Внедроман
- -
- 100%
- +
Проходя мимо домов, он внимательно рассматривал плакаты с лозунгами, словно специально развешанными по всему городу, чтобы поддерживать в людях нужный градус оптимизма. «Пятилетку за три года!», «Экономия – норма жизни советского человека!», «Труд – основа социалистического быта!» – эти призывы висели на стенах домов, гордо смотрели со стендов и витрин, будто напоминая прохожим, что только благодаря их самоотверженному труду жизнь вокруг становится лучше и веселее. Михаил невольно усмехнулся, чувствуя абсурдность всего этого, словно реальность была большой сценой, на которой разыгрывалась трагикомедия с участием миллионов человек, не подозревающих о своей роли.
Наконец он подошёл к местному универсаму и, решительно вздохнув, шагнул внутрь. И сразу понял, что вступил в другую реальность, гораздо более суровую и тревожную, чем то, что он видел на улице. Здесь царила атмосфера тяжёлого ожидания и лёгкой нервозности, свойственная местам, где всегда чего-то не хватает. Михаил осторожно прошёл вдоль пустоватых полок, на которых сиротливо стояли банки с тушёнкой и консервы с неопределённым содержимым, аккуратно расставленные так, чтобы скрыть зияющие пустоты торговых площадей.
Зато перед молочным отделом выстроилась длинная, контрастно плотная очередь. Люди в ней стояли с каменными лицами и почти не разговаривали. Михаил встал в конец очереди, пытаясь вспомнить, как правильно себя вести в такой ситуации. С лёгким недоумением он почувствовал, как постепенно погружается в давно забытую атмосферу напряжённого ожидания, столь естественную для советского человека начала восьмидесятых. Он внимательно прислушивался к разговору перед собой, пытаясь уловить хоть какую-то полезную информацию о текущей реальности:
– Сметана-то сегодня свежая или опять вчерашняя?
– Да кто ж её знает, лишь бы вообще досталась…
– Кассирша Люся опять недовольная, кажется, вчера с мужем поссорилась…
Эти обрывки бытовых диалогов звучали для Михаила музыкой давно забытой жизни, наполненной мелкими, но значимыми событиями, которые теперь приобретали новое, гораздо большее значение. Он ощутил первый настоящий культурный шок от того, насколько сильно отличается этот мир от того, к которому он привык за долгие годы достатка и комфорта.
На мгновение Михаил растерялся, чувствуя себя здесь чужаком, человеком из другой эпохи, который должен был осторожно, шаг за шагом, заново осваивать правила поведения в этом странном, наполненном противоречиями мире. Ситуация была настолько нелепой и абсурдной, что он чуть не рассмеялся вслух, привлекая на себя недовольные взгляды людей в очереди. Поспешно отвернувшись, он уставился на прилавок, стараясь выглядеть максимально спокойно и привычно.
Именно в этот момент Михаил понял, что его новая жизнь не будет простой прогулкой по знакомым местам и воспоминаниям. Каждый шаг здесь потребует осторожности, каждое слово и действие должно быть продуманным и выверенным, чтобы не вызвать подозрений и не разрушить ту хрупкую возможность, которую дала ему судьба.
Окинув взглядом очередь и пустые полки универсама, Михаил тихо улыбнулся, внезапно осознав, что перед ним открывается огромное поле возможностей, где каждая мелочь может стать важным стратегическим элементом. Теперь ему оставалось только набраться терпения и осмотрительно двигаться вперёд, используя своё уникальное знание будущего, чтобы не просто выжить, но и преуспеть в этой невероятной, абсурдной, но по-своему такой родной и знакомой советской реальности.
Очередь неумолимо двигалась вперёд, и Михаил с каждым шагом чувствовал, как учащается его пульс, как сердце начинает отчаянно колотиться в груди. Ему почему-то казалось, что все вокруг прекрасно понимают, что он здесь чужой, что его место вовсе не среди этих людей, привычно и терпеливо стоящих за очередной порцией советского дефицита.
Когда наконец дошла очередь, Михаил с наигранной уверенностью произнёс кассирше:
– Мне бы, пожалуйста, молока и батон…
Кассирша, уставшая женщина средних лет с волосами, собранными в тугой пучок, посмотрела на него с каким-то снисходительно-равнодушным выражением и молча отложила в сторону батон и бутылку молока с пожелтевшей бумажной пробкой. Михаил полез в карманы, чувствуя, как его пальцы начинают судорожно шарить, пытаясь нащупать мятые рубли и мелочь, которые он там вроде бы видел утром. Внутри у него нарастала паника, от которой голова начинала кружиться и руки становились неловкими, как у подростка на первом свидании.
