Сотри и Помни

Это не была любовь – студент никогда не позволял себе называть так свою одержимость. Скорее восхищение, граничащее с научным интересом. Как изучают редкое природное явление или сложный физический процесс, фиксируя закономерности, составляя графики и таблицы. В его жизни, размеренной и предсказуемой, как алгоритм сортировки, Лера была единственным элементом хаоса, фрактальной структурой, чья сложность ускользала от анализа.

Они почти никогда не разговаривали. За три года учёбы в одной группе между ними произошло не более десятка коротких обменов репликами, большинство из которых касались учебных вопросов. Роман помнил каждый из этих разговоров с болезненной точностью.

– Можно твой конспект по дискретной математике? – единственный раз, когда она обратилась к нему первой.

Или другой случай:

– Извини, я случайно взял твою ручку, – сказал Роман, когда их руки соприкоснулись над упавшей на пол ручкой.

– Ничего, бывает, – ответила Валерия, даже не взглянув в его сторону.

Сложно сказать, заметила ли Лера его существование – в том смысле, который вкладывал в слово «заметить» сам Соколов. Видела ли в нём отдельную личность или просто очередной элемент институционального пейзажа, как старые доски почёта или потёртый линолеум? Этот вопрос оставался без ответа, но сегодня ситуация должна была измениться.

Лекция по теории информации плавно перетекла в практическое занятие, где предстояло продемонстрировать понимание алгоритмов сжатия данных. Доцент Крылов, невысокий мужчина с пышной седой шевелюрой и вечно усталыми глазами, по очереди вызывал студентов к доске для решения задач. Очередь неумолимо двигалась по списку группы, приближаясь к фамилии «Соколов».

– Следующий… – Крылов поправил очки и вгляделся в список. – Соколов. Пожалуйста, к доске. Задача на применение алгоритма Хаффмана.

Роман медленно поднялся с места. В кармане он нащупал маленький осколок серебра от подвески, который носил с собой со дня таинственного ночного визита. Этот крошечный фрагмент стал для юноши чем-то вроде талисмана, источником уверенности в моменты, когда реальность становилась слишком давящей. Но сегодня даже прикосновение к холодному металлу не принесло обычного спокойствия.

Путь от парты до доски казался бесконечным, как в тех кошмарах, где пытаешься бежать, но ноги увязают в вязкой субстанции. Каждый шаг отдавался в ушах громким стуком, хотя на самом деле Роман двигался почти бесшумно. Взяв мел – слишком короткий обломок, оставляющий на пальцах белый порошок – он повернулся к аудитории.

Тридцать пар глаз смотрели на него с разной степенью интереса: кто-то с безразличием, кто-то с лёгким любопытством, некоторые даже не подняли головы от своих тетрадей или телефонов. И только один взгляд – стальной, оценивающий – принадлежал Лере. Их глаза встретились на долю секунды, и Роман почувствовал, как горло сжимается, словно невидимая рука перекрыла доступ воздуха.

– Мы ждём, Соколов, – голос доцента вернул его к реальности.

Роман прочистил горло и начал объяснять алгоритм Хаффмана – метод оптимального префиксного кодирования для сжатия данных без потерь. Пальцы двигались по доске, чертили дерево кодирования, расставляли частоты символов, назначали битовые коды. Мысленно юноша был уверен в каждом шаге – этот алгоритм он мог бы объяснить даже во сне. Но губы не слушались, слова застревали и путались.

– При построении дерева мы… мы берём два символа с наименьшей ча-частотой и… – голос предательски дрогнул, – объединяем их в один узел, сумма… суммарная частота которого…

Где-то в задних рядах послышался приглушённый смешок. Роман сделал глубокий вдох и продолжил, стараясь говорить ровнее:

– Затем процесс повторяется рекурсивно, пока не останется… не останется один корневой узел…

Мел неожиданно сломался в пальцах, оставив на доске неровную черту вместо линии дерева. Новая волна смешков прокатилась по аудитории. Студент нагнулся, чтобы поднять упавший кусочек, но тот выскользнул из вспотевших пальцев и откатился дальше. Смешки переросли в сдержанное хихиканье.

– Продолжайте, Соколов, – произнёс доцент с нескрываемым раздражением.

