Здракомон

Где-то в глубине коридора зашелестел громкоговоритель. Кто-то плакал за одной из дверей. Медсестра пробежала мимо, бросив на Дашу короткий взгляд. Больница жила своей жизнью.

Даша сидела на жёстком стуле, разглядывая натёкшую лужицу на полу, и пыталась представить то, что ждёт её впереди, – жизнь, в которой ей предстояло стать руками и ногами для человека, который больше никогда не сможет обнять её или встать с постели. И где-то глубоко, в самых тёмных закоулках сознания, шевельнулась мысль, которую она тут же задавила, но которая уже никогда не оставит её: а что, если бы он не выжил?

Даша вернулась домой на следующий день – одна, с пачкой инструкций и рецептов в кармане пальто. Дом встретил промёрзшей тишиной: осколки разбитого стакана так и лежали на полу кухни, опрокинутый стул никто не поднял, чайное пятно высохло на линолеуме, как коричневый след прежней жизни. Геннадия должны были выписать через две недели, и за это время Даше предстояло подготовить дом к тому, что раньше существовало для неё только в страшных историях чужой беды, – к жизни с подгузниками для взрослого мужчины, с кормлением с ложечки, с протиранием обездвиженного тела.

Первым делом она взялась за уборку. Подмела осколки, подняла стул, отмыла пол. Растопила печь, запустив в дом тепло. А когда всё вокруг было прибрано, поняла: это была самая простая часть. Настоящие трудности ждали впереди.

Спальню пришлось переоборудовать. В глубинке никто не слышал про функциональные кровати и специальные матрасы. Но деревня уже знала о беде – и не осталась в стороне. На второй день к дому подъехала машина председателя Новикова. Из кабины выпрыгнул Николай, а следом – двое колхозных плотников с инструментами.

– Здравствуй, Дарья, – Николай неловко переминался с ноги на ногу. – Мы тут… это… кровать для Геннадия Борисовича сделать. Чтоб, значит, с бортиками. И чтобы поднимать можно было.

Они провозились весь день. Стучали, пилили, сверлили. К вечеру в спальне стояла новая кровать – широкая, крепкая, с приподнятым изголовьем, с бортиками, чтобы больной не упал, и с планкой над головой, чтобы можно было подтянуться.

– От всего колхоза, – просто сказал Николай на прощание.

В тот же вечер пришёл Михалыч – старый плотник. Молча осмотрел дверные проёмы, покачал головой и вернулся на следующий день с инструментами. Расширил дверь в кухню, чтобы прошло инвалидное кресло, которое обещали привезти из района.

Валентина появилась через день после возвращения Даши. Пришла собранная, с тяжёлым баулом через плечо, окинула приготовления цепким прищуром и кивнула.

– Значит, так, девонька, – сказала она, доставая из баула свёртки. – Учиться будем. Первый месяц будет тяжело. Но потом привыкнешь, руки сами всё делать начнут.

И началось обучение. Валентина показывала на принесённом муляже, как правильно переворачивать лежачего больного. Как подкладывать судно. Как протирать тело, не повреждая кожу. Как менять подгузник взрослому мужчине, сохраняя его достоинство. Как кормить, чтобы не поперхнулся. Как делать уколы, если понадобится.

Даша всё запоминала – так же, как когда-то в школе запоминала стихи и правила. Только теперь ставкой была не оценка, а жизнь мужа. Руки тряслись, когда она в первый раз пыталась воткнуть иглу в ватный валик, но Валентина не позволяла останавливаться.

– Страшно сейчас – не страшно будет потом, – говорила она, направляя Дашину руку. – Ты справишься. Не ты первая, не ты последняя.

Геннадия привезли домой через две недели. Снег скрипел под колёсами председательского уазика, оставлявшего глубокие колеи в сугробах. Даша смотрела через заиндевевшее стекло, как приближается дом. Новиков крутил баранку, матерясь сквозь зубы на каждой выбоине. Машина подпрыгивала на ухабах, и Геннадий, сидящий между Дашей и Валентиной, бессильно качался – голова падала то на одно плечо, то на другое.

У крыльца ждали мужики из колхоза. Они подхватили Геннадия – кто за плечи, кто за ноги – и понесли в дом на самодельных носилках. Даша шла следом, до боли сжимая пальцы.

Когда его опустили на новую кровать, простыни натянулись под тяжестью тела. Геннадий не шевелился, только глаза перебегали – от мужиков к Валентине, от Валентины к Даше.