За спиной послышалось недовольное шипение и тихий ропот, сопровождаемый раздражёнными вздохами и короткими репликами, которые Михаилу показались громкими и болезненными, как удары барабана:
– Сколько можно копаться!
– Совсем молодёжь обнаглела, никакого уважения…
– Да дай ты ему денег, что ли, может, нищий какой?
Наконец Михаил извлёк на свет помятые купюры и мелочь, поспешно сунул кассирше и с облегчением схватил пакет с покупками, стараясь не смотреть в глаза стоявшим за ним людям. Он быстро вышел на улицу и, оказавшись на свежем воздухе, облегчённо вздохнул, чувствуя, как по спине медленно стекает холодный, липкий пот.
На него накатила странная волна горечи и ностальгии. В памяти невольно всплыли воспоминания, как когда-то давно, будучи совсем юным студентом, он точно так же терялся в подобных ситуациях, чувствуя себя неловко и растерянно. Но теперь это ощущение приобрело другой оттенок, будто это была не просто растерянность, а своеобразный сигнал, предупреждение о том, что ему необходимо гораздо быстрее привыкать к правилам игры, которые здесь установлены давно и крепко.
Михаил медленно двинулся в сторону общежития, стараясь держаться уверенно и спокойно, хотя внутри у него всё ещё бушевала тревога. Он внимательно смотрел на прохожих, ловил фрагменты разговоров и вдруг осознал, что каждое услышанное слово, каждый взгляд и даже жест теперь могут иметь для него большое значение. Привычная когда-то картина жизни теперь воспринималась им совершенно иначе, наполненная новым смыслом, будто он впервые надел очки после долгой жизни в размытом и неопределённом мире.
По дороге Михаил невольно улыбался, вспоминая, как когда-то воспринимал всё происходящее вокруг совершенно иначе. Тогда советский быт казался ему невыносимо серым и раздражающим, сейчас же он воспринимался почти с нежностью, словно смешной и немного грустный фильм, который в своё время казался скучным, а теперь вызывал приятную и тёплую ностальгию.
Вернувшись домой и закрыв за собой дверь комнаты, Михаил тяжело опустился на кровать, чувствуя себя измотанным, будто провёл целый день не в очереди за молоком, а на тяжелых переговорах с партнёрами по бизнесу. Он внимательно оглядел знакомое пространство, заполненное привычными вещами и такими же привычными неудобствами, и с лёгким раздражением подумал, что заново привыкать к этому быту будет нелегко. Но теперь эта раздражительность была подкреплена сознанием того, что терпеть и приспосабливаться придётся не просто так, а с очень конкретной и важной целью.
Михаил осторожно извлёк из пакета батон и бутылку молока и поставил их на стол, на котором до сих пор лежал открытый дневник. Взгляд его снова упал на расписание занятий и записи, сделанные когда-то давно. Он мысленно поблагодарил себя молодого за эту привычку всё фиксировать на бумаге, теперь эти мелочи приобретали совершенно новый смысл и могли стать ключом к пониманию ситуации, в которой он оказался.
Теперь Михаил начал ясно осознавать, что ему необходимо срочно и тщательно продумать план действий. Нельзя было допустить, чтобы драгоценное время утекло сквозь пальцы, нельзя было позволить себе вновь потеряться в привычной советской суете. Перед ним стояла важная и сложная задача – не просто выжить в этом новом-старом мире, но и максимально использовать предоставленный шанс, чтобы изменить свою жизнь, а возможно, и жизни многих других.
Понимание того, что каждое его решение, каждое слово и действие будут иметь последствия, наполнило Михаила особой ответственностью и одновременно азартом. Он снова ощутил себя игроком, которому дали возможность переиграть партию, исправить ошибки и сыграть более тонко и расчётливо.
Михаил решительно встал и принялся методично приводить в порядок бумаги и конспекты, чувствуя, как в голове постепенно формируется ясный и чёткий план. Он мысленно отмечал ключевые моменты, которые необходимо проверить и прояснить, вспоминал людей, которых обязательно нужно будет привлечь на свою сторону, тщательно перебирал варианты первых шагов, которые позволят ему быстрее адаптироваться к новой реальности и использовать каждую доступную возможность.
