Не говори Пустоте Да

— Господин губернатор, — мягко прервал Тучков, — думаю, молодой супруге нужно время, чтобы привыкнуть к новому статусу. Все подробности она узнает... постепенно.

Рымарь кивнул, не выказав недовольства вмешательством.

— Конечно, Михаил Андреевич. Всему своё время, — он снова повернулся к Алевтине. — Увидимся на приёме в особняке. Мы ещё поговорим... поближе.

Рымарь отошёл, а Алевтина осталась рядом с Тучковым, чувствуя головокружение. Губы всё ещё горели от странного поцелуя, в ушах звучали слова губернатора: «Проводник между мирами. Врата…»

— Что происходит? — тихо спросила она Тучкова, убедившись в приватности разговора. — Что всё это значит? И почему... почему он...

Она хотела и не могла произнести вслух то, что беспокоило её сейчас более всего: почему губы мертвеца шевелились?

Душеприказчик покойного посмотрел на неё долгим, изучающим взглядом.

— Всё идёт по плану, Алевтина Брониславовна, — сказал он наконец. — Вы играете роль превосходно. Продолжайте в том же духе, и к концу третьей ночи... — Михаил Андреевич сделал паузу, — получите всё причитающееся. И даже больше.

В этот момент подошла Лидия — бледная, с напряжённым лицом и лихорадочно блестящими глазами.

— Аля, идём, — сказала она, беря сестру под руку. — Отец Никодим не любит ждать.

Алевтина позволила увести себя, ощущая странное оцепенение. Платье вдруг стало ещё тяжелее, словно впитало что-то от этой церемонии, от поцелуя, от момента, когда мёртвые губы ответили на её прикосновение.

Оглянувшись в последний раз, молодая супруга увидела Тучкова рядом с гробом, положившего руку на плечо мертвеца и что-то шептавшего, наклонившись к самому его уху, будто покойник мог услышать.

И в этот миг ей показалось, что губы Антона Длиннопёрова снова дрогнули — не в улыбке, а в гримасе странного, нечеловеческого удовлетворения.

Церковь святого Николая встретила Алевтину гулким сумраком и запахом воска, смешанного с ладаном. Древние каменные своды, потемневшие от времени, нависали над головой, создавая впечатление входа не в храм, а в пещеру, вырубленную в толще земли. Отец Никодим — седой, высохший старик с глазами, утонувшими в морщинах, — провел обряд венчания с торопливостью, словно опасаясь постороннего вмешательства. Всё это время Антон Длиннопёров «сидел» в специальном кресле рядом с невестой, поддерживаемый невидимыми креплениями, создавая иллюзию заинтересованного наблюдения за происходящим. Когда священник завершил обряд и объявил их мужем и женой «до конца времён», Алевтине привиделась тень удовлетворения на лице покойника, словно часть древнего плана успешно осуществилась.

После церемонии процессия автомобилей двинулась к особняку на холме. Новобрачная сидела в первой машине — чёрном лимузине с тонированными стёклами — рядом с Тучковым, молчавшим всю дорогу, смотревшим сквозь стекло с выражением человека, погружённого в сложные расчёты. За ними следовал катафалк — лакированный, с серебряными ручками и венками по бокам — с телом Антона Густавовича. Замыкали процессию автомобили гостей — вереница тёмных седанов, будто эскорт для мертвеца, направляющегося не в могилу, а на свадебный пир.

— Сегодня для вас особенный день, — Михаил Андреевич внезапно заговорил, когда начали подниматься по серпантину к особняку. — День, когда вы станете не просто женой, но хранительницей.

— Хранительницей чего?

Алевтина сохраняла спокойствие, несмотря на жжение кольца и странный металлический привкус во рту после поцелуя с мертвецом.

— Границы, — ответил душеприказчик, и женщина впервые заметила, как глаза собеседника на миг вспыхнули — не отражённым светом, а изнутри, подобно углям, раздуваемым невидимым ветром. — Границы между мирами, которые сегодня становятся тоньше.

Алевтина хотела расспросить детальнее, но машина остановилась у парадного входа. Особняк Длиннопёрова возвышался перед ней — пятиэтажное здание из тёмного камня, с колоннами и широкими ступенями, ведущими к массивным дубовым дверям. В свете заката окна пылали, словно наполненные расплавленной медью, и на мгновение Алевтине показалось, что дом наблюдает — внимательно, оценивающе, словно раздумывая, пропустить ли внутрь.