Фельдшерица выложила на стол пакеты с лекарствами – разноцветные коробочки и флаконы. Новиков переминался у порога, постукивая ключами по ладони, потом буркнул: «Ну, если что…» – и первым вышел. Остальные потянулись за ним. Дверь закрылась. И наступила тишина.

Даша стояла посреди комнаты, не зная, куда деть руки. Наконец подошла к кровати, села на самый край. Взяла ладонь мужа – вялую, с синеватыми ногтями.

– Ну, вот мы и дома, – сказала она, стараясь, чтобы голос звучал бодро.

Геннадий смотрел в потолок. Пальцы дрогнули на одеяле. Потом он повернул голову – медленно, с видимым усилием – и посмотрел прямо на неё. Губы шевельнулись раз, другой, и наконец из горла вырвался хриплый, но отчётливый звук:

– Даша…

Она вздрогнула. Это было первое слово после инсульта. Не хрип – слово.

Так началась их новая жизнь, потекли непривычно трудные дни. Даша вставала до рассвета, чтобы успеть растопить печь и согреть воду. Первое переворачивание – со спины на бок, подложить валики для фиксации, проверить, нет ли покраснений на коже. Потом умывание и лекарства. Каждую таблетку приходилось измельчать в порошок и разводить водой – Геннадий не мог проглотить ничего твёрдого. Затем кормление: жидкая овсянка с ложечки, каждую каплю нужно аккуратно донести до рта, следить, чтобы не поперхнулся. После – утренние гигиенические процедуры, самая трудная часть. Снять подгузник, обтереть влажной губкой, подмыть, обработать кожу кремом, надеть чистый.

К середине утра Даша была измотана. Но день только начинался. Массаж, чтобы мышцы не атрофировались. Переворачивание – каждые два часа. Еда – по пять-шесть раз в день. Снова лекарства. Снова гигиена. И всё это в доме без горячей воды, без канализации, с туалетом на улице.

Руки Даши, некогда мягкие, покрылись трещинами от постоянного мытья и контакта с моющими средствами. Кожа на ладонях загрубела. Под глазами залегли тёмные круги – ночью приходилось вставать, чтобы перевернуть мужа и сменить бельё, если случалась «авария».

Но тяжелее физического изнеможения было чувство безысходности. Со временем она ко многому приноровилась, движения её стали отточенными, выверенными, но пустыми. Даша уже не видела перед собой мужа – только тело, за которым нужно ухаживать. И лишь иногда, ловя на себе его взгляд – осмысленный, внимательный, вздрагивала, вспоминая, что этот неподвижный человек – всё ещё её муж.

Геннадий заговорил на третьей неделе. Даша меняла наволочку, когда услышала его голос – сиплый, но разборчивый:

– Подушку выше.

Она замерла с наволочкой в руках. Он уставился на неё – в глазах читалось нетерпение.

– Выше, я сказал.

Даша подняла подушку, а внутри похолодело – это был его прежний тон, властный и требовательный. Не тон беспомощного человека. Тон хозяина.

Валентина приходила три раза в неделю. Делала уколы, которые Даша ещё боялась ставить сама, проверяла состояние Геннадия, давала указания. В её присутствии Даша чувствовала себя увереннее – быстрые, точные движения фельдшерицы внушали надежду.

– Хорошо у тебя получается, – сказала как-то Валентина, наблюдая, как Даша меняет повязку на пролежне, который всё-таки появился у больного на пятке. – Прямо медсестра. В больнице так не у всех выходит.

Это была высшая похвала от скупой на комплименты Валентины, и Даша почувствовала прилив гордости.

Деревня поддерживала. Каждый день кто-нибудь стучался в дверь – то с кастрюлей горячего супа, то с домашним пирогом, то с банкой солёных огурцов. Соседи кололи дрова и складывали у сарая, не спрашивая разрешения. Мужики натоптали широкую тропу от дома до колодца и принесли новые вёдра – крепкие, с удобными ручками. Витька, племянник Клавдии Петровны, наладил проводку, которая раньше постоянно барахлила.

Но больше всех Даша ждала Леру. Подруга появлялась почти каждый день – забегала ненадолго, но всегда с чем-нибудь: то с конфетами, то с журналом, то с флакончиком духов.

– Держись, подруга, – говорила Лера, сидя за кухонным столом и болтая ногой. – Ты же у нас сильная.

Рядом с ней Даша оживала. Могла пожаловаться, поплакать, даже посмеяться – с Лерой это казалось возможным.