В этот момент он почувствовал, как растёт его уверенность. Теперь он знал точно, что сумеет приспособиться, сможет использовать каждую мелочь, каждое обстоятельство в своих целях. Советский быт, когда-то казавшийся ему совершенно непереносимым, теперь воспринимался как сложная, но интересная шахматная партия, где ему предстоит снова научиться тонко чувствовать момент и просчитывать ходы на несколько шагов вперёд.
Михаил снова улыбнулся, уже более уверенно, и решил, что завтра начнёт действовать. Но действовать он будет осторожно, неспеша, методично и расчётливо, потому что на этот раз проиграть ему было нельзя.
Глава 3. Юный объектив
Михаил сидел в крохотной комнатке, гордо названной фотолабораторией, хотя на деле она была всего лишь облупившейся подсобкой при ЖЭКе. Стены здесь пропитались влагой, пропахли дешёвыми сигаретами и многолетним едким запахом старого проявителя. Казалось, будто сама советская действительность постепенно проступала из тёмных пятен на штукатурке. Михаил невольно вздохнул, оглядывая это царство серости и запустения.
Рядом на покосившемся столе стоял увеличитель, некогда гордость кружка «Юный объектив». Теперь же он походил на старого артиста, утратившего и блеск, и репутацию: линзы покрылись пылью, краска облупилась, а штатив дрожал даже от прикосновения Михаила. «Может, у него маразм?», – подумал Михаил, поправляя провисшие детали. Впрочем, фотографический аппарат, лежавший тут же на подоконнике, выглядел ещё печальнее – он словно бы устал жить в постоянном ожидании ремонта. Резкий перепад температур исказил его корпус, краска слезла хлопьями, а из объектива торчали подозрительно толстые волоски: то ли пыль, то ли плесень, то ли паутина.
Михаил подвинул к себе почти пустую упаковку фотобумаги и заглянул внутрь. Белоснежных листов там было кот наплакал – два или три, да и те явно желтели по краям. На секунду он вспомнил, с каким трудом в его прошлом, таком далёком и таком близком, добывалась эта бумага. И вот они снова здесь, в руках молодого человека, которым он неожиданно стал, среди опостылевших стен и старой аппаратуры. «Да уж, прогресс не просто замер, а явно пошёл вспять», – ухмыльнулся Михаил.
Взгляд его зацепился за тетрадку с потрёпанными уголками, мирно дремавшую в тени увеличителя. Михаил лениво потянулся к ней и раскрыл на случайной странице. Там были старательно выведены имена учеников, рядом стояли краткие пометки: «Ходит редко», «Не проявляет интереса», «Хорошие перспективы». Перелистывая страницы, Михаил вдруг наткнулся на странные заметки бывшего руководителя: часть фамилий была перечёркнута, а возле других красовались какие-то загадочные значки, похожие на шифровку шпиона-любителя.
Сердце Михаила встрепенулось от лёгкого, почти юношеского азарта. Точно студенческая шутка, но уж больно многозначительная. Он внимательно пробежался по списку и попытался уловить логику пометок, однако безуспешно. Откинувшись на спинку стула, Михаил чуть прикрыл глаза и вдруг совершенно отчётливо понял, что это место – идеальное прикрытие. Под унылым советским фасадом легко спрятать любую подпольную авантюру, любую нелепость, любые тайны и любые желания.
Он резко сел прямо и торопливо начал искать ручку, которая, по традиции, укатилась под какую-то коробку с пленкой. Вновь перелистнув страницы тетради, он нашёл свободное поле и решительно написал: «Камера – есть. Свет – придумаем. Модель – ищется». Буквы получились слегка корявыми, будто не верящими, что он на самом деле решился такое написать. Михаил невольно улыбнулся, как если бы увидел перед собой старого приятеля, с которым собирался совершить какую-то глупость, смешную и дерзкую.
Эротические фотографии в Советском Союзе были обычным делом – конечно, не на виду у партийных комиссий, а подпольно, по секрету, под покрывалом чинного приличия. Но кино – настоящее, живое, с дыханием и движением – не снимал практически никто. «Вот он, шанс», – мелькнуло в голове Михаила, и эта мысль сделала его сердце быстрым и лёгким, почти таким же, как в те далёкие дни его первой молодости. Он отбросил ручку, закинул руки за голову и усмехнулся потолку с потрескавшейся штукатуркой. В голове уже прокручивался кадр за кадром, мелькали сцены, смешные и абсурдные, пропитанные азартом, абсурдом и невинной юношеской наглостью.