— Ваше новое владение, — Тучков открыл дверь лимузина и протянул ей руку. — Добро пожаловать домой.

Алевтина ступила на каменные плиты подъездной дорожки, и свадебный наряд стал ещё тяжелее, будто налился свинцом. Каждый шаг к дому требовал усилия, словно она шла не по ровной поверхности, а по крутому склону. Женщина оглянулась на катафалк, откуда уже извлекали гроб — четверо крепких мужчин в чёрных костюмах, напоминающих воронов, бережно подняли лакированный ящик с серебряными ручками, словно выгружали драгоценный груз.

Двери особняка распахнулись, в проёме показался дворецкий — высокий, худой, с лицом такой поразительной бледности, что оно казалось выточенным из слоновой кости. Седые волосы зачёсаны назад с военной аккуратностью, чёрный костюм сидел безупречно, подчёркивая прямую осанку.

— Добрый вечер, мадам Длиннопёрова, — произнёс дворецкий с лёгким английским акцентом, поклонившись ровно настолько, насколько требовал этикет.

— Меня зовут Гарольд. Я служил семье Длиннопёровых более сорока лет и теперь буду служить вам.

— Здравствуйте. Благодарю, — Алевтина невольно выпрямилась, словно перед старшим по званию.

— Гости будут прибывать в течение получаса. Банкет начнётся в восемь. Если желаете освежиться перед приёмом, могу проводить вас в вашу комнату, — продолжил слуга, отступая в сторону.

Новоиспечённая хозяйка вошла в холл и замерла, поражённая масштабом и роскошью помещения. Огромное пространство с мраморным полом и лепниной на потолке освещалось сотнями свечей в массивных канделябрах. Стены украшали зеркала в тяжёлых рамах, между которыми висели портреты — мужчины и женщины разных эпох, но с одинаковым напряжённым взглядом, словно все ждали чего-то, что должно было произойти в очень далёком будущем.

Антикварная мебель — диваны с изогнутыми ножками, столики из тёмного дерева, кресла, обитые выцветшим бархатом — казалась не просто старой, а древней, изготовленной в иную эпоху, по иным законам красоты и гармонии. Всё в интерьере было чуть-чуть не так — пропорции слегка искажены, цвета немного слишком насыщенны, детали чрезмерно проработаны, создавая ощущение смещённой реальности.

Но более всего внимание привлекали портреты Антона Длиннопёрова, развешанные в хронологическом порядке, изображающие покойного хозяина дома от юноши до пожилого мужчины. Странным было то, что на каждом портрете он представал в другом облике — то средневековым рыцарем, то римским патрицием, то восточным шейхом, то русским боярином. Подойдя ближе к одному из портретов, наследница Длиннопёрова с удивлением обнаружила дату — 1873 год.

— Фамильная особенность. Длиннопёровы всегда любили костюмированные портреты. Традиция, начатая прадедом покойного хозяина, — сообщил Гарольд, заметив интерес гостьи.

— Но дата...

— К сожалению, пора готовиться к приёму, — перебил её Тучков, появившись рядом. — Гарольд, проводите госпожу Длиннопёрову в Зелёную гостиную. Там удобнее представить гостям.

— Прошу следовать за мной, мадам.

Дворецкий поклонился и указал на широкую лестницу на второй этаж.

Подъём дался молодой жене с трудом — платье сопротивлялось каждому шагу, корсет впивался в рёбра, подол цеплялся за неровности. Только на верхней площадке она заметила, что некоторые ступени украшены странными символами — спирали, переплетающиеся линии, стилизованные глаза. Те же знаки, что и на свадебном наряде.

Зелёная гостиная оказалась просторным залом с высокими окнами на западную сторону. Стены, обитые тёмно-зелёным шёлком, отражали свет свечей, создавая иллюзию наполненности зеленоватой водой. В центре стоял длинный обеденный стол на сто персон. Фарфор, хрусталь и серебро сияли в мерцающем свете, а во главе стола, на возвышении, было установлено то, что поначалу женщина приняла за трон.

— Место супруга. Антон Густавович всегда любил председательствовать за столом. Сегодня — не исключение, — пояснил Гарольд, проследив за её взглядом.

Вскоре четверо мужчин внесли кресло с Антоном Длиннопёровым и установили на возвышении. Покойник был размещён так, что лицо оказалось вровень с сидящими за столом, а тело поддерживалось невидимыми креплениями. Со стороны казалось, будто хозяин просто сидит во главе стола, наблюдая за собравшимися.