– Может, тебе помощницу какую нанять? – предложила однажды Лера. – У Зинкиной дочки девчонка без работы сидит. Могла бы приходить на пару часов, помогать с уборкой хотя бы.

– На какие деньги? – грустно усмехнулась Даша. – Колхоз платит больничные, но этого только на лекарства хватает.

Лера не нашлась, что ответить. Только сжала её руку своей – тёплой, с накрашенными ногтями, – и Даша остро почувствовала разницу между ними. Лере было девятнадцать, как и ей, но для Леры жизнь только начиналась – с мечтами о городе, о работе, о любви. А Даша в свои девятнадцать уже перешагнула этот возраст, попав в другую, зрелую и тяжёлую жизнь, без права на молодость.

Геннадий теперь говорил чаще. Каждое слово давалось ему с усилием, губы дрожали, лоб покрывался испариной, но он настойчиво выталкивал звуки. «Подушку», «одеяло», «форточку». Имя её произносил по-новому – «Да-ша» – с паузой посередине, преодолевая сопротивление непослушного горла, и от этого звука Дашу каждый раз пробирала дрожь.

Однажды он задержал её одними глазами, когда она собиралась унести на кухню грязные тарелки после еды, и с натугой выдавил:

– Ты… устала.

Даша замерла. Впервые за всё это время он заметил её состояние, а не только свою беспомощность. Она присела на край кровати.

– Немножко, – призналась она. – Но это ничего. Я справляюсь.

Геннадий долго смотрел на неё.

– Хоро… шая, – с трудом произнёс он.

И Даша неожиданно для себя расплакалась – беззвучно, горькими слезами, которые копились все эти недели. От бессилия, от безысходности, от жалости к нему и к себе. От осознания, что прежней жизни уже не будет, а новую она ещё не научилась принимать.

Геннадий не сводил с неё глаз, и в них стояло что-то похожее на сожаление. Но что на самом деле происходило в его голове, Даша не знала. Может, он ненавидел свою беспомощность. Может, жалел её. Может, думал о том, как всё могло бы быть иначе.

К концу второго месяца Даша освоилась со своей новой жизнью настолько, что могла делать всё необходимое почти механически. Руки помнили последовательность действий, тело привыкло к нагрузке. Она научилась экономить силы, распределять время, организовывать пространство так, чтобы нужные вещи всегда были под рукой.

Тело Геннадия, каждый день обрабатываемое мазями и растираемое, оставалось чистым и ухоженным. Регулярные занятия для разработки суставов, которым Дашу научила Валентина, не давали мышцам полностью атрофироваться. Он даже немного прибавил в весе – Даша готовила питательные супы и протёртые каши, добавляя сливочное масло и мёд.

Но взгляд его по-прежнему часто был направлен в потолок – долгий, немигающий. Что видел там Геннадий? О чём думал? Даша пыталась разговорить его, рассказывала деревенские новости, читала вслух газеты, которые приносил председатель, но редко получала отклик.

– Валентина сказала, что с весной может стать лучше, – говорила Даша, протирая его влажной губкой. – Тепло придёт, сможем тебя на крыльцо выносить. Свежий воздух полезен.

Геннадий поворачивал голову к окну, за которым март уже боролся с февральскими сугробами, и что-то менялось в его лице – проблеск интереса, отзвук прошедшей жизни, игравшей когда-то в этом сильном мужчине.

И Даша позволяла себе на миг поверить, что не всё потеряно, что со временем станет легче. А потом вспоминала слова врача: «Скорее всего, до конца жизни». И эта жизнь – его, навсегда обездвиженного, и её, вечной сиделки, – тянулась вперёд, одинаковая, без обещания перемен.

Но каждое утро она всё равно вставала до рассвета, разжигала печь и грела воду. Потому что выбора не было. Потому что обещала. Потому что где-то внутри неё всё ещё жила девочка, которую деревня спасла от сиротства, и эта девочка твёрдо знала: долг платежом красен.

Начало третьего месяца отметилось первой оттепелью. За окнами дома Косиловых снег начал проседать, темнеть по краям, а с крыши свесились тонкие сосульки. Рутина ухода за мужем превратилась в целый мир со своими законами и ритуалами, постоянным распорядком. Но в устоявшейся системе начали появляться сбои – мелкие, едва заметные, но неотвратимые.

– Подушка слишком высокая, – сказал Геннадий однажды утром, когда Даша, как обычно, закончила кормить его протёртой овсянкой.

