Не говори Пустоте Да

Странное ощущение охватило Алевтину, когда вертолёт делал последний круг над городом. Наследнице показалось, что не она рассматривает Стрептопенинск, а город изучает гостью – внимательно, оценивающе, с каким-то древним любопытством. Каждое окно казалось глазом, каждая крыша – нахмуренной бровью, каждая улица – морщиной на лице существа, притворявшегося населённым пунктом.

"Глупости," – подумала Каглицкая, отгоняя наваждение. Всему виной странное предупреждение Георгия, слова о длинной памяти мёртвых и традициях, существующих не просто так. Алевтина не верила в мистику, только в деньги и власть – единственные реальные силы в мире.

Вертолёт снизился над небольшой площадкой на окраине города, недалеко от пивоваренного завода. Внизу ждала машина – черный BMW с тонированными стёклами, удивительно новый и чистый для здешних мест.

– Прибыли, – сказал пилот, заглушая двигатель. – Добро пожаловать в Стрептопенинск, Алевтина Брониславовна.

В голосе авиатора почудилась насмешка, но лицо оставалось совершенно бесстрастным.

Выйдя из вертолёта, Алевтина глубоко вдохнула воздух родного города. Воздух оказался именно таким, каким помнила – смесь запахов: дым от печей, сладковатый аромат солода с пивоваренного завода и влажная, пробуждающаяся весенняя земля. Запах детства, которое столичная дама так старательно вычеркивала из памяти.

Наследницу охватило острое отвращение – к этому городу, к убогим домишкам, к провинциальности и затхлости, к грязным улицам и серому небу. К людям, которые здесь жили, – мелким, завистливым, неспособным вырваться из болота. К самой себе – той, которая когда-то была одной из них.

Алевтина выпрямила спину, расправила плечи и надела тёмные очки, словно возводя дополнительный барьер между собой и Стрептопенинском. Бизнес-леди приехала за наследством, не более того. Получит своё и уедет, оставив город там, где ему место, – в забытом прошлом.

– Алевтина Брониславовна, – подошёл водитель BMW, низко поклонившись. – Позвольте проводить вас. Вас ждут в родном доме.

Женщина вздрогнула, но кивнула, направляясь к машине. Пилот возился с чемоданами, не поднимая глаз. Солнце прорвалось сквозь облака, и золотые купола церкви вспыхнули так ярко, что наследница прищурилась. В этом блеске на мгновение проступило лицо – старое, изрезанное морщинами, с глазами холодными, как лёд на Стрептице в феврале.

Алевтина моргнула. Наваждение растаяло в воздухе. Дама села в автомобиль, с силой захлопнув дверь. Отвернулась от окна, но всё равно чувствовала, как тянет к деревянному дому с резными наличниками, где мать, наверное, всё так же печёт черничные пироги по субботам.

Машина тронулась, шурша по гравию. Впереди – не особняк на холме, а встреча с тем, от чего Алевтина бежала все эти годы.

Чёрный автомобиль остановился у деревянного двухэтажного дома с резными наличниками – точно такими же, какие наследница помнила с детства. Ничего не изменилось за пятнадцать лет. Дом стоял такой же, как раньше. Мать по-прежнему готовила яблоки в сиропе каждую осень. Алевтина толкнула калитку, и та скрипнула точно так же, как в день отъезда. Этот звук напомнил, что прошлое, от которого столичная дама бежала, теперь снова стало настоящим.

Визитёрша остановилась на мгновение, окидывая взглядом старое здание. Мезонин с двумя узкими окнами смотрел с молчаливым укором. Деревянная резьба на фронтоне – изящная работа прадеда, немецкого переселенца, принесшего традиции старой страны – потемнела от времени, но сохранила чёткость линий. На крыльце половицы остались те же, с тем же сколом на второй ступеньке, о который Алевтина вечно спотыкалась в детстве.

За спиной захлопнулась дверца автомобиля. Водитель поставил чемодан на землю и, не говоря ни слова, сел обратно за руль. Машина тихо тронулась с места, оставляя наследницу наедине с домом, который так старательно вычеркивала из памяти все эти годы.

Дверь открылась прежде, чем гостья успела постучать. На пороге стояла мать – Надежда Густавовна, постаревшая, но держащаяся всё так же прямо, с той же строгой линией рта и пронзительным взглядом голубых глаз, которые унаследовала младшая дочь Варя.