Роман взял с кафедры новый кусок мела и попытался восстановить прерванное объяснение, но мысли путались, а язык словно распух во рту, отказываясь формировать слова. Формулы и определения, которые знал наизусть, внезапно покрылись туманом, как экран компьютера от конденсата.

– В результате каждый символ получает уникальный код, длина которого… длина которого обратно про… пропорциональна…

И тут случилось непоправимое – мозг как будто замкнуло. Вместо «частоте встречаемости символа» Роман произнёс:

– Пропорциональна симпатичности… симметричности… чёрт… частоте встречаемости.

Аудитория взорвалась смехом. Кто-то в задних рядах даже зааплодировал. Соколов замер, ощущая, как кровь приливает к лицу, шее, ушам, превращая его в живой маяк смущения. Он попытался исправиться, но каждое новое слово только усугубляло ситуацию, погружая глубже в болото унижения.

И тут, перекрывая гул смеха, прозвучал её голос – чёткий, ясный, с идеально рассчитанной громкостью, чтобы услышали все:

– Милашка старается.

Три слова, произнесенные с холодной, отточенной иронией, попали точно в цель. На мгновение смех стих – все осмысливали сказанное – а затем вспыхнул с новой силой, теперь уже не просто весёлый, а откровенно издевательский. «Милашка старается» – эти слова висели в воздухе как приговор, как клеймо, которое не смыть.

Роман физически ощущал, как краснеет лицо, как жар растекается от шеи к ушам, как пот выступает на лбу и над верхней губой. Он инстинктивно попытался сделаться меньше – плечи опустились и сжались, подбородок почти коснулся груди, взгляд уткнулся в пол. Каждая клетка тела кричала о желании исчезнуть, раствориться, провалиться сквозь потрескавшийся линолеум прямо в подвалы института, где никто не найдёт его останки.

– Достаточно, – голос доцента прозвучал как из другого измерения. – Садитесь, Соколов. Кажется, сегодня не ваш день. Кто может правильно объяснить алгоритм?

Рука Леры взметнулась вверх раньше, чем закончил говорить преподаватель. Она поднялась с места и направилась к доске, небрежно стирая рукавом неловкие попытки одногруппника. Проходя мимо, даже не взглянула в его сторону – он был уже отыгранной картой, неинтересным эпизодом, который можно смело вычеркнуть из памяти.

Роман добрался до своей парты, не помня, как преодолел это расстояние. Сел, открыл тетрадь и уставился в неё невидящим взглядом. Буквы и цифры на страницах расплывались, превращаясь в бессмысленные пятна. Он не слышал, как Лера безупречно объясняла алгоритм, как отвечала на дополнительные вопросы доцента, как получала заслуженную похвалу. Всё, что слышал, было эхо её голоса: «Милашка старается».

До конца занятия юноша сидел неподвижно, боясь поднять глаза от тетради. Он ощущал фантомные взгляды, направленные на него со всех сторон, хотя на самом деле о нём уже все забыли – внимание аудитории быстро переключилось на другие объекты. Когда прозвенел звонок, он остался сидеть, пока большинство не покинуло аудиторию, и только потом медленно собрал вещи и вышел, стараясь держаться у стены, подальше от основного потока.

В коридоре Роман услышал обрывок разговора – два парня обсуждали что-то, и один из них произнёс с издевательской интонацией: «Милашка старается». Они не смотрели в его сторону и, возможно, говорили совсем о другом, но студенту показалось, что каждый в институте теперь будет повторять эту фразу, увидев его.

Следующая неделя превратилась в изощрённое упражнение по избеганию. Соколов изучил расписание Леры и проложил альтернативные маршруты между аудиториями, даже если это означало лишние пять минут пути или необходимость подниматься на этаж выше, чтобы затем спуститься обратно. Он стал приходить на занятия в последний момент, проскальзывая в аудиторию перед самым звонком и занимая самые незаметные места у стены или возле двери. После пар оставался дольше всех, делая вид, что изучает записи или ждёт кого-то, пока основная масса студентов не покинет здание.

В столовой брал еду и уходил есть на подоконник в дальнем крыле, где обычно никто не появлялся, кроме уборщицы, протирающей пыль со старых стендов. В библиотеке выбирал самый дальний стол в углу, полускрытый стеллажами с редко используемыми энциклопедиями.