Голос его окреп за эти месяцы, хотя сохранял хрипотцу, а слова порой разделялись неестественными паузами. Но смысл фразы был ясен и твёрд.

Даша тут же подошла и поправила подушку, стараясь уложить её так, чтобы шея мужа не напрягалась. Геннадий наблюдал за её движениями внимательным, неожиданно пристальным для парализованного человека взглядом.

– Теперь ниже, – произнёс он, когда она закончила. – Эта… неудобная.

Даша снова поправила подушку, подкладывая руку под его голову. Волосы Геннадия, отросшие за время болезни, щекотали ей запястье.

– Так лучше? – спросила она.

– Нет… выше.

Она подняла подушку, пытаясь вспомнить, как та лежала до всех перекладываний.

– Хорошо, – кивнул наконец Геннадий, хотя подушка вернулась в исходное положение. – А теперь… воды.

Даша поднесла к его губам чашку с носиком, из которой удобно пить лежачему. Он сделал несколько глотков, потом поморщился:

– Холодная. Хочу… тёплую.

– Конечно, – ответила Даша, забирая чашку. – Сейчас подогрею.

На кухне чайник уже остыл. Она подогрела воду, не доводя до кипения, – тёплую, но не горячую, как любил Геннадий. Вернулась, снова поднесла чашку.

– Слишком… горячая, – произнёс он после первого глотка.

Даша добавила холодной воды. Попробовала сама – чуть теплее комнатной, как должно быть.

– Попробуй теперь, – сказала она, поднося чашку.

– Теперь… холодная, – сказал он с едва заметным раздражением, слышным только в том, как выделил первое слово.

Она молча вернулась на кухню. Опустошила чашку, налила свежую порцию тёплой воды. Подумала и налила сразу две – с разной температурой. Одну – чуть теплую, другую – горячее.

Когда вернулась, Геннадий следил за ней глазами. Зрачки метнулись к двум чашкам в её руках. Потом переместились на лицо.

– Умная, – произнёс он с чем-то, похожим на одобрение, и принял воду из первой чашки. – Эта… нормальная.

Даша почувствовала облегчение, что угодила, и вместе с ним – глухое беспокойство, которому пока не могла найти объяснения. «Это просто требования больного человека, – сказала она себе. – Он в постоянном дискомфорте, поэтому придирается к мелочам. Его можно понять».

– Свет… слишком яркий, – заметил Геннадий, когда солнце сдвинулось и лучи легли на стену напротив кровати. – Задёрни.

Даша встала и задёрнула шторы, хотя раньше он, наоборот, просил больше света – говорил, что устал от больничной полутьмы.

– Лучше?

– Теперь темно. Чуть-чуть… приоткрой.

Она приоткрыла штору ровно настолько, чтобы в комнате стало светлее, но солнце не падало прямо на кровать. Геннадий долго смотрел на узкую полоску света, а потом произнёс:

– Сойдёт.

Слово – обычное для его лексикона, но сейчас оно прозвучало иначе – со снисходительностью, точно он делал ей одолжение.

День шёл, и запросы Геннадия становились всё более трудновыполнимыми и похожими на капризы. Вода – определённой температуры, свет – под определённым углом, подушка – конкретной высоты, одеяло – натянуто до груди, но не выше, и обязательно заправлено под матрас так, чтобы не давило на ноги.

Всё это он произносил размеренным, спокойным голосом, которым когда-то говорил на деревенских собраниях. Речевые затруднения только придавали словам значимость – каждое было весомо и выверено.

Уложив Геннадия вечером и выполнив очередные требования к положению подушки, одеяла, качеству питья, Даша почувствовала усталость глубже обычной. Что-то происходило, что-то менялось в муже, но она не могла определить, что именно.

– Он больной, он страдает, ему можно, – прошептала она себе, выходя из спальни и прикрывая дверь.

Эта фраза стала её опорой. Она повторяла её, когда терпение истощалось, когда руки тряслись от усталости, когда хотелось бросить всё и закричать. Геннадий был болен, он страдал, ему можно было многое простить.

Но в спальне, глядя в потолок спокойными, внимательными глазами, Геннадий Косилов не страдал. По крайней мере, не так, как представляла себе Даша.

В его голове происходило совсем другое. Геннадий был в ярости. Кипящей, всепоглощающей ярости, которую не мог выплеснуть. Тело стало тюрьмой – разум остался прежним: острым, живым и абсолютно беспомощным.