– Аля, – произнесла женщина, и в этом единственном слове смешались радость, упрёк и непроизнесённые вопросы семи лет разлуки.

Алевтина шагнула вперёд, чувствуя, как дрогнуло что-то внутри – незапланированная эмоция, не вписывавшаяся в тщательно выстроенную защиту. Наследница протянула руку для формального рукопожатия, но мать сделала шаг навстречу и обняла – сухими, лёгкими руками, похожими теперь на птичьи крылья.

– Здравствуй, мама, – ответила гостья, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Я приехала.

Дочь не ответила на объятие, только слегка коснулась плеч матери, чувствуя под пальцами кости, ставшие острее и хрупче с годами. Надежда Густавовна как будто усохла, сконцентрировалась, став меньше ростом, но сохранив идеальную осанку и достоинство, которым славилась в городе.

– Входи, – сказала мать, отступая в сторону. – Отец ждёт.

Алевтина переступила порог родного дома и сразу оказалась окутана запахами детства – свежеиспечённого хлеба, сушёных трав под потолком в кухне, и едва уловимым ароматом яблок, который, казалось, въелся в стены за десятилетия. Эти запахи вызвали воспоминания более отчётливые, чем любые фотографии: вот девочка сидит за столом, болтая ногами, не достающими до пола, и наблюдает, как мать месит тесто для воскресных булочек; вот сёстры нанизывают на нитки яблочные кольца для сушки на зиму; вот отец приходит с работы, от него пахнет солодом и машинным маслом…

– Разувайся, – голос матери вывел из оцепенения. – Тапочки твои старые где-то в шкафу, но я приготовила новые.

Алевтина послушно сняла туфли и надела предложенные тапочки – простые, светло-бежевые, похожие на гостиничные. Мать всегда отличалась практичностью. Даже дорогие вещи, которые изредка присылала дочь, использовала не сразу, а "когда придёт время" или "для особого случая".

В гостиной, которая одновременно служила столовой, отец поднялся навстречу. Бронислав Карлович изменился сильнее матери – седые волосы поредели, лицо покрылось глубокими морщинами, словно его вырезал из дерева неумелый мастер. Но спина оставалась прямой, а в голубых глазах – тех же, что у младшей сестры – сохранялась ясность мысли и внимательность, которую Алевтина помнила с детства.

– Здравствуй, дочка, – сказал отец с лёгким акцентом, который никогда полностью не исчез, несмотря на десятилетия в России. – Хорошо выглядишь. Москва тебе к лицу.

Алевтина кивнула, не зная, что ответить на эту прямоту. Бронислав Карлович всегда был немногословен, предпочитая действия разговорам. Старик редко высказывал мнение, ещё реже – проявлял эмоции. В детстве дочь считала отца холодным, только повзрослев, поняла, что унаследовала эту сдержанность, превратив в инструмент карьеры.

– Садись, – мать указала на стол, накрытый белой скатертью с вышитыми васильками по краям, которую доставали только по праздникам. – Сейчас поставлю чай.

Алевтина опустилась на стул, чувствуя напряжение мышц спины от непривычной жёсткости старой мебели. Гостья огляделась: комната почти не изменилась – те же тяжёлые шторы, сервант с коллекцией фарфоровых статуэток, диван, накрытый пледом ручной работы. Только фотографии на стене прибавились – заметила снимки младшей сестры в университетской мантии, фотографию средней, Лидии, с незнакомым мужчиной. Своих фотографий не увидела, и это не удивило – почти никогда не присылала домой снимки московской жизни.

Мать вернулась с подносом, на котором стояли чашки из старого сервиза и заварочный чайник, укрытый тёплой куклой-грелкой. Движения Надежды Густавовны были всё такими же аккуратными и экономными – ни одного лишнего жеста, ни одного ненужного действия.

– Как добралась? – спросила хозяйка, разливая чай. – Говорят, дорога совсем размыта в этом году. Хорошо, что есть вертолёт.

– Нормально, – ответила Алевтина, принимая чашку. – Полёт был спокойным.

Наследница ожидала продолжения расспросов – о работе, о жизни в Москве, о причинах долгого отсутствия, – но мать только кивнула, словно принимая краткий ответ как должное. И в этом тоже была черта, которую визитёрша унаследовала – умение не задавать вопросов, на которые человек явно не хочет отвечать.