Но самым сложным оказалось избегать не Леру, а собственные мысли. Они возвращались к моменту позора снова и снова, прокручивая каждую деталь с безжалостной чёткостью – как он запнулся, как сломался мел, как раздался её голос, и особенно – как всколыхнулся смех после её слов. Эти воспоминания преследовали Романа по ночам, не давая уснуть, а днём внезапно накатывали в самые неподходящие моменты, вызывая новую волну жара и стыда.

Талисман – серебряный осколок от подвески – больше не приносил ощущения защиты. Юноша по-прежнему носил его в кармане, иногда сжимая до боли в ладони, но теперь это был скорее ритуал, чем реальное утешение. Ночной гостьи больше не было, а в её отсутствие подвеска казалась просто куском металла, потерявшим свою магию.

В редкие моменты ясности Роман понимал, что реакция непропорциональна событию. Подумаешь, запнулся у доски, подумаешь, кто-то пошутил – разве это конец света? Но рациональные мысли разбивались о физическое ощущение стыда, который казался почти материальным – вязким, липким, не смываемым ни горячим душем, ни холодной водой из-под крана в туалете института, куда иногда скрывался, чтобы умыть горящее лицо.

Через неделю такой жизни – постоянного напряжения, расчётов маршрутов и укрытий – юноша почувствовал, что внутренние ресурсы на исходе. Избегание требовало слишком много энергии, которой и так не хватало после ночей, проведённых за кодом или в бесплодных попытках уснуть. В голове зрела мысль взять академический отпуск или даже перевестись в другой вуз, но это означало бы признать поражение перед самим собой.

Сидя на подоконнике в пустом коридоре, Соколов смотрел в окно, за которым моросил мелкий осенний дождь. Капли медленно стекали по стеклу, оставляя извилистые дорожки, напоминавшие алгоритмические деревья. Природа создавала свои собственные структуры данных, не нуждаясь в объяснениях и не боясь ошибиться. Где-то в этом наблюдении скрывалось решение проблемы, но студент был слишком измотан, чтобы уловить его сейчас.

Осколок серебра в кармане казался тяжелее обычного. Может быть, это не просто талисман? Может быть, ключ к другому алгоритму – не теории информации, а теории существования в мире, где твоя ценность определяется не способностью избежать унижения, а чем-то более фундаментальным? Эта мысль была слишком туманной, чтобы ухватить её сейчас, но Роман чувствовал, что она важна, что в ней кроется путь не просто к избавлению от чувства стыда, но к чему-то большему.

Звонок возвестил о начале очередной пары. Юноша не спешил – знал, что в четыреста пятнадцатойй аудитории сейчас Лера и её компания слушают лекцию по дискретной математике, поэтому у него есть ещё пять минут, прежде чем отправиться на практикум по сетевым технологиям. Пять минут, чтобы сидеть на подоконнике в пустом коридоре и следить за каплями дождя, рисующими на стекле свой собственный, непостижимый алгоритм.

Квартира Соколовых встретила Романа запахом пережаренного лука и гнетущей тишиной, нарушаемой только тихим бормотанием телевизора из кухни. Стараясь ступать как можно тише, он проскользнул в коридор, на мгновение замер у зеркала, отразившего бледное лицо с воспалёнными от недосыпа глазами, и быстро отвернулся, не желая встречаться взглядом даже с собственным отражением. Стыд, казалось, впитался в кожу, стал частью физиологии – невидимым, но ощутимым слоем между ним и миром, превращающим каждое социальное взаимодействие в потенциальную пытку.

Прихожая тонула в полумраке – лампочка под потолком давно перегорела, но никто не спешил её менять. В этом был весь дом Соколовых – царство мелких неисправностей, до которых никому не было дела. Обои в коридоре отслаивались по углам, обнажая серый, пористый слой штукатурки, похожий на больную кожу. Паркет поскрипывал с особенной, годами отработанной мелодией – Роман знал каждую «музыкальную» доску и обходил их, чтобы не выдать своего присутствия.

Пройдя по коридору, он почти достиг двери своей комнаты, когда позади раздался голос Милы:

– О, вернулся наш герой дня!

Роман замер с ладонью на дверной ручке. Медленно повернувшись, он увидел сводную сестру, прислонившуюся к дверному косяку своей комнаты. В полутьме коридора её лицо казалось размытым, но улыбка отчётливо выделялась – острая, как лезвие бритвы. Волосы, идеально уложенные даже дома, обрамляли лицо точёным силуэтом. На ней был домашний костюм из мягкого трикотажа – слишком элегантный для простого вечера в квартире, словно она всегда готовилась к выходу на невидимую сцену.

