на коленях.
– Да, Никита Сергеевич. Кривошеин лично отбирает их и готовит. В основном студентки театральных вузов, Литературного института, консерватории. Провинциальные девочки, приехавшие покорять Москву, с минимумом связей и максимумом амбиций.
– Умно, – заметил Хрущёв. – Такие не побегут жаловаться. Слишком дорожат возможностью остаться в столице.
Серов позволил себе короткую, едва заметную улыбку – лишь небольшое движение уголков губ, которое тут же исчезло.
– Совершенно верно. К тому же Кривошеин обладает особым талантом вербовщика. Он не начинает с непристойных предложений. Сначала приглашает на литературные вечера, в театр, хвалит таланты, обещает роли, публикации. Потом – небольшие знаки внимания, подарки. Создаёт ощущение, что они входят в избранный круг советской культурной элиты.
Хрущёв хмыкнул, вспоминая крестьянское детство, голод в украинской деревне, бараки шахтёрского посёлка. Элита… Как быстро люди привыкают считать себя особенными, лучше других. И как легко этим пользоваться.
– Когда девушки достаточно заинтересованы, – продолжал Серов, – Кривошеин приглашает их на «закрытые чтения» или «творческие вечера». Обычно у себя дома, в квартире на Поварской. Угощает французским шампанским с особыми добавками. Не смертельно, просто снижает контроль, вызывает эйфорию. К утру память становится фрагментарной, многие даже не помнят, что с ними происходило.
Лимузин проезжал мимо Манежной площади. В окно Хрущёв видел занесённые снегом газоны, голые деревья, украшенные инеем, редких прохожих, спешащих укрыться от холода.
– И в таком состоянии он их… – Хрущёв сделал неопределённый жест рукой.
– Да, – лаконично ответил Серов. – После этого делаются фотографии. Компрометирующие. Девушкам объясняют, что теперь у них нет выбора – либо сотрудничество, либо публичный позор, исключение из институтов, возвращение в провинцию.
– А они соглашаются, – это не было вопросом.
– Всегда, – кивнул Серов. – Некоторые сопротивляются поначалу, грозятся пойти в милицию, в партком. Но быстро понимают бессмысленность. Кто поверит вчерашней школьнице, обвиняющей заслуженного деятеля культуры? Особенно если есть фотографии, где она… в недвусмысленных позах.
Хрущёв задумчиво постукивал пальцами по папке. В советском обществе, где моральный облик считался важнейшим показателем благонадёжности, такие снимки были не просто компроматом – они были приговором. Особенно для молодых девушек, чьё будущее полностью зависело от репутации.
– Сколько их у него?
– В активной фазе – около двадцати. Постоянно меняются. Некоторых он пристраивает в театры, в редакции, когда они становятся… неинтересными. Некоторых передаёт своим покровителям в качестве личных секретарш или помощниц.
– Как давно это продолжается?
Серов ненадолго задумался.
– В таком масштабе – с сорок восьмого года. Но сам механизм Кривошеин отрабатывал ещё до войны, в узких кругах. После войны, когда он получил доступ к трофейным материалам о борделях для высшего командования вермахта, систему усовершенствовал. Официальное прикрытие – литературный салон «Гетера» – организовал в сорок седьмом.
– «Гетера»? – Хрущёв усмехнулся. – Фантазёр. Вообразил себя хозяином античного борделя.
– Это даёт ему ощущение культурной миссии, – в голосе Серова мелькнуло едва уловимое презрение. – Он действительно считает, что возрождает традицию античных салонов, где образованные куртизанки были музами и собеседницами великих мужей.
Лимузин плавно повернул на улицу Горького, огибая заснеженный сквер. За окном проплыли витрины магазинов с праздничными украшениями, оставшимися с Нового года.
– И это у него хорошо получается, – продолжил Серов. – Талантливый организатор. Умеет найти подход к каждому клиенту, угадать его… предпочтения.
– Клиенту? – Хрущёв поднял бровь. – Так это ещё и коммерческое предприятие?
– В определённом смысле, – Серов был по-прежнему невозмутим. – Не прямые деньги, конечно. Скорее, услуга за услугу. Кривошеин предоставляет девушек – получает протекцию, должности в редколлегиях, публикации своих пьес, постановки в театрах. Система замкнутая, саморегулирующаяся.
Хрущёв некоторое время молчал, глядя в окно. Там, за стеклом, продолжалась обычная московская жизнь – люди спешили по своим делам, автобусы и троллейбусы ползли по заснеженным улицам, дворники, постовые – все как обычно. А здесь, внутри чёрного лимузина, решались судьбы людей, о которых прохожие читали в газетах и видели на трибунах.