– Рассказывай, – неожиданно произнёс отец, нарушая традицию молчаливых семейных чаепитий. – Как там Москва? Работа? Жизнь?

Алевтина удивлённо взглянула на родителя, не ожидая такого интереса. Обычно именно мать была инициатором разговоров, а Бронислав Карлович лишь изредка вставлял короткие комментарии.

– Всё хорошо, – ответила гостья, автоматически переходя в режим официального отчёта. – Работа ответственная, но интересная. Возглавляю федеральное агентство, в подчинении более двухсот человек. Квартира в центре, недалеко от Кремля.

Дочь говорила короткими, информативными предложениями, словно на совещании, а не в разговоре с родителями, которых не видела семь лет. Но иначе просто не умела – эмоциональность была вытравлена годами работы в структурах власти, где любое проявление чувств считалось слабостью.

– Двести человек, – повторил отец, слегка качнув головой. – Немало. И все тебя слушают? Такую молодую?

В голосе не было иронии, только искреннее любопытство и, может быть, тень гордости, которую Алевтина не ожидала услышать. Всегда считала, что родитель равнодушен к карьерным достижениям, что для него важнее были традиционные женские успехи – семья, дети.

– Слушают, – подтвердила наследница, чуть расслабляясь. – Иногда даже слишком внимательно.

– А личная жизнь? – вмешалась мать, ставя на стол тарелку с печеньем – домашним, с изюмом, которое Алевтина любила в детстве. – Есть кто-то?

Дочь мысленно усмехнулась. Что бы сказала Надежда Густавовна, узнав о министре в два раза старше и молодом карьеристе, делящих постель по расписанию? Вряд ли это соответствовало представлениям матери о достойной личной жизни.

– Пока нет никого серьёзного, – уклончиво ответила столичная дама. – Работа занимает всё время.

Мать поджала губы – этот жест Алевтина помнила с детства. Жест означал несогласие, которое Надежда Густавовна не считала нужным выражать словами.

– Ты, наверное, устала с дороги, – сказала старшая женщина вместо комментария. – Я приготовила твою старую комнату. Всё постирано, проветрено.

– Спасибо, но сначала хотела бы услышать подробнее о… ситуации, – Алевтина поставила чашку на стол. – Лидия объяснила только в общих чертах.

При упоминании предстоящей церемонии воздух в комнате словно сгустился. Мать опустила глаза, отец неожиданно начал крутить в руках чашку, пальцы – всё ещё сильные, но с выступающими венами и старческими пятнами – двигались беспокойно, будто жили своей жизнью.

– Антон Густавович всегда был… особенным, – наконец произнёс Бронислав Карлович, подбирая слова. – Семья Длиннопёровых вообще отличалась от других. Даже в советское время, когда все старались быть как все, родственники держались особняком. Своих традиций придерживались.

Алевтина заметила, как при упоминании имени покойного мать еле заметно вздрогнула и сделала странный жест – не совсем крестное знамение, но что-то похожее, будто отгоняющее угрозу.

– Каких традиций? – спросила наследница, подаваясь вперёд. – Лидия упоминала о посмертной свадьбе, но это звучит как средневековый обычай, не больше.

Отец посмотрел долгим взглядом, в котором читалось что-то похожее на сожаление.

– Я работал с его отцом, – сказал старик тихо. – На заводе, ещё в семидесятые. Был главным инженером производственной линии. Многое видел. Были вещи… которые не мог объяснить. Двери, открывающиеся сами собой. Тени без людей. Голоса в пустых комнатах.

Пальцы отца продолжали бессознательно крутить ручку чашки, создавая тихий, ритмичный звук – фарфор тёрся о дерево стола, словно отбивая такт невидимому оркестру.

– В цехах часто случались странности, – продолжил отец, глядя мимо дочери. – Машины запускались сами собой, хотя электричество было отключено. Рабочие жаловались на холодные участки – места, где температура вдруг падала без причины, даже в жару. И запахи… иногда пахло чем-то странным, не спиртом, не солодом, а чем-то… сладковатым. Как разложение, но не совсем. Более… пряным.

Алевтина слушала с нарастающим раздражением. Не ожидала от отца – практичного, рационального человека – таких разговоров о паранормальных явлениях. Это противоречило всему, что знала о нём.

