Не говори Пустоте Да

Пилот добавил звук, словно проверяя, найдётся ли у неё слабое место. Алевтина отложила планшет и глянула в иллюминатор: под серым небом раскинулась дикая долина, по которой мёл снег, а гул винтов сплетался с песней.

Когда в очередной раз зазвучало «аха-ха-а-ха-ха», наследница невольно усмехнулась: даже здесь ей удавалось держать лицо.

Машина начала снижаться, и Алевтина впервые увидела Стрептопенинск с высоты. Город выглядел точно таким, каким она его помнила, словно застыл во времени: те же серые крыши домов, покосившиеся амбары вдоль главной улицы, та же церковь с потемневшими от времени куполами на фоне неба. Тусклые фонари горели даже днём, создавая иллюзию вечных сумерек.

— Вот он, — сказал пилот, делая круг над городом. — Справа от нас — пивоваренный завод «Стрептопенинское». Самое крупное предприятие в регионе.

Алевтина взглянула на комплекс зданий, обнесённых высоким забором. Даже с высоты было видно, что это не провинциальная пивоварня, а серьёзное производство с современным оборудованием и собственной инфраструктурой. В голове начали складываться цифры — объёмы производства, потенциальная прибыль, возможности расширения.

— А вот особняк Длиннопёрова, — продолжил пилот, указывая на холм, возвышающийся над восточной окраиной города. — Оттуда открывается вид на весь Стрептопенинск.

Дом на вершине холма впечатлял даже с высоты — пятиэтажный особняк в стиле старинной усадьбы, с башенками по углам и террасами вокруг здания. Парк с аккуратно подстриженными деревьями и дорожками между клумбами окружал строение. Всё это выглядело чужеродным на фоне скромных построек города, как дорогая брошь на дешёвом платье.

— Ваш родительский дом тоже видно отсюда, — добавил пилот, снижаясь ещё больше и указывая на старую часть города. — Вон там, у самой реки.

Деревянный двухэтажный дом с мезонином в немецком стиле стоял на окраине, где город граничил с тайгой. Алевтина узнала его мгновенно — резные наличники на окнах, крыльцо с навесом, яблони в саду. Сердце сжалось от неожиданной боли, которую она тут же подавила, заменив холодной констатацией: там живут мать и сестры, которых не видела много лет.

— Мне всё равно, — сказала она вслух, хотя никто её не спрашивал.

Пилот промолчал, продолжая снижение.

Странное ощущение охватило Алевтину, когда вертолёт делал последний круг над городом. Ей показалось, что не она рассматривает Стрептопенинск, а город изучает гостью — внимательно, оценивающе, с каким-то древним любопытством. Каждое окно казалось глазом, каждая крыша — нахмуренной бровью, каждая улица — морщиной на лице существа, притворявшегося населённым пунктом.

«Глупости», — подумала Каглицкая, отгоняя наваждение. Всему виной странное предупреждение Георгия, слова о длинной памяти мёртвых и традициях, существующих не просто так. Алевтина не верила в мистику, только в деньги и власть — единственные реальные силы в этом мире.

Вертолёт снизился над небольшой площадкой на окраине города, недалеко от пивоваренного завода. Внизу ждала машина — черный BMW с тонированными стёклами, удивительно новый и чистый для здешних мест.

— Прибыли, — сказал пилот, заглушая двигатель. — Добро пожаловать в Стрептопенинск, Алевтина Брониславовна.

В голосе авиатора почудилась насмешка, но лицо оставалось совершенно бесстрастным.

Выйдя из вертолёта, Алевтина глубоко вдохнула воздух родного города. Воздух оказался именно таким, каким она его помнила — смесь запахов дыма от печей, сладковатого аромата солода с пивоваренного завода и влажной, пробуждающейся весенней земли. Запах детства, которое столичная дама так старательно вычеркивала из памяти.

Будущую наследницу охватило острое отвращение к этому городу — к убогим домишкам, к провинциальности и затхлости, к грязным улицам и серому небу. К людям, которые здесь жили, — мелким, завистливым, неспособным вырваться из болота. К самой себе — той, которая когда-то была одной из них.

Алевтина выпрямила спину, расправила плечи и надела тёмные очки, словно возводя дополнительный барьер между собой и Стрептопенинском. Она приехала за наследством, не более того. Получит своё и уедет, оставив город там, где ему место, — в забытом прошлом.