– Что-то ты рано, – продолжила девушка, медленно подходя ближе. – А я думала, ты сразу после пар бежишь на курсы ораторского мастерства… или красноречия… или как это правильно называется? – Она наигранно задумалась, прикладывая палец к губам. – Хотя, наверное, сначала надо научиться не краснеть, как помидор, когда на тебя смотрит больше трёх человек.

Её слова, произнесённые нарочито мягким тоном, вонзались, как иглы. Роман мог бы поклясться, что сестра точно знает о случившемся в институте, хотя училась на другом факультете и не могла быть свидетельницей его позора.

– Ты о чём? – спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Мила рассмеялась – тихо, но с каким-то зловещим удовольствием:

– «Милашка старается», – процитировала она с той же интонацией, с которой это произнесла Лера. – Знаешь, эту фразу сейчас даже в комментариях к постам в институтской группе используют. Как мем. Набирает популярность.

Значит, всё ещё хуже, чем он думал. Не просто насмешка, брошенная в аудитории, но публичное унижение, растиражированное в социальных сетях. Из локального инцидента позор превратился в общее достояние, цифровой артефакт, который теперь будет жить собственной жизнью.

Жар снова начал подниматься по шее к лицу. Роман чувствовал, как кожа начинает гореть, выдавая смущение, делая его ещё более уязвимым перед сестрой. Её способность находить самые болезненные точки и бить по ним с хирургической точностью всегда поражала – не умение, а настоящий талант, доведённый до совершенства годами практики.

– Что с тобой случилось? – продолжала Мила, делая шаг ближе. Её сладковатые духи с нотой ванили создавали странный контраст с жестокостью слов. – Ты же вроде умный мальчик. Даже что-то там программируешь. Неужели не мог элементарный алгоритм объяснить? – Она наклонила голову, изображая искреннее любопытство. – Или, может, это всё Лера Станкевич? Я слышала, она там была. Вскружила тебе голову своими серыми глазками?

Последние слова подействовали как удар под дых. Откуда она знала про Леру? Про его тайное, никому не высказанное восхищение? Или это был просто случайный выстрел, который попал в цель благодаря исключительному чутью Милы на чужие слабости?

Роман мог бы ответить. Мог бы защищаться, огрызнуться, сказать что-то резкое о её собственных неудачах, которых, надо признать, было не так уж мало. Но годы жизни под одной крышей научили другому – молчание было единственным щитом, который работал. Любое сопротивление только разжигало в сестре азарт, превращая обычную подначку в полноценную охоту.

– Так что, Ромочка? – она приблизилась ещё на шаг, голос стал почти интимным, как будто они делились секретом. – Может, мне самой поговорить с Лерой, раз ты не решаешься? Рассказать, как ты на неё смотришь на парах? Как записываешь каждое её слово? Это же так мило…

Из кухни донёсся голос Татьяны:

– Мила, Рома! Ужин остывает!

Сестра отстранилась, улыбка на секунду исчезла, но тут же вернулась – теперь уже фальшиво-доброжелательная, предназначенная для родителей.

– Идём, миленький братик, – произнесла она с наигранной заботой. – Мама с папой ждут. Не хотелось бы их разочаровывать… ещё больше.

Мила развернулась и направилась на кухню, зная, что нанесла достаточно ударов. Роман стоял неподвижно, ощущая, как сердце колотится где-то в горле. Первым побуждением было закрыться в комнате, игнорировать зов к семейному ужину. Но это означало бы признать поражение, показать, насколько глубоко задели её слова.

С усилием заставив себя двигаться, юноша последовал за сестрой. Кухня, залитая резким светом люминесцентной лампы, казалась особенно неуютной. Стол, накрытый видавшей виды клеёнкой в выцветший цветочный узор. Четыре стула – не комплект, а разрозненные предметы, собранные из разных гарнитуров. Михаил и Татьяна уже сидели за столом, глядя в тарелки с каким-то угрюмым сосредоточением.

– Присаживайся, – произнесла Татьяна, не поднимая глаз. – Картошка совсем остыла.