Идея явно выбивалась из унылого серого мира, окружавшего Михаила. Он почувствовал, как вновь зарождается забытое чувство радости, почти юношеское, лихое и безрассудное. Ведь этот нелепый фотокружок, в котором, казалось, уже похоронена надежда на что-то новое и живое, мог стать идеальным началом для невероятной авантюры. В этих старых стенах он мог создать что-то такое, о чём ещё не знали и не подозревали – смешное и дерзкое, опасное и потому заманчивое.
Он снова посмотрел на камеру, увеличитель и едва живую фотобумагу, но теперь они уже не казались жалкими. Они выглядели сообщниками, которые терпеливо ждали своего часа, чтобы участвовать в чем-то большом и смешном. Михаил ухмыльнулся своему отражению в тёмном стекле увеличителя, словно здороваясь с заговорщиком. Это была именно та точка, с которой можно было начать то, о чём он сам пока едва осмеливался думать всерьёз.
А за дверью фотолаборатории, в коридоре, протяжно чихнул кто-то из случайных посетителей ЖЭКа. Шаги прокатились по лестнице, дверь захлопнулась – и снова повисла привычная тишина, лишь изредка нарушаемая далёкими голосами и скрипом старой вентиляции. Но Михаил уже знал, что вскоре этой скучной обыденности придёт конец. Потому что здесь начиналось кино – такое, которое могло существовать только в СССР, где глупость и смелость были равны по значению. И он, Михаил Конотопов, намеревался это доказать.
Михаил продолжал сидеть, погружённый в мысли, и разглядывал унылые контуры оборудования, когда дверь в фотолабораторию распахнулась без предупреждения, и на пороге возник Алексей. Яркий, как новогодняя гирлянда на фоне монотонности коммунального быта, он сразу же заполнил собой всё небольшое пространство комнаты.
– Миша, дорогой! Ну и уголок ты себе выбрал, я думал, лучше уже на овощебазе разгружать морковь, чем среди этих реликвий от скуки дохнуть! – Алексей сверкнул белозубой улыбкой, оглядываясь и театрально отмахиваясь от въедливого запаха химии. В его движениях была лёгкая небрежность человека, для которого любая неприятность – лишь временный недостаток.
– Лёха, тебе не говорили, что приличные люди обычно стучат? – Михаил, напустив на себя показную строгость, встал и, помедлив, крепко пожал протянутую руку.
– Какие ещё приличные люди в нашем советском ЖЭКе? – усмехнулся Алексей, осматривая пыльные полки и подозрительно покосившийся увеличитель. – А техника, смотрю, у тебя передовая, прямо из будущего прилетела?
– Из будущего прилетел я, а техника тут стоит с тех времён, когда ты ещё школьницам втридорога продавал переводные картинки, – улыбнулся Михаил, вновь усаживаясь на скрипнувший стул и подвигая ногой табуретку гостю. – Садись уже, раз пришёл, и давай к делу.
Алексей опустился на табурет, бросил на столик кожаную барсетку и оглянулся по сторонам, словно ожидая, что со стен вот-вот начнут слезать партийные осведомители. Убедившись, что опасности не предвидится, он снова улыбнулся своей фирменной улыбкой опытного авантюриста.
– Слушай, Мишаня, я же не просто так в этот дворец фотографического искусства заглянул. У меня тут, знаешь, дело небольшое есть, – Алексей понизил голос, словно сообщая государственную тайну. – Нужна твоя помощь, чисто по старой памяти.
– Помощь? – Михаил едва приподнял бровь, хотя сердце снова учащённо забилось в ожидании чего-то интригующего. – Что-то не припомню, чтобы ты когда-нибудь просил помощи просто так. Или ты решил записаться в альтруисты?
– Ну-ну, не язви, это я ещё успею, – хмыкнул Алексей, доставая из кармана пачку импортных сигарет и щёлкая зажигалкой. – Дело, в общем, такое: есть у меня знакомая девушка, хорошая, между прочим, девушка. Мечтает, как и все нормальные люди, свалить из нашей ненаглядной страны развитого социализма куда-нибудь за бугор. А без соответствующего портфолио там, знаешь, нынче никак. Требуются фотографии – хорошие, интересные, ну и, скажем прямо, особенные.