— Ваше место здесь, справа от супруга. Губернатор Рымарь сядет слева.

Дворецкий отодвинул для Алевтины стул, обитый тем же зелёным шёлком, что и стены.

Гости заполнили зал. Людей было много — дамы в вечерних платьях, мужчины в строгих костюмах, все со странным возбуждённым блеском в глазах. Заняв своё место, Алевтина с ужасом осознала, что сидит за одним столом с сотней незнакомцев и мёртвым мужем, который «председательствует» во главе, словно хозяин пира.

Рымарь — единственный здесь, кого Алевтина знала раньше, — занял место слева от Длиннопёрова, небрежно кивнув «хозяину» и повернувшись к новобрачной с широкой улыбкой.

— Какая прекрасная пара. Я всегда говорил, что Антон умеет выбирать лучшее.

Губернатор взял бокал.

Слуги бесшумно скользили между присутствующими, разливая вино и расставляя блюда. Наследница заметила преобладание дичи — жареные перепела, фаршированный кабан, оленина под винным соусом. Всё выглядело аппетитно, но от запаха становилось хуже — тошнота, преследовавшая её с момента поцелуя в ЗАГСе, усилилась.

Когда все бокалы наполнились, губернатор встал и постучал ножом по хрустальному бокалу. Звон разнёсся по залу, заставив гостей замолчать и повернуться на звук.

— Дорогие друзья, — начал Рымарь, обводя взглядом собравшихся. — Сегодня мы празднуем событие исключительной важности. Антон Густавович соединил свою судьбу с прекрасной Алевтиной Брониславовной.

Сделав паузу, он поднял бокал выше.

— За этот союз, доказывающий, что настоящая любовь преодолевает любые преграды. В горе и радости, до самой смерти, а смерть, как видим, делу не помеха!

Последняя фраза вызвала странную реакцию: гости синхронно рассмеялись, но смех был слишком громким, долгим, с нотками неестественного возбуждения. Молодая супруга заметила, что многие не сводили глаз с Антона Длиннопёрова, словно ожидая ответного тоста.

— Горько! — внезапно выкрикнул кто-то, и возглас подхватили все.

— Горько! Горько!

Алевтина в ужасе посмотрела на Тучкова, стоявшего за спиной Антона Густавовича.

— Традиция. Вы знаете, что делать, — произнёс помощник мэра тихо, наклоняясь к ней.

Женщина поднялась, чувствуя дрожь в коленях. Гости продолжали скандировать, голоса сливались в нарастающий гул. Алевтина медленно наклонилась к лицу мертвеца, надеясь обойтись быстрым, формальным касанием.

Но стоило её губам коснуться губ Антона Густавовича, как произошло нечто, заставившее сердце наследницы замереть: губы покойника снова шевельнулись, как в ЗАГСе, и раскрылись в настоящем поцелуе, язык вновь скользнул в её рот, теперь уже увереннее, почти властно. Женщина ощутила, как холодные руки мертвеца поднимаются и обвивают её шею, притягивая ближе.

Попытавшись отпрянуть, она обнаружила неожиданно сильную хватку. Губы мертвеца двигались настойчивее, язык исследовал её рот с неестественной жадностью. Самое ужасное — никто из присутствующих, казалось, не замечал ничего странного. Все продолжали аплодировать и кричать «Горько!», словно наблюдали обычный супружеский поцелуй.

Наконец ей удалось вырваться. Молодая жена, ставшая одновременно вдовой, отступила на шаг, стараясь дышать ровно и скрывать охвативший её ужас. Бросив взгляд на мужа, она с удивлением обнаружила прежнюю позу: руки на подлокотниках кресла, на губах та же полуулыбка, глаза закрыты. Неужели привиделось? Может, она слишком переутомлена и взбудоражена необычностью происходящего? Может, нервы шалят?

Но касание всё ещё ощущалось на губах, а во рту оставался странный вкус — не тления, как ожидалось, а чего-то древнего, сухого, напоминающего запах старых книг и засушенных трав.

Гости, прекратив хлопать и смеяться, вернулись к угощению. Алевтина опустилась на стул, чувствуя слабость в ногах. Окружающие вели себя всё более странно: у многих расширились глаза, зрачки увеличились так, что радужка превратилась в тонкое кольцо. На лицах выступила испарина, движения становились размашистыми, неконтролируемыми, смех звучал громче и неестественнее.

— Они всегда так реагируют. В первый раз это кажется странным, но потом привыкаешь. Часть церемонии, — произнёс Рымарь, наклоняясь.