– Но есть один аспект этой истории, о котором вы, вероятно, догадываетесь, – внезапно произнёс Серов, и что-то в его голосе заставило Хрущёва насторожиться. – Вся эта организация Кривошеина в Валентиновке на самом деле действует под нашим контролем.
Хрущёв медленно повернулся к председателю КГБ. Маленькие глаза чуть сузились, но лицо оставалось непроницаемым.
– Продолжайте, Иван Александрович.
– Операция ведётся с сорок девятого года, – голос Серова звучал ровно. – Изначально как приманка для иностранных дипломатов. Мы знали об увлечениях Кривошеина, но вместо того, чтобы пресечь, решили использовать. Под видом «литературных салонов» создали контролируемую среду, где западные дипломаты и журналисты могли… расслабиться и сказать больше, чем следовало.
Хрущёв кивнул. Это было логично. Старый метод, известный со времён царской охранки – мёд и кнут, женщины и шантаж.
– Когда стало понятно, что туда охотно ходят и наши высокопоставленные товарищи, операция приобрела второе направление, – продолжал Серов. – Сбор материалов на чиновников. Чисто в профилактических целях, разумеется.
– Разумеется, – эхом отозвался Хрущёв, и в голосе мелькнула едва заметная ирония.
Серов сделал паузу, затем продолжил:
– Все девушки проходят специальную подготовку. Учатся не только… удовлетворять клиентов, но и собирать информацию. Некоторые являются нашими агентами. Другие даже не подозревают, что работают на органы – думают, что просто обслуживают литературную богему и партийную элиту.
– А Кривошеин?
– Бывший зэк, – сухо ответил Серов. – Отсидел в тридцать седьмом за спекуляцию антиквариатом. На зоне стал стукачом, а после освобождения – ценным осведомителем. Литературная карьера выросла из лагерных капустников, но теперь он искренне считает себя настоящим драматургом.
Хрущёв хмыкнул. В этой истории было что-то почти комичное – театр внутри театра, игра в литературу, за которой скрывалась работа спецслужб, а за ней – грубая, примитивная торговля телами и душами.
– А эти снимки… – он постучал пальцами по папке на коленях. – Они сделаны с ведома Кривошеина?
– Нет, – ответил Серов. – У нас своя система наблюдения, о которой не знает даже драматург. Двойная страховка. Эти снимки – только для вас, Никита Сергеевич. По вашему личному распоряжению.
Хрущёв кивнул. Он не был удивлён. В их мире каждый следил за каждым, никому нельзя было доверять полностью. Даже таким, как Серов, нужен был контроль – невидимый, неощутимый, но постоянный.
– Так что все эти… – он сделал неопределённый жест в сторону папки, – вся эта античная тематика, этот маскарад с простынями – тоже ваших рук дело?
Серов позволил себе короткую улыбку.
– Психологический приём. Девушкам легче принять свою роль, если она обставлена культурными аллюзиями. Не просто проституция, а традиция, искусство. Маленков и другие тоже легче идут на компромисс с совестью, если всё обставлено как исторический ритуал, а не банальный разврат.
Хрущёв снова посмотрел в окно. Москва продолжала жить своей жизнью, не подозревая о том, что происходит за зеркальными стёклами правительственного лимузина.
– И что вы предлагаете делать с этими материалами? – спросил Хрущёв, возвращаясь к основной теме разговора.
Серов выпрямился.
– Пока ничего. Держать в резерве. Судя по международной обстановке и внутренней ситуации в руководстве, момент для их использования ещё не настал.
Хрущёв задумчиво кивнул. Серов был прав. Сейчас, когда борьба за власть в Политбюро только начиналась, слишком рано было выкладывать все карты. Нужно было выждать, позволить Маленкову и его группе увязнуть глубже, допустить больше ошибок. А потом, в нужный момент, нанести решающий удар.
– Согласен, – сказал он наконец. – Пусть материалы останутся у вас. Но будьте готовы предоставить их по первому требованию.
– Разумеется, Никита Сергеевич, – Серов слегка наклонил голову.
Лимузин плавно затормозил у перекрёстка. За окном виднелась Триумфальная площадь с памятником Маяковскому. Снег, выпавший ночью, уже превратился в серую кашу под колёсами автомобилей.
Серов взглянул на часы – тонкие, швейцарские, нетипичные для советского чиновника.
– Мне нужно идти, – сказал он, поднимая фуражку с колен. – Благодарю за встречу, Никита Сергеевич.
Хрущёв протянул ему папку с фотографиями.
– Держите меня в курсе, Иван Александрович. Особенно если появятся новые лица в этом античном салоне.
Серов кивнул, принимая папку и убирая её в портфель.
– Непременно.