— Алевтина Брониславовна, — подошёл водитель BMW, учтиво поклонившись. — Позвольте проводить вас. Вас ждут в родном доме.

Женщина вздрогнула, но кивнула, направляясь к машине. Пилот возился с чемоданами, не поднимая глаз. Солнце прорвалось сквозь облака, и золотые купола церкви вспыхнули так ярко, что женщина прищурилась. В этом блеске на мгновение проступило лицо — старое, изрезанное морщинами, с глазами холодными, как лёд на Стрептице в феврале.

Алевтина моргнула. Наваждение растаяло в воздухе. Она села в автомобиль, с силой захлопнув дверь. Отвернулась от окна, но всё равно чувствовала, как тянет к деревянному дому с резными наличниками, где мать, наверное, всё так же печёт черничные пироги по субботам.

Машина тронулась, шурша по гравию. Впереди — не особняк на холме, а встреча с тем, от чего Алевтина бежала все эти годы.

Чёрный автомобиль остановился у деревянного двухэтажного дома с резными наличниками — точно такими же, какие Алевтина помнила с детства. Ничего не изменилось за прошедшие семь лет. Дом стоял такой же, как раньше. Мать по-прежнему подкрашивала старые наличники перед Пасхой, и краска по-прежнему выцветала к следующей весне. Алевтина толкнула калитку, и та скрипнула точно так же, как в день её отъезда. Этот звук напомнил, что прошлое, от которого она старательно бежала, теперь снова стало настоящим.

Визитёрша остановилась на мгновение, окидывая взглядом старое здание. Мезонин с двумя узкими окнами смотрел с молчаливым укором. Деревянная резьба на фронтоне — изящная работа прадеда, немецкого переселенца, принёсшего сюда традиции старой родины — потемнела от времени, но сохранила чёткость линий. На крыльце половицы остались те же, с тем же сколом на второй ступеньке, о который Алевтина вечно спотыкалась в детстве.

За спиной захлопнулась дверца автомобиля. Водитель поставил чемодан на землю и, не говоря ни слова, сел обратно за руль. Машина тихо тронулась с места, оставляя будущую наследницу богатств Стрептопенинска наедине с домом, который она так старательно вычеркивала из памяти все эти годы.

Дверь открылась прежде, чем гостья успела постучать. На пороге стояла мать — Надежда Густавовна, постаревшая, но держащаяся всё так же прямо, с той же строгой линией рта и пронзительным взглядом голубых глаз, которые унаследовала младшая дочь Варя.

— Аля, — произнесла женщина, и в этом единственном слове смешались радость, упрёк и непроизнесённые вопросы всех лет разлуки.

Алевтина шагнула вперёд, чувствуя, как дрогнуло что-то внутри — незапланированная эмоция, не вписывающаяся в тщательно выстроенную защиту. Она протянула руку для формального рукопожатия, но мать сделала шаг навстречу и обняла её — сухими, лёгкими руками, похожими теперь на птичьи крылья.

— Здравствуй, мама, — ответила гостья, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я приехала.

Она не ответила на объятие, только слегка коснулась плеч матери, чувствуя под пальцами кости, ставшие острее и хрупче с годами. Надежда Густавовна как будто усохла, сконцентрировалась, став меньше ростом, но сохранив идеальную осанку и достоинство, которые всегда её отличали.

— Входи, — сказала мать, отступая в сторону. — Отец ждёт.

Алевтина переступила порог родного дома и сразу оказалась окутана запахами детства — свежеиспечённого хлеба, сушёных трав под потолком в кухне и едва уловимым ароматом яблок, который, казалось, въелся в стены за десятилетия. Эти запахи вызвали воспоминания более отчётливые, чем любые фотографии… Вот она, совсем ещё девочка, сидит за столом, болтая ногами, не достающими до пола, и наблюдает, как мать месит тесто для воскресных булочек. Вот сёстры нанизывают на нитки яблочные кольца для сушки на зиму. Вот отец приходит с работы, от него пахнет солодом и машинным маслом...

— Разувайся, — голос матери вывел её из оцепенения. — Тапочки твои старые где-то в шкафу, но я приготовила новые.

Алевтина послушно сняла туфли и надела предложенные тапочки — простые, светло-бежевые, похожие на гостиничные. Мать всегда отличалась практичностью. Даже дорогие вещи, которые изредка присылала дочь, использовала не сразу, а откладывала — «когда придёт время» или «для особого случая».

