Кляпа. Полная версия

– А ты с кем живёшь? – вырвалось из неё. Почти шёпотом.

– С котом, – сказал Иван ровным голосом, не проявляя ни удивления, ни интереса, как будто этот вопрос был для него таким же обычным, как прогноз погоды.

– Мальчик или девочка?

– Мальчик.

– А… как кот относится к женщинам?

Возникла неловкая пауза, за которой последовало внутреннее короткое замыкание в голове Валентины, словно её сознание одновременно вспыхнуло и обрушилось, не выдержав абсурдности момента.

– Нейтрально.

Кляпа шипела:

– Ты как стажер ГРУ, только без подготовки. Следующий вопрос – про любимую позу в шахматах. Или спроси, как он относится к теории привязанности. Господи, ну не так. Хотя бы не взрывайся.

Валентина чувствовала, как под ней рассыпается всё – пол, самооценка, здравый смысл. Иван сидел как человек, который хочет быть вежливым, но не уверен, нужно ли спасать собеседника или звать специалиста. В его взгляде читалась забота. Но не такая, как у мужчины к женщине. А такая, как у библиотекаря к сломанной лампе: не трогай, пусть стоит.

Она продолжала говорить. Руки жили своей жизнью, жестикулируя то ли радостно, то ли в панике. Кляпа скомандовала:

– Держи дистанцию, но не как в ковид. Ближе, чем друг. Дальше, чем заноза. Примерно в зоне «смущающе интимной корпоративности».

С каждым движением тело Ивана напрягалось. Он не отстранялся, но и не сближался. Он не флиртовал, он выдерживал. А Валентина уже не соблазняла – она дрейфовала. Как бумажный кораблик по офисной канализации, уносимый потоком стыда и испорченных фраз.

– Ты же понимаешь, – шептала Кляпа, – ты сейчас как женщина, у которой горит срок годности. Через три дня начнёшь клеить объявления: «Отдамся в хорошие руки, срочно». Со скидкой. С доплатой. С рекомендацией от участкового.

И в этот момент Валентина поняла: если бы кто—то сейчас подошёл, вручил ей грамоту за самую странную попытку сближения в истории человечества, она бы даже не удивилась. Она бы просто извинилась и подписала. Возможно, с девичьей фамилией. Или псевдонимом. И тихо растворилась бы в кондиционированном воздухе.

На лестничной клетке было прохладно и тихо, пахло табачным пеплом, чужими куртками и чем—то вечным, вроде бетона и безысходности. Иван стоял у окна, прислонившись к перилам, в одной руке держал термос, в другой – зажигалку, которую щёлкал с регулярностью автоматического дозатора. В наушниках играло что—то безмелодичное, скорее ритмичное, чем музыкальное. Вид у него был такой, будто он просто решил сделать паузу между собой и остальным человечеством.

Валентина шла к нему, как разведчик без карты. В голове шуршали мысли, как тревожный поток новостей. Каждая из них – катастрофа, но с заголовком в стиле «действуй, пока не поздно». Кляпа, в отличие от неё, была спокойна. Даже слишком.

– Дави харизмой, – подбодрила она. – Или хотя бы грудью. Хотя нет, не грудью. Просто дыши. Но сексуально.

Подойдя ближе, Валентина попыталась небрежно облокотиться о стену. В теории это должно было выглядеть как жест уверенной женщины, слегка уставшей от внимания. На деле она промахнулась, ударилась локтем об угол и выдохнула так, будто у неё из груди вырвали квартальный отчёт. Иван снял один наушник и посмотрел на неё, не удивлённо, а скорее с дежурной вежливостью человека, которого снова отвлекли от покоя.

– Ты часто здесь… э-э-э… куришь? – спросила Валентина, стараясь выглядеть заинтересованной, но вышло скорее как собеседница из передачи «Культура и дым».

– Ну, когда код компилируется долго, – ответил Иван, сделав глоток из термоса.

– Класс… люблю дым. Он как бы символ эфемерности и… тьмы.