Председатель КГБ открыл дверцу лимузина и выскользнул наружу так же стремительно и бесшумно, как и появился. Хрущёв мельком увидел, как Серов быстрым шагом направился к чёрной «Победе», припаркованной чуть в стороне. Незаметная машина, такая же, как сотни других в Москве, но с особыми номерами, которые знающие люди распознавали мгновенно.
Дверца лимузина закрылась, отсекая уличный шум и холодный воздух. Хрущёв откинулся на спинку сиденья, глядя на снежную Москву за окном. Так вот что скрывалось за этими фотографиями – не просто разврат зажравшейся партийной верхушки, а тщательно спланированная операция, часть большой игры, которую вели спецслужбы.
В этой стране ничто не было тем, чем казалось на первый взгляд. Даже проститутки оказывались агентами госбезопасности, а литературные салоны – ловушками для дипломатов и чиновников.
Лимузин тронулся, унося его к Кремлю, где предстоял долгий день переговоров, совещаний, борьбы за власть. Но теперь в руках был козырь. Маленков и его союзники даже не подозревали, насколько уязвимыми они стали, посещая эти «античные вечера» в Валентиновке.
Лимузин скользил сквозь усиливающийся снегопад. За стёклами автомобиля город исчезал в белой пелене, дома превращались в размытые серые силуэты, прохожие – в быстро движущиеся тени. Хрущёв смотрел на преображающуюся Москву, но видел перед собой другие картины: Маленкова, склонившегося над обнажённой девушкой, Булганина с бокалом коньяка, заговорщический шёпот в Валентиновке. Теперь у него был инструмент, но оставался главный вопрос – как и когда его применить.
Снег падал всё гуще. Дворники работали безостановочно, но едва справлялись с крупными тяжёлыми хлопьями. Улицы постепенно пустели – люди торопились домой, чувствуя приближение настоящей метели.
Хрущёв достал из внутреннего кармана платок и протёр запотевшее стекло. Серов оказался ценнее, чем он предполагал. Информация о «Гетере» могла стать решающей картой в игре против Маленкова. Но как любое оружие, её нужно было использовать с предельной осторожностью. Слишком ранний удар – и добыча может ускользнуть. Слишком поздний – и она успеет нанести удар первой.
– К Арбату, – негромко произнёс Хрущёв, наклонившись к переговорному устройству.
Водитель не ответил, лишь слегка кивнул – жест, который Хрущёв уловил в зеркале заднего вида. Машина плавно свернула на улицу Калинина.
Генсек снова откинулся на спинку сиденья. На первый взгляд, ситуация складывалась удачно. Маленков и его люди сами подставились, погрязнув в этом фарсе с «античными вечерами» и «гетерами». Было бы так просто предъявить фотографии на ближайшем заседании Президиума, обвинить в моральном разложении, несовместимом с партийной этикой, потребовать отставки…
Но что-то в рассказе Серова не складывалось. Если «Гетера» была операцией КГБ, значит, Маленков находился под контролем. Но чьим? Самого Серова? Маловероятно. Председатель КГБ не стал бы рисковать такой операцией без высшей санкции. Значит, кто-то ещё знал и руководил этим процессом. Кто-то достаточно влиятельный, чтобы держать на крючке и председателя Совета министров, и председателя КГБ.
Эта мысль заставила Хрущёва нахмуриться. Он привык считать, что контролирует ситуацию, что нити власти сходятся в его руках. А выходило, что есть ещё какая-то неизвестная фигура, играющая свою партию.
Лимузин замедлил ход, сворачивая в узкий переулок недалеко от Арбата. Снег здесь лежал нетронутым белым покрывалом – дворники ещё не успели поработать. Никаких следов, кроме одиночной цепочки, ведущей от угла здания к середине переулка. Хрущёв заметил тёмную фигуру, неподвижно стоящую у стены дома. Человек словно ждал именно их, не выказывая ни малейшего беспокойства из-за усиливающегося снегопада.
Машина остановилась точно напротив этой фигуры. Водитель не оборачивался, глядя прямо перед собой. Хрущёв внимательно всматривался в человека за окном. Тот стоял неподвижно, и лишь снег, оседающий на плечах тёмного пальто, выдавал в нём живое существо.
Щелчок – и правая задняя дверь лимузина открылась. Снежный вихрь ворвался в салон вместе с волной холода. Человек скользнул внутрь одним плавным движением и закрыл за собой дверь. Снег, принесённый на одежде и обуви, начал таять, образуя тёмные пятна на ковровом покрытии.
Григорий Ордин выглядел именно так, как и должен выглядеть человек его положения – безупречно. Тёмное пальто из дорогого материала, строгий костюм, галстук, повязанный идеальным узлом. Но было в нём что-то неуловимо странное – то ли в слишком прямой осанке, то ли в едва заметной улыбке, не затрагивающей глаз, то ли в самих глазах – ярко-голубых, неестественно светлых для тёмных волос и бровей.