– Особенные, значит, – задумчиво повторил Михаил, делая вид, что перебирает в голове возможные варианты. Впрочем, он уже догадался, о каких снимках шла речь, и азарт вновь начал кружить внутри, подобно шампанскому в открытой бутылке. – А насколько особенные?
Алексей улыбнулся так, как улыбался, когда ему удавалось провернуть особенно выгодную сделку.
– Ну, как бы тебе сказать… В нашем скромном советском понимании слегка фривольные, а там, за железным занавесом, это называется красивым словом «ню». И там за это, между прочим, платят хорошие деньги и дают возможность жить в нормальной стране без многочасовых очередей за колбасой и туалетной бумагой.
– Значит, «ню», – повторил Михаил, едва заметно ухмыльнувшись. – И ты думаешь, что в условиях советской фотолаборатории я могу снять что-то, за что за границей платят большие деньги? Ты вообще видел это оборудование? На нём только некрологи печатать.
– Миха, не скромничай, – Алексей подмигнул с заговорщицкой улыбкой. – Ты же в нашем институте считался лучшим фотографом, девчонки до сих пор помнят твои портреты. Если ты умудрялся снимать красоту на плёнку «Свема», то уж здесь, поверь, справишься. Тем более, я же не в издательство «Правда» их понесу.
– Интересно, и много таких красавиц мечтают покинуть нашу страну по твоему методу? – Михаил уже не сдерживал улыбку, чувствуя, как в голове стремительно складывается картина грядущего приключения.
– Красавиц много, методов мало, – развёл руками Алексей, улыбаясь с видом философа, постигшего тайны бытия. – Но я не жадный, мне одной пока хватит. Ты главное согласись, дело-то ведь почти семейное. Ей нужно несколько кадров в художественном ключе, без пошлости, но так, чтобы товарищи за рубежом сразу поняли, какая им звезда советского фотоискусства достаётся.
– Без пошлости, значит? – хмыкнул Михаил, чувствуя, как азарт окончательно берёт верх над осторожностью. – А это, знаешь ли, самое сложное.
– Знаю, потому к тебе и пришёл. Другим не доверяю – либо снимут пошлятину, либо такую унылость, что никакая заграница не примет, – серьёзно сказал Алексей, допивая свой монолог глубокой затяжкой. – Ты только представь, это ведь шанс не только для девушки, но и для тебя. Если там за бугром оценят твои таланты, мы можем наладить настоящий канал художественного обмена. Эстетика советского тела – это ведь новинка, экзотика. Они там просто вздрогнут от нашего реализма.
– Твоя забота о моей творческой карьере просто умилительна, – Михаил рассмеялся, чувствуя, что уже не сможет отказаться от такого заманчивого предложения. – Хорошо, предположим, я согласен. Но тогда мне нужна твоя гарантия, что это не вылезет наружу, иначе нас обоих ждет очень быстрая и очень эффектная встреча с компетентными органами.
– Михаил, дорогой, когда я тебя подводил? – Алексей театрально прижал ладонь к сердцу, глядя на друга умоляющими глазами провинившегося котёнка. – Я же тебе не троюродная бабка твоей комендантши, я человек серьёзный, ты это знаешь.
Михаил коротко и быстро кивнул, демонстрируя внешнюю сдержанность, хотя в груди уже разгоралось весёлое пламя почти мальчишеского азарта. Алексей это почувствовал мгновенно, как опытный торговец, замечающий признаки удачно начавшейся сделки.
– Вот и славно, Миш, я в тебе нисколько не сомневался! Знаешь, когда я сюда шёл, была одна только мысль: если уж кто в этом городе и сможет из обычной советской девушки сделать зарубежную звезду, так это только ты. У тебя, брат, талант особый, я всегда это знал. – Алексей широко улыбнулся, доставая пачку сигарет, будто собирался снова закурить, но лишь постучал ею по столу и убрал обратно в карман.
– Хватит комплиментов, Лёша, – с притворной строгостью отмахнулся Михаил, невольно улыбаясь в ответ. – Я тебя знаю давно: если начинаешь так рассыпаться в похвалах, значит, дело совсем непростое и наверняка рискованное.
– Ты просто преувеличиваешь, Миха. Что тут сложного-то? Девушка красивая есть, ты со своей волшебной камерой тоже есть. Вся сложность только в том, чтобы не попался кто-нибудь ненужный в самый ответственный момент. А уж за это отвечаю лично я – двери будут закрыты, а коридоры свободны от всякой живности, – заверил Алексей с наигранной серьёзностью, даже подняв палец вверх для убедительности.