– Пап, это же просто совпадения, – сказала гостья, стараясь, чтобы голос звучал мягко. – Технические сбои, проблемы с вентиляцией, игра света…

– Я инженер, Аля, – ответил Бронислав Карлович, впервые за весь разговор повысив голос. – Я знаю разницу между техническим сбоем и тем, чему нет объяснения. То, что происходило на заводе, особенно в старых подвалах, не укладывалось ни в какие научные рамки.

Старик помолчал, затем продолжил уже спокойнее:

– Однажды спустился в подвал один – нужно было проверить состояние труб. И там, в дальнем углу, увидел… что-то. Не могу описать точно. Форма, похожая на человеческую, но двигалась странно, не как человек. И глаза… большие, совсем не человеческие. Бросился бежать, а оно… оно засмеялось. Не как человек смеётся, а словно стекло бьётся.

Алевтина почувствовала, как по спине пробежал холодок – не от рассказа, который считала плодом воображения или искажённых воспоминаний, а от того, с какой убеждённостью говорил отец. Бронислав Карлович никогда не был склонен к преувеличениям или фантазиям. Если говорил, что видел нечто странное, значит, действительно так считал.

– На следующий день пошёл к Длиннопёрову-старшему, – продолжил родитель. – Хотел рассказать о случившемся, потребовать проверки подвалов на предмет утечки газа или чего-то подобного. Но директор… только улыбнулся и сказал: "Бронислав Карлович, не все двери в этом мире ведут туда, куда мы думаем. И не все, кто приходит через эти двери, хотят, чтобы их видели".

Чашка в руках отца замерла, глаза были устремлены куда-то в прошлое, к воспоминанию, которое, судя по лицу, всё ещё вызывало дрожь.

– Через неделю уволился, – закончил старик. – Нашёл работу на другом производстве, с меньшей зарплатой, но там хотя бы не было… того, что видел в подвалах "Стрептопенинского".

В комнате повисла тяжёлая тишина. Алевтина смотрела на отца, пытаясь осмыслить услышанное. Наследница не верила в привидений, духов или иных сверхъестественных существ. Всему на свете было рациональное объяснение, и увиденное Брониславом Карловичем, наверняка было результатом усталости, плохого освещения или, возможно, каких-то токсичных испарений в старых подвалах завода.

– Хватит об этом, – резко сказала мать, вставая из-за стола. – Я приготовлю ужин. Аля, ты, наверное, хочешь отдохнуть с дороги? Твои вещи уже в комнате.

Надежда Густавовна начала собирать чашки с таким видом, будто разговор о Длиннопёровых был не просто неприятным, а опасным. Движения стали более резкими, в глазах появилось беспокойство, которого не было раньше.

– Да, пожалуй, – согласилась Алевтина, вставая. – Спасибо за чай.

Дочь направилась к лестнице, ведущей на второй этаж, но остановилась, услышав тихий голос отца:

– Аля, будь осторожна. Не всё наследство измеряется деньгами.

Гостья обернулась, но Бронислав Карлович уже отвернулся, глядя в окно, где весеннее солнце пробивалось сквозь облака, создавая на деревянном полу узоры света и тени. Почему-то именно эти узоры – обычная игра солнечных лучей – вдруг показались Алевтине зловещими, словно шифр, значение которого пока не могла разгадать.

– Я всегда осторожна, папа, – ответила наследница и поднялась наверх, чувствуя, как с каждой ступенькой возвращается в детство, от которого так старательно убегала все эти годы.

Семейный ужин в доме Каглицких накрывали почти торжественно – Надежда Густавовна достала парадную скатерть с вышитыми васильками, расставила старинный фарфор и разложила начищенные серебряные приборы с инициалами прадеда. Алевтина, спустившись вниз после получаса, проведённого в одиночестве в старой комнате, отметила эту повышенную церемонность с долей иронии. Родители явно старались продемонстрировать, что визит – событие исключительное, почти праздничное, достойное всего того, что хранилось в шкафах и комодах "для особого случая".

Гостиная преобразилась: тусклая лампа под абажуром, обычно единственный источник света в комнате, теперь соседствовала с двумя высокими канделябрами, в которых горели настоящие свечи. Откуда-то появились цветы – ранние тюльпаны в старой вазе из толстого зелёного стекла, которую Алевтина помнила с детства. Всё это выглядело трогательным и одновременно убогим – провинциальная попытка создать атмосферу, достойную столичной гостьи, привыкшей к совсем другим стандартам.