В гостиной, которая одновременно служила столовой, отец поднялся навстречу. Бронислав Карлович изменился сильнее матери — седые волосы поредели, лицо покрылось глубокими морщинами, словно его вырезал из дерева неумелый мастер. Но спина оставалась прямой, а в голубых глазах — таких же, как у младшей сестры — сохранялась ясность мысли и внимательность, которую Алевтина помнила с детства.

— Здравствуй, дочка, — сказал отец с лёгким акцентом, который никогда полностью не исчезал, несмотря на то, что родился он в России. — Хорошо выглядишь. Москва тебе к лицу.

Алевтина кивнула, не зная, что ответить на эту прямоту. Бронислав Карлович всегда был немногословен, предпочитая действия разговорам. Старик редко высказывал мнение, ещё реже проявлял эмоции. В детстве дочь считала отца холодным, и только повзрослев, поняла, что унаследовала эту сдержанность, превратив её в инструмент построения карьеры.

— Садись, — мать указала на стул у стола, накрытого белой скатертью с вышитыми васильками по краям, которую доставали только по праздникам. — Сейчас поставлю чай.

Алевтина опустилась на стул, чувствуя напряжение мышц спины от непривычной жёсткости старой мебели. Гостья огляделась: комната почти не изменилась — те же тяжёлые шторы, сервант с коллекцией фарфоровых статуэток, диван, накрытый пледом ручной работы. Только фотографий на стене прибавилось — она заметила снимки младшей сестры в университетской мантии, фотографию средней, Лидии, с незнакомым мужчиной. Своих фотографий не увидела, и это не удивило — она почти никогда не присылала домой снимки московской жизни.

Мать вернулась с подносом, на котором стояли чашки из старого сервиза и заварочный чайник, укрытый тёплой куклой-грелкой. Движения Надежды Густавовны были всё такими же аккуратными и экономными — ни одного лишнего жеста, ни одного ненужного действия.

— Как добралась? — спросила хозяйка, разливая чай. — Говорят, дорога совсем размыта в этом году. Хорошо, что есть вертолёт.

— Нормально, — ответила Алевтина, принимая чашку. — Полёт был спокойным.

Она ожидала продолжения расспросов — о работе, о жизни в Москве, о причинах долгого отсутствия, но мать только кивнула, словно принимая краткий ответ как должное. И в этом тоже была черта, которую Алевтина унаследовала — умение не задавать вопросов, на которые человек явно не хочет отвечать.

— Рассказывай, — неожиданно произнёс отец, нарушая традицию молчаливых семейных чаепитий. — Как там Москва? Работа? Как вообще жизнь?

Алевтина удивлённо взглянула на родителя, не ожидая такого интереса. Обычно именно мать была инициатором разговоров, а Бронислав Карлович лишь изредка вставлял короткие комментарии.

— Всё хорошо, — ответила гостья, автоматически переходя в режим официального отчёта. — Работа ответственная, но интересная. Возглавляю федеральное агентство, в подчинении более двухсот человек. Квартира в центре, недалеко от Кремля.

Дочь говорила короткими, информативными предложениями, словно на совещании, а не в разговоре с родителями, которых не видела семь лет. Но иначе она уже просто не умела — эмоциональность была вытравлена годами работы в структурах власти, где любое проявление чувств считалось слабостью.

— Двести человек, — повторил отец, слегка качнув головой. — Немало. И все тебя слушают? Такую молодую?

В голосе не было иронии, только искреннее любопытство и, может быть, тень гордости, которую Алевтина не ожидала услышать. Всегда считала, что родитель равнодушен к карьерным достижениям, что для него важнее были традиционные женские успехи — семья, дети.

— Слушают, — подтвердила она, чуть расслабляясь. — Иногда даже слишком внимательно.

— А личная жизнь? — вмешалась мать, ставя на стол тарелку с печеньем — домашним, с изюмом, которое Алевтина любила в детстве. — Есть кто-то?

Дочь мысленно усмехнулась. Что бы сказала Надежда Густавовна, узнав о министре, в два раза старше её, и молодом карьеристе, делящих с ней постель по расписанию? Вряд ли это соответствовало представлениям матери о достойной личной жизни.

— Пока нет никого серьёзного, — уклончиво ответила столичная дама. — Работа занимает всё время.