Кляпа застонала, как театральный критик после третьей пьесы про абсурд.

– Ты только что сравнила его с фабричным выхлопом. Молодец, философ. Ещё пару таких ходов – и он испарится без следа, как аммиак.

Валентина сделала шаг ближе. Её тянуло не логикой, а нервной инерцией – как магнитом к утюгу, включённому в розетку отчаяния. Иван отступил на полшага, не резко, но как будто очерчивая границу. Валентина замерла, почувствовала, как у неё внутри всё сжалось, но выдохнула и, собрав последние остатки смелости, задала вопрос.

– Ты вообще, ну, в смысле… как ты относишься к… отношениям?

Вопрос прозвучал так, будто она предлагает поучаствовать в рискованной экспедиции с непредсказуемым маршрутом. Иван приподнял бровь, чуть нахмурился, взгляд стал внимательным, почти сочувствующим. Он молча снял второй наушник, будто специально, чтобы ничего не мешало услышать – и ответить.

– Валя, – сказал он мягко, без укоров, но и без обнадёживания. – Я вообще—то… другой… Но спасибо, это правда очень мило.

Тишина рухнула между ними, как декорация в плохо поставленной пьесе. Даже зажигалка, до этого щёлкавшая как метроном, застыла в его пальцах. Воздух вокруг стал плотным, как одеяло, которым накрыли стыд. Внутри Валентины что—то тихо треснуло, как тонкий лёд под сапогом – незаметно, но безвозвратно. Словно целая система оправданий, фантазий и надежд распалась, оставив её стоять в бетонной пустоте, без плана и без роли.

Тело Валентины окаменело, будто каждое слово Ивана проникло внутрь и застыло там цементом. В голове зашумело от унижения и абсурда ситуации, а по позвоночнику медленно сползало ледяное, острое чувство полного краха. Она смотрела на Ивана, пытаясь улыбнуться, но губы только вздрагивали, как при замыкании нервных окончаний. В груди расплывалось знакомое, старое чувство отторжения, словно она снова оказалась за школьной партой, где мальчики перешёптывались за её спиной, а девочки смотрели с жалостью, смешанной с брезгливостью.

В эту секунду она поняла, что вся её жизнь – бесконечная серия неудач, замаскированных под смешные истории, и ей просто хочется провалиться сквозь пол прямо сейчас, немедленно, чтобы никто не видел и не жалел. Перед глазами замелькали обрывки неудавшихся разговоров, взглядов мимо, случайных прикосновений, после которых хотелось исчезнуть, стереться. И в этой внутренней бездне возникла отчётливая мысль, почти крик: «Со мной что—то не так, совсем не так, и это навсегда».

И именно в эту секунду Кляпа заржала. Не засмеялась – заржала. Громко, с надрывом, как будто наконец получила всё, чего так долго ждала. Этот смех был не просто реакцией – он был кульминацией. Он шёл волнами, с хрюкающим фоном, с подвывом и уханьем, как у истеричной ведьмы, которую наконец—то впустили в цирк. Смех длился, набирал обороты, обгонял сам себя, превращаясь в отдельную сущность, живущую в голове Валентины. Казалось, даже стены лестничной клетки подрагивают от этого звука, а термос в руке Ивана стал теплее – от стыда, разделённого на двоих.

– Ну ты дала, Валя. Миссия – невозможна. Следующий – священник или пылесос. Хотя пылесос хотя бы шумит в ответ.

Валентина не отвечала. Она стояла, глядя в пространство между своими кроссовками и бетонной стеной, в котором сейчас вполне мог поместиться смысл всей её жизни. Или хотя бы этот провал.

– Скажи спасибо, что он не обнял тебя в знак поддержки. Тогда пришлось бы объяснять, почему ты начала плакать и заодно предложила пожениться.

Термос в руке Ивана тихо щёлкнул – он закрыл крышку. Валентина поняла, что пора уходить. Её тело уже начинало подсказывать маршруты к ближайшему туалету, где можно отсидеться хотя бы до конца рабочего дня. Или до конца света.