— Какой церемонии?

Алевтина сохраняла спокойствие в голосе.

Губернатор улыбнулся, но улыбка не коснулась глаз.

— Трансформации, конечно. Ворота открываются раз в поколение, и кто-то должен быть проводником. Сегодня эта честь ваша, Алевтина Брониславовна.

Новобрачная хотела расспросить дальше, но ощутила на себе чей-то взгляд. Повернув голову, увидела своё отражение в одном из зеркал на стенах. Но образ был чужим — словно кто-то надел кожу невесты, не сумев правильно расправить складки и морщины, тёмные круги вокруг глаз, взгляд, полный древнего знания. И глаза... глаза чёрные, без белков и радужки, будто две бездны, смотрящие из глубины времён.

Моргнув, она увидела нормальное отражение. Но ощущение постороннего наблюдения не исчезло. Обведя взглядом зал, Алевтина заметила Тучкова в дальнем углу, неотрывно глядящего на невесту. Их глаза встретились, и помощник Длиннопёрова едва заметно кивнул, словно подтверждая её худшие опасения.

Банкет продолжался. Гости становились шумнее, движения — менее координированными. Все явно опьянели, хотя вина было выпито немного. Молодая женщина заметила, что некоторые двигались синхронно, как в странном танце, только без музыки. Передавали друг другу блюда, наполняли бокалы, произносили тосты — всё с механической точностью, словно актёры, отрабатывающие заученные роли.

Внезапно Зелёную гостиную наполнила музыка — тягучие звуки рояля из дальнего угла мягко перекрыли гул голосов и звон бокалов. Обернувшись, Алевтина замерла, узнав пианиста. Виталий Славкин, первая её любовь, юношеское увлечение, оставленное в Стрептопенинске вместе с прошлым, извлекал меланхоличную мелодию из старого инструмента, не глядя на клавиши, словно рояль был продолжением рук.

Семь лет не стёрли черты молодого человека из памяти женщины, но изменили его облик, добавив резкости и горечи. Мальчик, с которым она целовалась под дождём, превратился в мужчину с усталым взглядом и тонкой сетью морщин у глаз. Волосы, раньше всегда растрёпанные, теперь были аккуратно зачёсаны назад, открывая высокий лоб. Виталий играл, слегка склонив голову, прислушиваясь к музыке, существовавшей только для пианиста. Руки — длинные, чуткие пальцы, которые когда-то она любила, — скользили по клавишам с уверенностью профессионала.

«Что он здесь делает? — промелькнуло у неё в голове. — Неужели работает в доме Длиннопёровых?»

Виталий был талантлив, очень талантлив. В школе играл на всех концертах, мечтал о консерватории, большой сцене. Алевтина помнила, как он говорил о музыке — глаза горели, руки летали в воздухе, изображая дирижёрские жесты. Она тогда верила в Виталия. Оба думали, что вырвутся из Стрептопенинска — девушка со своим умом и целеустремлённостью, юноша — с музыкальным даром. Но вырвалась только Алевтина.

Пока гости увлечённо поглощали изысканные блюда и наполняли бокалы, наследница медленно встала. Никто не заметил — даже Рымарь был занят разговором с пожилым чиновником, а Тучков исчез из виду. Воспользовавшись моментом, Алевтина направилась к роялю, ступая осторожно — платье по-прежнему сопротивлялось движению, словно удерживая её рядом с мёртвым мужем.

Виталий играл лирическую, смутно знакомую мелодию — возможно, Шопена или Листа. Пальцы двигались с лёгкой, почти небрежной элегантностью, глаза закрыты, будто музыкант уплыл на волнах мелодии далеко от окружающего. Молодая женщина остановилась в нескольких шагах от пианиста, ожидая, пока тот заметит посетительницу.

Словно почувствовав взгляд, Виталий открыл глаза и поднял голову. Взгляд скользнул по фигуре наследницы, задержался на свадебном платье и поднялся к глазам. На его лице отразилась вспышка сложных эмоций. Удивление, застарелая боль, узнавание и отторжение — всё промелькнуло в его глазах за долю секунды, прежде чем они снова стали отстранёнными.

— Не ожидал увидеть тебя невестой мертвеца, Аля, — сказал Виталий, продолжая играть, словно руки жили отдельной жизнью. Голос звучал глубже, чем она помнила, с хрипотцой, которой раньше не было.

Алевтина заставила себя улыбнуться — холодной улыбкой, отточенной на деловых встречах в Москве.