Ордин не стал тратить время на приветствия. Едва устроившись на сиденье, он произнёс:
– Операция «Гетера» была личной инициативой Маленкова, направленной на укрепление его позиций.
Голос у него был глубокий, с идеальной дикцией. Каждое слово звучало отчётливо, без малейших интонационных колебаний. Такие голоса обычно вызывают доверие, но у Хрущёва возникло обратное чувство – инстинктивное желание держаться настороже.
– Вы так полагаете, товарищ Ордин? – Генсек подчеркнул обращение «товарищ», словно проверяя реакцию собеседника.
– Я не полагаю, я знаю, – ответил тот, и в голосе впервые мелькнула эмоция – лёгкое раздражение. Он подался вперёд, понизив голос до полушёпота: – Маленков начал готовить эту операцию сразу после смерти Сталина, когда все были заняты борьбой за власть. Формально всё выглядело как стандартная операция госбезопасности – сбор компромата на иностранных дипломатов. Но настоящей целью была вербовка агентов влияния среди советского руководства. Молодых, перспективных работников, которые со временем заняли бы ключевые позиции в партии и правительстве.
Хрущёв слушал, не перебивая. За окном метель усиливалась, превращая Москву в белое марево.
– Сначала это действительно была обычная ловушка для иностранцев, – продолжал Ордин, стряхивая с рукавов растаявшие снежинки. – Но постепенно Маленков переориентировал её. Когда выяснилось, что многие чиновники и партработники охотно посещают «литературные салоны» Кривошеина, Георгий Максимилианович увидел в этом возможность. Возможность создать сеть людей, обязанных ему лично. Должников, если хотите.
– Должников? – Хрущёв поднял брови.
– Именно. Человек, который однажды побывал в Валентиновке, оказывался в зависимом положении. Фотографии, записи разговоров – всё это хранилось в особом архиве. Но вместо того, чтобы использовать материалы для шантажа, Маленков действовал тоньше. Он предлагал защиту. Гарантировал, что компромат никогда не будет использован против них. В обмен на лояльность, разумеется.
Хрущёв задумчиво побарабанил пальцами по колену. Схема была элегантной в своей простоте. Не прямое давление, а создание иллюзии благодеяния. Люди охотнее идут на сотрудничество, когда считают вербовщика благодетелем.
– Любопытно, – протянул Хрущёв. – И как же вы оказались посвящённым в эти детали, товарищ Ордин?
Тот чуть наклонил голову, и тени от падающего света причудливо легли на лицо, делая черты резче, острее.
– Мои люди обеспечивали техническую сторону операции, – ответил он после короткой паузы, и что-то древнее мелькнуло в глубине его зрачков. – Записывающая аппаратура, фотооборудование, специальные… составы для напитков. Всё это требует определённой квалификации.
– И теперь вы решили сменить покровителя? – прямо спросил Хрущёв.
Впервые за весь разговор Ордин улыбнулся, и в этой улыбке было что-то хищное, нечеловеческое. Губы раздвинулись, обнажая неестественно ровные белые зубы, а глаза оставались холодными.
– Мы с соратниками решили поставить на победителя, Никита Сергеевич. Нас интересует долгосрочное сотрудничество.
– Кого вы имеете в виду под «мы»? – Хрущёв подался вперёд, сощурив глаза, пальцы непроизвольно сжались в кулак.
Ордин открыл рот, но на мгновение замешкался. Что-то промелькнуло в его лице – сомнение? страх? – прежде чем он снова надел маску уверенности. Провёл пальцем по краю воротника, стряхивая невидимую пылинку.
– Назовём нас хранителями традиций государственной безопасности, – голос стал тише. – Мы существовали при царях, при комиссарах… и будем существовать дальше.
Лимузин стоял неподвижно, окутанный снежной пеленой. Где-то вдалеке слышался вой сирены – то ли «скорая», то ли милицейская машина пробивалась сквозь метель. В салоне повисла тишина, нарушаемая лишь мерным гудением печки.
Хрущёв отвернулся к окну, делая вид, что рассматривает заснеженные здания. На самом деле он пытался переварить полученную информацию. Если Ордин говорил правду, то операция «Гетера» оказывалась гораздо опаснее, чем можно было предположить. Это был не просто бордель для развлечения партийной элиты, а целая система вербовки и контроля. Маленков, получается, создавал параллельную структуру власти, основанную не на официальной иерархии, а на личной преданности.
– И что с Серовым? – спросил Хрущёв, по-прежнему глядя в окно. – Он знает об истинных целях Маленкова?
– Серов знает ровно столько, сколько ему позволено знать, – ответил Ордин. – Он считает, что курирует стандартную операцию по сбору компромата. Не более того.