– Всё нормально, – сказал Иван, чуть смутившись. – Правда. Просто… не мой вектор. Но ты классная.

Эта фраза была доброй. И при этом – как кирпич в нос. Валентина кивнула, изобразив улыбку, которую можно было продавать как антисептик от эмоций. А Кляпа добавила финальное:

– Поздравляю. Ты единственный в истории разведчик, который влез в логово объекта, не узнав, что оно с надписью «доступ закрыт по техническим причинам». Теперь тебе надо запустить программу оплодотворения голубей. Или хотя бы цветов в горшке. Начнём с фикуса.

Вечером, когда окна домов потускнели, а шум города сменился редкими фразами у подъездов и звоном ложек в кружках, Валентина сидела на диване в пижаме с принтом «Спящий енот». Плед обвивал её как витиеватое оправдание: тёплый, слегка пахнущий порошком и отчуждением. На коленях лежала старая тетрадь в плотной обложке, закрывающейся на липучку, – пережиток школы или ранней безумной фазы «начну новую жизнь с понедельника».

На обложке – полустёртая наклейка с надписью «Dream, girl». Валентина устало открыла её и на следующей чистой странице вывела шариковой ручкой с котёнком: «Я – не шлюха. Я – миссия.»

Потом перечеркнула. Слишком пафосно. Слишком глупо. Написала снова, капслоком. Я – НЕ ШЛЮХА. Я – МИССИЯ.

Подрисовала в уголке грустный смайлик с вывалившимся языком, потом попробовала сделать к нему речь – вышло: «Извините за гормоны. Я случайно.»

– Напиши, – тут же вмешалась Кляпа, – «Сегодня объект отказался. Сожалею. В следующий раз буду сексуальнее и менее драматична». Или ещё лучше: «Миссия провалена, но в целом прическа держалась».

Валентина прикусила губу, задумалась, затем начала писать: Мне стыдно. Пауза. Я не умею. Снова пауза.

Зачеркнула. Ни одна из фраз не звучала живой. Как будто это не её мысли, а пресс—релиз от лица потрёпанной лягушки.

Она вздохнула, написала чуть сбоку: «Он сказал, что другой».

Кляпа фыркнула с выражением:

– Ну и что. На Титане за такими – очередь. А у тебя – паника. Надо было просто сказать: «Я – твой гетеро—экспириенс». Он бы хотя бы растерялся.

Валентина положила ручку, посмотрела в окно – ночь пряталась между крыш, а ей хотелось одного: не участвовать – ни в разговорах, ни в попытках что—то исправить, ни даже в самой себе, как будто на сегодня она отказалась от роли главной героини собственной жизни.

Она продолжила: «Я не знаю, зачем всё это. Я просто хотела домой. И чай. И чтобы никто не смотрел. И чтобы меня не трогали. И чтобы не надо было носить юбку, в которой я сижу как перевёрнутая ваза с тревогой.»

Новым абзацем снова написала:

«Я – не шлюха.» Подождала. «Я – миссия.»

Подождала ещё. И вдруг – добавила зло: «Какая миссия? Я даже у психолога не была. Кто вообще допускает к космическим задачам людей, которые плакали на концерте «Руки вверх» и боятся звонить в поликлинику?»

Ответ пришёл не снаружи, а изнутри. Голос Кляпы прозвучал необычно – без сарказма, почти мягко, как если бы она в этот момент сидела рядом, положив лапку на одеяло:

– Вот за это я тебя и выбрала. Ты идеальна. Ты смешная. Ты настоящая. Ты – катастрофа с красивым шрифтом.

Валентина посмотрела на строчки в тетради и вдруг слегка улыбнулась. Почти незаметно. Как человек, который упал в грязь, но увидел, что никто не смеётся. Или даже не заметил. Где—то глубоко внутри родилось не прощение, а усталое «ладно». И это «ладно» оказалось на удивление тёплым.

Она прижала тетрадь к груди, потом снова раскрыла и внизу страницы написала крупно: «Даже если провал – это тоже движение.»