Мать поджала губы — это её выражение Алевтина помнила с детства. Жест означал несогласие, которое Надежда Густавовна не считала нужным выражать словами.

— Ты, наверное, устала с дороги, — сказала старая женщина вместо комментария. — Я приготовила твою старую комнату. Всё постирано, проветрено.

— Спасибо, но сначала я хотела бы услышать подробнее о... ситуации, — Алевтина поставила чашку на стол. — Лидия объяснила только в общих чертах.

При упоминании о предстоящей церемонии воздух в комнате словно сгустился. Мать опустила глаза, отец неожиданно начал крутить в руках чашку, пальцы — всё ещё сильные, но с выступающими суставами и старческими пятнами — двигались беспокойно, будто жили своей жизнью.

— Антон Густавович всегда был... особенным, — наконец произнёс Бронислав Карлович, подбирая слова. — Семья Длиннопёровых вообще отличалась от других. Даже в советское время, когда все старались быть как все, родственники держались особняком. Своих традиций придерживались.

Алевтина заметила, как при упоминании имени покойного мать еле заметно вздрогнула и сделала странный жест — не совсем крестное знамение, но что-то похожее, будто отгоняющее угрозу.

— Каких традиций? — спросила Алевтина, подаваясь вперёд. — Лидия упоминала о посмертной свадьбе, но это звучит как средневековый обычай, не больше.

Отец посмотрел на неё долгим взглядом, в котором читалось что-то похожее на сожаление.

— Я работал с его отцом, — сказал старик тихо. — На заводе, ещё в семидесятые. Был главным инженером производственной линии. Многое видел. Были вещи... которые невозможно объяснить. Двери, открывающиеся сами собой. Тени без людей. Голоса в пустых комнатах.

Пальцы отца продолжали бессознательно крутить чашку, создавая тихий, ритмичный звук — фарфор тёрся о дерево стола, словно отбивая такт невидимому оркестру.

— В цехах часто случались странности, — продолжил отец, глядя мимо дочери. — Машины запускались сами собой, хотя электричество было отключено. Рабочие жаловались на холодные участки — места, где температура вдруг падала без причины, даже в жару. И запахи... иногда пахло чем-то странным, не спиртом, не солодом, а чем-то... сладковатым. Как разложение, но не совсем. Более... пряным.

Алевтина слушала с нарастающим раздражением. Не ожидала от отца — практичного, рационального человека — таких разговоров о паранормальных явлениях. Это противоречило всему, что она знала о нём.

— Пап, это же просто совпадения, — сказала дочь, стараясь, чтобы голос звучал мягко. — Технические сбои, проблемы с вентиляцией, игра света...

— Я инженер, Аля, — ответил Бронислав Карлович, впервые за весь разговор повысив голос. — Я знаю разницу между техническим сбоем и тем, чему нет объяснения. То, что происходило на заводе, особенно в старых подвалах, не укладывалось ни в какие научные рамки.

Старик помолчал, затем продолжил уже спокойнее:

— Однажды я спустился в подвал один — нужно было проверить состояние труб. И там, в дальнем углу, увидел... что-то. Не могу описать точно. Форма, похожая на человеческую, но двигалась странно, не как человек. И глаза... большие, совсем не человеческие. Я бросился бежать, а оно... оно засмеялось. Не как человек смеётся, а словно стекло бьётся.

Алевтина почувствовала, как по спине пробежал холодок — не от рассказа, который она считала плодом воображения или искажённых воспоминаний отца, а от того, с какой убеждённостью он говорил. Бронислав Карлович никогда не был склонен к преувеличениям или фантазиям. Если говорил, что видел нечто странное, значит, действительно так считал.

— На следующий день пошёл я к Длиннопёрову-старшему, — продолжил родитель. — Хотел рассказать о случившемся, потребовать проверки подвалов на предмет утечки газа или чего-то подобного. Но директор... только улыбнулся и сказал: «Бронислав Карлович, не все двери в этом мире ведут туда, куда мы думаем. И не все, кто приходит через эти двери, хотят, чтобы их видели».

Чашка в руках отца замерла, глаза были устремлены куда-то в прошлое, к воспоминанию, которое, судя по лицу, всё ещё вызывало дрожь.

— Через неделю я и уволился, — закончил старик. — Нашёл работу на другом производстве, с меньшей зарплатой, но там хотя бы не было... того, что видел в подвалах «Стрептопенинского».