Роман сел на своё обычное место – у стены, напротив окна. Отсюда мог видеть кусочек вечернего неба, постепенно темнеющего, с тяжёлыми свинцовыми облаками, обещавшими продолжение дождя. В этом окне была какая-то странная символичность – единственный выход из тесного пространства кухни, но выход иллюзорный, недоступный.

Михаил молча накладывал себе картошку. Глаза у него были красные и усталые – видимо, снова выпил после работы, но ещё не дошёл до стадии раздражительности. Это был относительно мирный вечер, когда отчим погружался в апатичное молчание, не требуя от окружающих ни внимания, ни реакции.

– На работе опять сократили премиальные, – произнесла Татьяна, словно продолжая начатый ранее разговор. – Говорят, из-за падения продаж. Будто это наша вина, что люди перестали покупать технику.

Михаил хмыкнул, не отрываясь от еды:

– У меня тоже зарплату задержали. Обещают на следующей неделе, но я уже слышал эту песню.

Мила, сидевшая напротив Романа, элегантно подцепила вилкой кусочек рыбы:

– А у нас в институте кафедру маркетинга расширяют. Будут новые спецкурсы, с практикой в настоящих компаниях. Самых успешных студентов обещают без собеседования брать на стажировку.

Это была её обычная тактика – на фоне родительских жалоб о финансовых трудностях ненавязчиво упомянуть о своих успехах. Не прямая похвальба, а тонкий намёк на светлое будущее, которое она себе обеспечит благодаря правильно выбранной специальности и старательности.

– Молодец, – Татьяна впервые за вечер слабо улыбнулась. – Хоть кто-то в семье думает о реальных перспективах.

Это было сказано вскользь, но Соколов почувствовал укол – ещё один в сегодняшней коллекции. Его специальность – программирование и информационные технологии – почему-то не воспринималась приёмными родителями как «реальная перспектива», несмотря на очевидную востребованность профессии. Возможно, дело было в том, что Мила умела говорить о своих достижениях, превращая каждую мелочь в значительное событие, тогда как студент обычно молчал о своих проектах.

– А ты как, Рома? – неожиданно спросил Михаил, поднимая на него тяжёлый взгляд. – В институте-то всё нормально?

Вопрос прозвучал почти заботливо, если бы не контекст – Роман точно знал, что отчим не интересовался его учёбой, если только речь не шла о возможном отчислении, которое означало бы финансовые проблемы. Стипендия парня, пусть и небольшая, была весомым вкладом в семейный бюджет.

– Всё в порядке, – ответил он, стараясь говорить ровно.

– А я слышала, у Ромы сегодня был звёздный час, – вмешалась Мила с улыбкой, от которой внутри всё сжалось. – Выступал перед всей группой. Даже популярным стал…

Михаил нахмурился, не понимая, о чём речь:

– Это как?

– Да так, – Мила небрежно пожала плечами. – Просто ребята в институте рассказывали. Видимо, наш Рома проявил себя. Правда, братик?

Её глаза сверкали торжеством – она загнала его в угол. Если признается, что опозорился на занятии, это вызовет новую волну родительского разочарования. Если попытается отрицать или приукрасить ситуацию, сестра тут же расскажет правду в самом неприглядном свете.

– Отвечал у доски, – наконец сказал Роман. – Ничего особенного.

– Ну-ну, – Мила усмехнулась. – Скромничает наш тихоня. А ведь о нём теперь весь институт говорит.

Татьяна подняла брови:

– И чего вдруг?

– Да глупости, – юноша попытался перевести разговор. – Лучше расскажите, когда ремонт в ванной начнём? Кран уже месяц течёт.

Но Мила не собиралась так просто отпускать свою жертву:

– Просто Ромочка у нас такой… трогательный. Смущается, краснеет, слова путает. Девочкам такое нравится. Особенно одной…

Роман резко поднялся, опрокинув стакан с чаем. Жидкость разлилась по клеёнке, медленно стекая к краю стола.

– Осторожнее! – воскликнула Татьяна, хватая полотенце.

– Извините, – пробормотал студент, помогая вытирать лужу. – Я… я не голоден. Пойду доделаю работу.

Михаил посмотрел на него с раздражением:

– Вечно с тобой так. То не ест, то проливает. Как маленький, честное слово.