— А я не ожидала увидеть тебя на похоронах моей свободы. Играешь всё так же фальшиво, — ответила Алевтина, скользя взглядом по его рукам.

Это была ложь. Виталий никогда не фальшивил — ни раньше, ни сейчас. Но нужно было сказать что-то язвительное, скрыть неожиданную волну чувств при виде этих пальцев на клавишах. Тех самых, что когда-то скользили по её коже с такой же уверенной нежностью.

Виталий не отреагировал на колкость. Продолжал играть, мелодия стала тише, интимнее, словно теперь звучала только для двоих.

— Здесь всё фальшиво, Аля. И ты это знаешь, — тихо произнёс музыкант, не глядя на собеседницу.

В этих словах был упрёк, который она сразу почувствовала. Не за то, что оставила Виталия, а за согласие на этот абсурдный спектакль.

— Что ты здесь делаешь? Работаешь на Длиннопёровых? — сменила Алевтина тему.

— Нет, не на них. На ресторан «Стрептица». Единственное место в городе, где нужен пианист. Антону Густавовичу нравилось, как я играю, и... приглашал иногда. А сегодня Тучков позвал лучших музыкантов. Сказал, день особенный, — ответил парень, и пальцы на миг сбились с ритма, а в голосе проскользнула странная нотка — то ли сарказм, то ли страх.

Алевтина вдруг поняла, что Виталий знает больше, чем говорит. Знает о странностях в этом доме, необычных привычках хозяина, тайнах, спрятанных за внешним благополучием.

— И часто тебя приглашали? — она попыталась понять, насколько близок был музыкант к миру Длиннопёровых.

Виталий наконец взглянул на неё прямо, открыто, без улыбки. В его глазах Алевтина увидела тень прежнего — того мальчика, безнадёжно влюблённого, мечтавшего забрать её, ещё юную, из города, увезти в Москву, в Петербург, куда угодно. Мальчика, говорившего, что всё возможно, если только они будут вместе. Мальчика, оставленного ею ради амбиций, без оглядки назад.

— Достаточно часто, чтобы увидеть вещи, которых видеть не следовало. Аля, уезжай отсюда. Сейчас. Неважно, что они тебе пообещали, какие богатства, какую власть. Ничто не стоит того, во что ты ввязалась, — ответил Виталий тихо, едва различимо сквозь звуки музыки и гул в зале.

Алевтина ощутила поднимающееся глухое раздражение. Всегда одно и то же — провинциалы с их страхами и предрассудками. Виталий явно увяз в местных суевериях не меньше её родителей.

— Я ценю твою заботу, но я знаю, что делаю. И зачем, — в её голосе зазвучал холодный металл.

— Нет, не знаешь, — он покачал головой, и что-то в глазах дрогнуло. Молодой человек отвёл взгляд, пальцы замерли над клавишами.

— Я просто... слышал разговоры. Люди шепчутся. Говорят странное про дом, про обряды, про то, что после свадьбы должно случиться. Но что именно... никто не знает.

Его слова прервал новый крик «Горько!», пронёсшийся по залу. Гости снова стучали ножами по бокалам, требуя поцелуя новобрачных. Обернувшись, молодая женщина увидела Тучкова рядом с креслом Длиннопёрова, глядящего на невесту с нетерпеливой настойчивостью.

— Мне нужно идти. Долг зовёт, — сказала Алевтина пианисту.

— Аля... — в последний момент Виталий схватил её за руку. Прикосновение пальцев — тёплых, живых, пульсирующих, непохожих на холодные руки мертвеца или сухие пальцы Тучкова — обожгло кожу.

— Не позволяй входить в свои сны. Что бы ни случилось, не засыпай рядом.

Выдернув руку, она поспешила к столу, где ждал очередной «поцелуй» с мёртвым мужем.

Виталий смотрел, как Алевтина подходит к креслу с Длиннопёровым. Видел неохотный наклон к бледному лицу покойника. Его пальцы продолжали играть, но мелодия изменилась — стала тревожной, с резкими, диссонирующими аккордами, будто предупреждающей об опасности.

В момент прикосновения губ невесты к губам мертвеца, руки пианиста замерли над клавишами. Он не мог видеть движение языка покойника, не мог заметить шевеление рук, но что-то в выражении лица женщины, в напряжении плеч, в едва заметном отторжении — всё это наполнило его не ревностью, а настоящим, глубинным страхом.