– Как отдохнула, дочка? – спросил отец, поднимаясь навстречу. Бронислав Карлович переоделся: вместо домашнего свитера теперь красовалась свежая рубашка и старомодный, но тщательно выглаженный жилет.

– Спасибо, хорошо, – ответила Алевтина, скользнув взглядом по комнате. – Где Лидия и Варя? Они придут?

– Уже здесь, – из кухни вышла Лидия с блюдом, от которого поднимался ароматный пар.

Алевтина внимательно посмотрела на среднюю сестру, которую не видела семь лет. Лидия изменилась – стала более собранной, жёсткой. В двадцать три выглядела старше своих лет: тёмные волосы, собранные в тугой пучок, строгое тёмно-синее платье без единого украшения, осанка почти военная. Только глаза выдавали настоящие чувства – внимательные, изучающие, с едва скрытой неприязнью, которую старшая сразу распознала. Средняя сестра рассматривала дорогой костюм, безупречную причёску, изящные серьги с жемчугом и тонкие золотые часы на запястье. Всё это молчаливое изучение заняло несколько секунд, и во взгляде Лидии читалось больше, чем когда-либо сказала бы вслух.

– Здравствуй, Аля, – произнесла женщина, поставив блюдо на стол. – Хорошо выглядишь. Столица явно тебе на пользу.

Сухость тона не оставляла сомнений: за комплиментом скрывалось нечто иное. Алевтина заметила, как сестра скользнула взглядом по дорогому костюму, на секунду сжала губы. Лидия завидовала – не говорила прямо, но выдавала себя мелкими жестами: слишком прямой спиной, чуть приподнятым подбородком, напряжёнными пальцами, сжимавшими край скатерти.

– Спасибо, Лида, – улыбнулась столичная дама одной из своих московских улыбок – профессиональной, отточенной, не затрагивающей глаз. – Ты тоже… хорошо держишься.

Фраза прозвучала двусмысленно, и Алевтина не стала исправлять. Пусть Лидия думает, что хочет. В конце концов, именно средняя осталась в Стрептопенинске, взяв на себя роль примерной дочери, пока старшая строила карьеру в столице. Выбор, за который наследница ни секунды не испытывала чувства вины.

– Аля! – звонкий голос разорвал напряжённую тишину, и в комнату влетела Варя – младшая из сестёр, всего девятнадцати лет, невысокая, с русыми волосами, собранными в небрежный хвост, и огромными голубыми глазами, унаследованными от отца.

В отличие от настороженной Лидии, Варя не скрывала радости. Младшая бросилась к Алевтине и обняла с такой искренней теплотой, что даже привычная холодность старшей сестры дрогнула. Алевтина неловко похлопала девушку по спине, не привыкшая к таким проявлениям чувств. В московском окружении объятия были ритуалом, не более, и почти никогда – выражением подлинных эмоций.

– Посмотрите на неё, – восхищённо произнесла Варя, отстранившись и разглядывая Алевтину с неприкрытым восторгом. – Ты совсем как в журнале! Такая… блестящая!

Это наивное восхищение странным образом тронуло гостью. Варя, в отличие от Лидии, не завидовала – искренне радовалась успеху сестры, не воспринимая достижения как личное оскорбление.

– Преувеличиваешь, – улыбнулась Алевтина, на этот раз чуть теплее. – Как твоя учёба? Мама писала, ты поступила в педагогический?

– Да! – глаза Вари загорелись ещё ярче. – Учусь на дошкольного педагога. Практику прохожу в нашем детском саду. Тебе нужно обязательно посмотреть на мою группу – такие смешные карапузы!

Алевтина кивнула, не испытывая желания смотреть на каких-то провинциальных детей. Внимание привлёк мужчина, вошедший в комнату вслед за Варей – высокий, широкоплечий, со светлыми, коротко стриженными волосами и внимательным взглядом серых глаз. Руки – крупные, с заметными мозолями – выдавали человека физического труда.

– А это Сергей, – с гордостью представила Варя, заметив взгляд старшей. – Сергей Мельников. Мой жених.

Последнее слово младшая произнесла с таким счастьем, что Алевтине стало почти неловко. В девятнадцать лет думать о замужестве, тем более за провинциальным работягой – что может быть бессмысленнее?