Эта фраза, произнесённая усталым, почти безразличным тоном, почему-то оказалась больнее всего, что сказала Мила. В ней не было злости или попытки обидеть – только искреннее разочарование. Роман для них всегда был чем-то вроде неудачного приобретения – не таким, как ожидали, неспособным оправдать вложенные в него усилия.

– Я доделаю лабораторную, – повторил он уже тише, складывая мокрое полотенце. – У меня завтра сдача.

Роман вышел из кухни, чувствуя, как спину прожигает торжествующий взгляд сестры. В своей комнате плотно закрыл дверь и прислонился к ней спиной, пытаясь восстановить дыхание. Сердце колотилось так, словно пробежал несколько километров. Руки слегка дрожали, и юноша сжал их в кулаки, впиваясь ногтями в ладони – физическая боль помогала отвлечься от эмоциональной.

С улицы доносился шум дождя, ставшего сильнее. Капли барабанили по карнизу и стеклу, создавая странную, но успокаивающую мелодию. В этом ритме было что-то гипнотическое – природа не знала о человеческих драмах, не интересовалась ими, просто существовала по своим законам, равнодушная и вечная.

Роман включил компьютер, но вместо лабораторной работы открыл браузер и, поколебавшись, ввёл в поиске название институтской группы. Страница загрузилась, и студент начал просматривать последние посты. Сердце замерло, когда в комментариях к фотографии с какого-то мероприятия увидел ту самую фразу: «Милашка старается». И рядом – десятки смеющихся эмодзи. Люди, которых он даже не знал, цитировали эти слова, превращая унижение в общую шутку.

Захлопнув крышку ноутбука, юноша сидел в темноте, слушая, как дождь усиливается. В комнате становилось душно, словно кислород вытеснялся чем-то тяжёлым и непригодным для дыхания. Стены, казалось, сжимались, приближаясь со всех сторон. Соколов знал это ощущение – подкатывающую паническую атаку, когда весь мир превращается в тесную коробку без воздуха.

Схватив наушники, Роман надел их и включил музыку – старый рок-альбом с тяжёлыми гитарными риффами, заглушающими мысли. Громкость на максимум, до боли в ушах, до вибрации в висках. Музыка не приносила радости или облегчения, но создавала защитную стену между ним и миром. Непроницаемый барьер из звука.

Но даже сквозь музыку слышал смех Милы из коридора – звонкий, беззаботный, полный молодого торжества. Она разговаривала по телефону, видимо, с одной из подруг, и парень был уверен, что темой разговора был он – и его публичное унижение.

Резким движением студент сорвал наушники и швырнул их на кровать. Схватив куртку – потёртую, видавшую виды кожанку, доставшуюся от отца, – выскочил из комнаты. В коридоре Мила действительно стояла с телефоном, запнувшись на полуслове, когда прошёл мимо.

– Ты куда? – спросила она с деланным удивлением.

Роман молча натянул ботинки и вышел, хлопнув дверью чуть сильнее, чем следовало. Лестничная клетка встретила запахом сырости и кошек. Старый подъезд, с облупившейся краской на стенах и перилами, отполированными тысячами ладоней до блеска, казался продолжением квартиры – таким же тесным, душным, неприветливым.

На улице дождь лил сплошной стеной. Холодные капли тут же пропитали волосы и потекли за воротник. Но эта влага казалась чище и свежее, чем спёртый воздух дома. Соколов поднял лицо к небу, позволяя дождю смыть остатки домашнего унижения, словно вода могла очистить не только кожу, но и память.

Город тонул в сумерках, уличные фонари уже горели, их жёлтый свет отражался в лужах, создавая на асфальте дрожащие золотистые пятна. В этом свете было что-то почти мистическое – искусственное солнце, висящее над промокшим миром.

Роман шёл, не разбирая дороги. Дома-коробки, одинаковые в своей унылой геометрии, плыли мимо как декорации в дешёвом спектакле. Дождь барабанил по капюшону куртки, создавая ощущение уютного кокона, отрезанного от мира тонкой мембраной из ткани и воды.

На перекрёстке послышались голоса и смех – группа студентов выходила из магазина. Пакеты оттягивали руки, видимо, они собирались на чью-то квартиру продолжать вечер. Юноша замедлил шаг, оценивая расстояние. Можно было пройти мимо, опустив голову, но риск быть узнанным был слишком велик – город маленький, в институте все друг друга знают.