Он скрипел бы зубами, если бы мог! Бил бы кулаками по стене, разбивал бы предметы! Но вместо этого мог только смотреть, просить, командовать слабым, дрожащим голосом. И наблюдать, как эта девочка – нет, уже женщина – суетится вокруг, пытаясь угодить.

Даша. Маленькая сиротка Даша Мнюшкина. Теперь – его жена, его сиделка, его единственная связь с миром.

Геннадий помнил тот вечер, когда впервые увидел её – двенадцатилетнюю у горящего дома. Тогда все видели в ней только ребёнка в беде: худенькую, испуганную девочку в ночной рубашке, покрытой сажей, с глазами, полными ужаса. Ребёнка, которого нужно спасти, утешить, защитить.

Но Геннадий увидел другое. Он увидел возможность.

Где другие замечали трагедию, он разглядел ценный ресурс. Девочка была одна, беззащитна, полностью зависима от доброты деревни. Идеальная ситуация. Геннадий тогда вернулся домой к жене, которая тихо вязала в кресле, и, целуя её в лоб, уже представлял другое лицо. В его мыслях жены уже не существовало. Местные девки были себе на уме, горожанки не рвались в деревню, а ему нужен был особый тип – та, что будет благодарна за любую кроху внимания, что примет его условия без пререканий, что будет вечно чувствовать себя должницей.

И вот теперь она принадлежала ему – полностью, безраздельно. Ирония заключалась в том, что именно теперь, когда он наконец получил её в полное владение, собственное тело его предало. Но разум остался прежним. Острым. Расчётливым.

Всю жизнь Геннадий собирал чужие секреты и слабости – не из злобы, а потому что информация давала силу, а сила была единственным, что по-настоящему имело для него значение. Знать, чем дышит председатель, какие грешки скрывает учительница, с кем крутит роман жена бригадира – всё это складывалось в картину, дающую преимущество. А с преимуществом приходила власть – тихая, незаметная для других, но вполне осязаемая для него.

Даже сейчас, прикованный к постели, он продолжал собирать сведения. Наблюдал. Отмечал. Запоминал. Как вздрагивает Даша, когда он произносит её имя определённым тоном. Как меняется её дыхание, когда он выражает недовольство. Какие морщинки появляются между бровей, когда она пытается угадать его желания. Все эти детали были бесценным сырьём, которое можно переплавить в настоящую власть.

Тело было сломано, но воля оставалась несгибаемой.

И теперь, когда прошло уже два месяца, пришло время начинать по-настоящему. Проверять, насколько далеко он может зайти. Использовать единственное оставшееся оружие – психологическое давление.

Сегодня он сделал первые шаги. Подушка – то слишком высокая, то слишком низкая. Вода – то горячая, то холодная. Свет – то яркий, то недостаточный. Мелочи. Придирки. Но важно было не то, что он просил, а то, как Даша реагировала. Торопилась исполнить, извинялась, пыталась угадать, что ему нужно. Прекрасно. Уже хорошо дрессированная.

Но что, если попросить большего? Что, если проверить, где проходит черта, через которую она не захочет переступить? Сколько раз нужно заставить её перестелить постель, прежде чем она начнёт проявлять раздражение? Сколько раз можно заставить её повторять одно и то же действие, прежде чем её терпение истощится?

Это было почти научное исследование – методичное, выверенное. Он был дрессировщиком, а она – животным, чью волю он собирался сломить. И дрессировщик в нём наслаждался процессом. Видел в этом вызов, игру, которую нельзя проиграть.

Той ночью Геннадий лежал затаившись, прислушиваясь к дыханию Даши рядом. Она спала на самом краю кровати, свернувшись, точно боялась задеть его даже во сне. Лунный свет прорезал щель между шторами, ложась полосой на её сжатые плечи. Губы Геннадия растянулись в едва заметной улыбке – почти неразличимой на асимметричном лице, но определённо присутствующей.

Из угла гостиной, сквозь приоткрытую дверь, за ним наблюдало чучело здракомона – иссушенное временем существо с серо-зелёной потрескавшейся кожей, игольчатыми зубами и выпуклыми стеклянными глазами – одним молочно-белым, другим неестественно жёлтым. В лунном свете, проникавшем сквозь шторы, казалось, что на морде существа появилась похожая улыбка – точно оно одобряло происходящее.

А жёлтый глаз его в эту ночь отблёскивал ярче обычного – слишком ярко для стеклянной бусины.