В комнате повисла тяжёлая тишина. Алевтина смотрела на отца, пытаясь осмыслить услышанное. Она не верила в привидения, духов или иные сверхъестественные существа. Всему на свете было рациональное объяснение, и увиденное Брониславом Карловичем, наверняка было результатом усталости, плохого освещения или, возможно, каких-то токсичных испарений в старых подвалах завода.

— Хватит об этом, — резко сказала мать, вставая из-за стола. — Я приготовлю ужин. Аля, ты, наверное, хочешь отдохнуть с дороги? Твои вещи уже в комнате.

Надежда Густавовна начала собирать чашки с таким видом, будто разговор о Длиннопёровых был не просто неприятным, а опасным. Движения её стали более резкими, в глазах появилось беспокойство, которого не было раньше.

— Да, пожалуй, — согласилась Алевтина, вставая. — Спасибо за чай.

Дочь направилась к лестнице, ведущей на второй этаж, но остановилась, услышав тихий голос отца:

— Аля, будь осторожна. Не всё наследство измеряется деньгами.

Гостья обернулась, но Бронислав Карлович уже отвернулся, глядя в окно, где весеннее солнце пробивалось сквозь облака, создавая на деревянном полу узоры света и тени. Почему-то именно эти узоры — обычная игра солнечных лучей — вдруг показались Алевтине зловещими, словно шифр, значение которого она пока не могла разгадать.

— Я всегда осторожна, папа, — ответила наследница и пошла наверх, чувствуя, как с каждой ступенькой возвращается в детство, от которого так старательно убегала все эти годы.

Семейный ужин в доме Каглицких накрывали почти торжественно — Надежда Густавовна достала парадную скатерть с вышитыми васильками, расставила старинный фарфор и разложила начищенные серебряные приборы с инициалами прадеда. Алевтина, спустившись вниз после получаса, проведённого в одиночестве в своей старой комнате, отметила эту повышенную церемонность с долей иронии. Родители явно старались продемонстрировать, что её визит — событие исключительное, почти праздничное, достойное всего того, что хранилось в шкафах и комодах «для особого случая».

Гостиная преобразилась: тусклая лампа под абажуром, обычно единственный источник света в комнате, теперь соседствовала с двумя высокими канделябрами, в которых горели настоящие свечи. Откуда-то появились цветы — ранние тюльпаны в старой вазе из толстого зелёного стекла, которую Алевтина помнила с детства. Всё это выглядело трогательным и одновременно убогим — провинциальная попытка создать атмосферу, достойную столичной гостьи, привыкшей к совсем другим стандартам.

— Как отдохнула, дочка? — спросил отец, поднимаясь навстречу. Бронислав Карлович переоделся: вместо домашнего свитера на нём теперь красовалась свежая рубашка и старомодный, но тщательно выглаженный жилет.

— Спасибо, хорошо, — ответила Алевтина, скользнув взглядом по комнате. — Где Лида и Варя? Они придут?

— Уже здесь, — из кухни вышла Лидия с блюдом, от которого поднимался ароматный пар.

Алевтина внимательно посмотрела на среднюю сестру, которую не видела столько лет. Лидия изменилась — стала более собранной, жёсткой. В двадцать три выглядела старше своих лет: тёмные волосы, собранные в тугой пучок, строгое тёмно-синее платье без единого украшения, осанка почти военная. Только глаза выдавали настоящие чувства — внимательные, изучающие, с едва скрытой неприязнью, которую старшая сразу распознала. Средняя сестра рассматривала дорогой костюм Алевтины, безупречную причёску, изящные серьги с жемчугом и тонкие золотые часы на запястье. Всё это молчаливое изучение заняло несколько секунд, и во взгляде Лидии читалось больше, чем когда-либо она сказала бы вслух.

— Здравствуй, Аля, — произнесла женщина, поставив блюдо на стол. — Хорошо выглядишь. Столица явно тебе на пользу.

Сухость тона не оставляла сомнений: за комплиментом скрывалось нечто иное. Алевтина заметила, как сестра, скользнув взглядом по дорогому костюму, на секунду сжала губы. Лидия завидовала — не говорила прямо, но выдавала себя мелкими жестами: слишком прямой спиной, чуть приподнятым подбородком, напряжёнными пальцами, сжимавшими край скатерти.

— Спасибо, Лида, — улыбнулась столичная гостья одной из своих московских улыбок — профессиональной, отточенной, не затрагивающей глаз. — Ты тоже... хорошо держишься.