– Ну смотри, Лёша, я предупредил. Если что пойдёт не так, приду к тебе на допрос в качестве свидетеля и расскажу там всё как есть. Под присягой и со слезами на глазах, – шутливо пригрозил Михаил, уже почти не скрывая удовольствия от предстоящей авантюры.
– Да хоть с балалайкой и в кокошнике приходи, – расхохотался Алексей и тут же снова стал серьёзен. – Короче, девушка будет уже сегодня вечером. Ты пока всё приготовь, настрой тут своё чудо-оборудование. Она человек стеснительный, нежный, но способный к подвигам ради светлого капиталистического будущего. В общем, будь с ней деликатен, как с депутатом Верховного Совета, понял?
– Понял, – кивнул Михаил, с трудом подавляя желание снова рассмеяться. – Деликатность и профессионализм – это, считай, мои главные качества.
Алексей с довольной улыбкой хлопнул себя по коленям, энергично вскочил и с шумом отодвинул табурет.
Перед тем как направиться к двери, он неожиданно остановился, порылся в кармане и вытащил аккуратно сложенный конверт. Положив его на край стола, чуть придвинул к Михаилу.
– Тут, так сказать, аванс. Чтобы ты не думал, будто я пришёл с пустыми руками. Это за профессионализм, деликатность и, не побоюсь слова, за искусство. Внутри – твой гонорар. Думаю, ты сам поймёшь, что это не просто «на пиво», – сказал он, многозначительно посмотрев на конверт.
Михаил приподнял бровь, развернул его и мельком заглянул внутрь. Купюры были не только плотными, но и явно не советскими. Валюта выглядела вызывающе уверенной, как и сам Алексей.
– Щедро, – сказал Михаил, не скрывая лёгкого удивления. – Даже слишком, если учесть, что модель ещё не вошла.
– Это потому, что я заранее знаю: она уйдёт довольной. А главное – ты вдохновишься. Деньги – это просто форма благодарности, – подмигнул Алексей и чуть понизил голос. – И к тому же, я в тебя верю. Не забывай: за границей твоя слава может начаться с этих самых стен.
– С таких стен только тараканы выбираются в люди, – фыркнул Михаил, но улыбка уже окончательно выбила серьёзность с его лица.
– Ну, я тогда побежал, дела сами себя не сделают. Ты, главное, помни: сегодня вечером у тебя в гостях будущая звезда мирового уровня. И от твоих кадров зависит судьба не только отдельной девушки, но и всей советской эротики в целом. Так что не подведи, дорогой товарищ фотограф, – фарцовщик снова весело усмехнулся и протянул Михаилу руку.
Тот пожал её крепко и коротко, почти по-деловому. Алексей подмигнул напоследок и выскользнул из комнаты, оставляя за собой след яркой улыбки и дорогого импортного одеколона. Дверь хлопнула негромко, будто сама понимала, что лишний шум здесь был бы совсем ни к чему.
Оставшись в одиночестве, Михаил вздохнул глубоко и с явным облегчением, чувствуя, как напряжение постепенно уходит. Тишина комнаты, ещё недавно казавшаяся серой и беспросветной, теперь наполнилась ожиданием чего-то совершенно нового, почти запретного и потому невероятно притягательного.
– Что ж, – пробормотал он самому себе, растягивая губы в невольной улыбке, – давно я не участвовал в таких приключениях. Старею, наверное. Или наоборот – молодею.
Нетерпеливо засучив рукава, Михаил принялся приводить фотолабораторию в порядок. Он быстро убрал со стола старые бумаги и пачку выцветшей фотоплёнки, аккуратно сложил пустые коробки в угол и смахнул пыль с подоконника, расчищая место для будущей модели. Затем осторожно протёр линзу камеры мягкой тряпочкой, сдувая остатки пыли и представляя, как через несколько часов здесь будет разворачиваться удивительное и совершенно абсурдное действие.
Настроив фотоаппарат, Михаил внимательно проверил штатив, который теперь стоял ровно и выглядел почти уверенно, словно сам поверил в важность происходящего. Подвинул лампу поближе, мысленно прикинув угол падения света, поправил провода, которые вечно норовили запутаться, и, удовлетворённый, осмотрел своё творение.