– Здравствуйте, Алевтина Брониславовна, – произнёс Сергей, подойдя ближе и протянув руку. Рукопожатие оказалось сильным, но не грубым. – Много о вас слышал.

Было в манере гостя что-то прямое и честное – редкое качество для мужчин, с которыми Алевтина обычно имела дело. Никакой игры, никакого притворства. Сергей говорил то, что думал, и смотрел прямо в глаза, не пытаясь произвести впечатление.

– Здравствуйте, Сергей, – ответила столичная дама, быстро оценив внешность и манеру держаться. – Чем вы занимаетесь?

– Электрик, – просто ответил мужчина. – На заводе "Стрептопенинское" и по частным вызовам. Сейчас работаю над проектом реконструкции электросетей в старой части города.

Алевтина едва заметно поморщилась. Электрик. Конечно. Кем ещё мог быть жених младшей сестры? Образ Сергея моментально наложился в сознании на воспоминания о Виталии – первом парне, с которым встречалась ещё здесь, в Стрептопенинске. Такой же простой, ограниченный местными амбициями, мечтавший о "собственном деле" – ремонтной мастерской или магазинчике. Дальше фантазия не простиралась. Алевтина бросила парня, как только получила приглашение учиться в Москве, и ни разу не пожалела об этом.

"Интересно, они все здесь такие? – подумала наследница, рассматривая крепкие руки Сергея. – С одинаковыми мечтами о маленьком счастье в этом болоте?".

– Прошу всех к столу, – голос матери прервал размышления. – Остынет.

Надежда Густавовна расставляла на столе блюда с домашней едой: мясо по-строгановски, картофельное пюре, салат из свежих овощей, соления из погреба. Алевтина отметила, что мать достала лучшее из запасов – те банки, которые обычно берегли "для гостей". Еда выглядела аппетитно, но после изысканных ресторанов Москвы казалась почти примитивной.

Семья расселась вокруг стола: отец во главе, мать напротив, сёстры по бокам. Сергей устроился рядом с Варей, неловко оправляя свежую рубашку, явно надетую ради особого случая. Алевтина почувствовала, как охватывает странное ощущение – словно актриса, случайно попавшая не на ту сцену. Эти люди, их проблемы, их маленький мирок – всё казалось чужим и бесконечно далёким.

– Ну, за встречу, – произнёс Бронислав Карлович, поднимая стопку с водкой.

Алевтина послушно подняла свою, хотя предпочитала сухое вино. Очередной компромисс с прошлым, от которого так старательно отгораживалась все эти годы.

Разговор за столом не клеился. Родители и сёстры явно не знали, о чём говорить с этой новой, чужой Алевтиной, которая смотрела на их жизнь словно через музейное стекло. Гостья сама не стремилась облегчить ситуацию – отвечала коротко, без подробностей, не задавала вопросов. В конце концов, столичная дама приехала сюда не за семейным воссоединением, а за наследством.

– Расскажите мне больше об Антоне Длиннопёрове, – наконец произнесла наследница, отодвигая тарелку с недоеденным ужином. – Я так мало о нём знаю.

Лидия бросила быстрый взгляд, в котором читалось понимание. Конечно, Алевтину интересовал не сам покойник, а его деньги. Что ж, по крайней мере сёстры друг друга понимали.

– Антон Густавович был… сложным человеком, – начала средняя сестра, выбирая слова. – Властный, привыкший получать то, что хочет. Город фактически принадлежал ему – не только завод, но и всё остальное. Мэром был почти тридцать лет, ещё с советских времён.

– И женщин любил, – неожиданно добавила мать, и в голосе проскользнула неприязнь. – Особенно молодых. Говорили, ни одна симпатичная девушка не могла устроиться на завод без его… одобрения.

Алевтина подняла бровь. Не такая уж редкость – мужчины такого положения часто пользовались властью подобным образом. Ничего нового, в Москве это происходило ежедневно, просто в более изысканной форме.

– Но город при нём процветал, – заметил Сергей, неожиданно включившись в разговор. – При всех недостатках, директор заботился о Стрептопенинске. Завод работал, зарплаты платили вовремя, социальные программы поддерживал.

– Да, – кивнула Варя. – Благодетель отремонтировал наш детский сад полностью, новые игрушки купил, площадку построил.

– Это всё фасад, – тихо произнёс отец, глядя в свою тарелку. – За красивой оболочкой скрывалось нечто… иное.