Фраза прозвучала двусмысленно, и Алевтина не стала поправляться. Пусть Лидия думает что хочет. В конце концов, именно она, средняя сестра, осталась в Стрептопенинске, взяв на себя роль примерной дочери, пока старшая строила карьеру в столице. Выбор, за который Алевтина ни секунды не испытывала чувства вины.

— Аля! — звонкий голос разорвал напряжённую тишину, и в комнату влетела Варя — младшая из сестёр, всего девятнадцати лет, невысокая, с русыми волосами, собранными в небрежный хвост, и огромными голубыми глазами, унаследованными от отца.

В отличие от настороженной Лидии, Варя не скрывала радости. Она бросилась к Алевтине и обняла с такой искренней теплотой, что даже привычная холодность старшей сестры дрогнула. Алевтина неловко похлопала девушку по спине, не привыкшая к таким проявлениям чувств. В её московском окружении объятия были ритуалом, не более, и почти никогда — выражением подлинных эмоций.

— Посмотрите на неё, — восхищённо произнесла Варя, отстранившись и разглядывая Алевтину с неприкрытым восторгом. — Ты совсем как в журнале! Такая... блестящая!

Это наивное восхищение странным образом тронуло гостью. Варя, в отличие от Лидии, не завидовала — искренне радовалась успеху сестры, не воспринимая её достижения как личное оскорбление.

— Преувеличиваешь, — улыбнулась Алевтина, на этот раз чуть теплее. — Как твоя учёба? Мама писала, ты поступила в педагогический?

— Да! — глаза у Вари загорелись ещё ярче. — Учусь на дошкольного педагога. Практику прохожу в нашем детском саду. Тебе нужно обязательно посмотреть на мою группу — такие смешные карапузы!

Алевтина кивнула, не испытывая желания смотреть на каких-то провинциальных детей. Её внимание привлёк мужчина, вошедший в комнату вслед за Варей — высокий, широкоплечий, со светлыми, коротко стриженными волосами и внимательным взглядом серых глаз. Руки — крупные, с заметными мозолями — выдавали человека физического труда.

— А это Сергей, — с гордостью представила Варя, заметив взгляд старшей сестры. — Сергей Мельников. Мой жених.

Последнее слово младшая произнесла с таким счастьем, что Алевтине стало почти неловко. В девятнадцать лет думать о замужестве, тем более за провинциальным работягой — что может быть бессмысленнее?

— Здравствуйте, Алевтина Брониславовна, — произнёс Сергей, подойдя ближе и протянув руку. Рукопожатие оказалось сильным, но не грубым. — Много о вас слышал.

Было в манере гостя что-то прямое и честное — редкое качество для мужчин, с которыми Алевтина обычно имела дело. Никакой игры, никакого притворства. Сергей говорил то, что думал, и смотрел прямо в глаза, не пытаясь произвести впечатление.

— Здравствуйте, Сергей, — ответила столичная гостья, быстро оценив внешность и манеру держаться молодого человека. — Чем вы занимаетесь?

— Электрик, — просто ответил мужчина. — На заводе «Стрептопенинское» и по частным вызовам. Сейчас работаю над проектом реконструкции электросетей в старой части города.

Алевтина едва заметно поморщилась. Электрик. Конечно. Кем ещё мог быть жених младшей сестры? Образ Сергея моментально наложился в сознании на воспоминания о Виталии — первом парне, с которым она встречалась ещё школьницей здесь, в Стрептопенинске. Такой же простой, правда, любил музыку, ходил в музыкальную школу, мечтал преподавать детям игру на фортепиано. Дальше фантазия не простиралась. Алевтина бросила парня, как только получила приглашение учиться в Москве, и ни разу не пожалела об этом.

«Интересно, они все здесь такие? — подумала будущая наследница миллионов, рассматривая крепкие руки Сергея. — С одинаковыми мечтами о маленьком счастье в этом болоте?»

— Прошу всех к столу, — голос матери прервал размышления. — Горячее остынет.

Надежда Густавовна расставила на столе блюда с домашней едой: мясо по-строгановски, картофельное пюре, салат из свежих овощей, соления из погреба. Алевтина отметила, что мать достала лучшее из запасов — те банки, которые обычно берегли «для гостей». Еда выглядела аппетитно, но после изысканных ресторанов Москвы казалась почти примитивной.