Пальцы рухнули на клавиши, извлекая пронзительный, почти болезненный звук. Несколько гостей обернулись на внезапный диссонанс, но тут же вернулись к механическому веселью. Никто не заметил бледности музыканта, расширенных зрачков, судорожных движений кистей над клавишами и внезапной фальшивой ноты.

Никто, кроме Тучкова, на миг оторвавшего взгляд от Алевтины и встретившегося глазами с Виталием. Во взгляде доверенного лица мэра было спокойное, уверенное знание, вызвавшее приступ тошноты у молодого человека. Михаил Андреевич слегка наклонил голову, словно приветствуя знакомого, и едва заметно улыбнулся.

Торжество, если можно так назвать это пиршество, продолжалось. Гости ели и пили, движения становились менее координированными, голоса — громче. Наследница замечала, как многие периодически поглядывают на огромные часы над камином — старинный механизм с позолоченным маятником и четырьмя циферблатами, где вместо цифр были странные символы, похожие на те, что украшали её платье.

Стрелки неумолимо приближались к десяти. Некоторые гости начали прощаться, кланяясь сначала молодой супруге, затем — трупу Длиннопёрова. Произносили поздравления, но во взглядах оставался странный блеск — будто они находились не вполне здесь, а где-то на границе миров.

Рымарь склонился к новобрачной, его дыхание пахло вином и чем-то сладковатым, древним, напоминающим запах свадебного платья.

— Первая ночь — самая важная. Не сопротивляйтесь увиденному. Просто примите. Он знает, что делает, — прошептал губернатор, и его голос показался Алевтине странно знакомым, словно она слышала его раньше, но не здесь, а в другом времени.

Прежде, чем она успела спросить, что он имеет в виду, Рымарь выпрямился и объявил:

— Дорогие друзья! Время близится к десяти. Позвольте проводить молодожёнов в опочивальню, где они проведут первую брачную ночь!

Гости одобрительно загудели, поднимая бокалы. Алевтина заметила, как Виталий вздрогнул, услышав эти слова, и его пальцы снова сбились с ритма.

Гарольд возник рядом, будто из ниоткуда. Лицо его было бесстрастным, но в глазах мелькнуло сочувствие.

— Мадам, прошу следовать за мной. Господа проводят супруга, — произнёс дворецкий с поклоном.

Четверо мужчин — те же, что вносили тело в зал, — подошли к креслу и подняли его с точностью марионеток. Процессия двинулась к выходу, затем вверх по лестнице, на третий этаж особняка.

Алевтина шла за дворецким, чувствуя тяжесть в ногах с каждой ступенью. Платье сдавливало грудь, мешая дышать. Оглянувшись, увидела носильщиков с креслом. В полумраке лицо Длиннопёрова выглядело ещё более мёртвым, но странно бдительным, словно он следил за всеми сквозь закрытые веки.

Миновав второй этаж, они поднялись на третий, где коридор сузился, потолки снизились. Здесь висели портреты только женщин — из разных эпох, в разных одеждах, но с общим выражением — отрешённым и напряжённым одновременно, будто ожидающим неотвратимого.

Гарольд остановился перед массивной дубовой дверью, украшенной резьбой — узор повторял символы с платья и ступеней.

— Супружеская спальня. Здесь все Длиннопёровы проводят первую брачную ночь, — произнёс дворецкий, открывая.

Комната оказалась просторной, но с низким потолком, создающим ощущение давления. Большую часть пространства занимала огромная кровать под балдахином — старинная, с резными столбиками и покрывалом из тёмно-красного бархата. Вокруг — тяжёлые шкафы и комоды из тёмного дерева, все резные, с ручками в виде фантастических существ. У дальней стены находился камин с тлеющими углями, бросающими красноватые отблески на стены, создавая иллюзию пульсации, словно живое сердце.

Мужчины внесли Длиннопёрова и аккуратно переложили с кресла на кровать, уложив на спину в центре огромного ложа. Руки сложили на груди, поправили одежду, сняли с мертвеца ботинки. Всё это проделали с почтительной осторожностью, словно обращались с очень хрупким, бесценным предметом.

Гарольд дождался, пока они закончат, и жестом отпустил носильщиков. Когда за мужчинами закрылась дверь, повернулся к Алевтине.

— Здесь вы найдёте ночные принадлежности, — сказал дворецкий, указывая на один из тяжёлых комодов. — Ванная комната — за той дверью. Если вам что-то понадобится, дёрните за шнур у изголовья кровати. Доброй ночи, мадам.