Кляпа задумчиво сказала:

– Если ты однажды издашь это, я настаиваю на заголовке «Исповедь целомудренной развратницы. Практическое пособие по провалу репродуктивных миссий». Я даже нарисую обложку. Там будет ракета в форме бигудей и слёзы, капающие на тест на овуляцию.

Валентина рассмеялась. Тихо. Без надрыва. Не потому, что было смешно, а потому что абсурд наконец стал уютным. Она положила ручку, выключила свет, свернулась в клубок под пледом и подумала: «Если и завтра всё пойдёт к чёрту, я хотя бы буду в пижаме и с планом».

А Кляпа шепнула:

– Всё, отдыхай. Завтра у нас юрист. Или мясник. Там пока не определились.

Перед сном Валентина лежала в позе звезды, разбившейся о бытовую планету. Простыня сползла к ногам, пижама перекрутилась на боку, волосы напоминали гнездо совы, пережившей корпоратив. Тень от лампы, вытянутая и дрожащая, напоминала ей сперматозоид, уставший, потерянный и явно не стремящийся никуда – особенно к яйцеклетке с характером. В голове не мысли, а осадки после мыслей – мутные, бессвязные, как если бы разум тихо вышел перекурить, оставив табличку: «Вернусь, когда разберётесь».

Валентина задумалась: закрыты ли шторы? И если кофеин – это форма бегства, то сколько же кружек нужно выпить, чтобы эмигрировать? А если она выживет после всей этой чепухи – вручат ли ей медаль или просто оставят в покое?

И тут, как по расписанию, зазвонил телефон. На экране – Паша. Без смайлика. Просто "Паша", будто система уже поняла, что ничего хорошего ждать не стоит. Валентина села на кровати, натянула пижаму повыше, будто это помогало вести переговоры, и с неуверенным голосом взяла трубку:

– Алло…

– Валя, привет! Я тут подумал… может, встретимся? Ну, типа, неформально. Просто ты классная. Реально. Мне было хорошо. Я даже пельмени сварил – вдруг ты любишь. Со сметаной.

На секунду в комнате воцарилась тишина. Валентина растерялась. Не потому, что не знала, что ответить, а потому что изнутри, с холодной чёткостью военного координатора, уже подкралась Кляпа:

– Даже не думай. Он пельмени, а ты – планета. У нас миссия. У нас список. У нас юрист завтра или мясник. Мы не возвращаемся туда, где было… тепло. Это ловушка.

– Э-э-э… Паш… – начала Валентина, будто извиняясь уже за само существование разговора. – Знаешь, я… у меня просто планы. Да. Очень плотные. Ну… работа. Там совещание. Серьёзное. Очень. По… ресурсам.

– Ну… жаль, – сказал Паша. – Тогда если что… я буду. У меня ещё оливки есть.

– Оливки – не аргумент, – прошипела Кляпа и сбросила звонок. Мысленно. Но Валентина чувствовала, что это была именно она.

Она снова улеглась с тяжестью человека, отказавшего себе в оливках и человеческом тепле в пользу вселенской неопределённости.

Кляпа, как всегда, была бодра. С голосом телемагазина, в котором продаются драмы по подписке, она выдала:

– Сегодня ты справилась. Было сложно, но ты отказалась. От еды. От простоты. От мужчины с добрыми глазами и термосом в руке. Это и есть взрослая сексуальная политика. Завтра у нас штурм «айтишника 2.0» или юриста в стрессовом состоянии. Не опозорь нас.

Валентина, не открывая глаз, подумала: «Я не уверена, что способна на это. Я не уверена, что способна вообще на что—то». И тут же услыхала:

– Ты не уверена – значит, ты жива. Только мёртвые женщины не сомневаются в своём макияже и репродуктивной пригодности.

Она накрылась одеялом до ушей. Хотелось исчезнуть. Или хотя бы уснуть. Абсурд скакал в голове, как барабанщик в лифте. Но в этом шуме была уже странная, почти ласковая привычность.

Кляпа добавила напоследок:

– Спи крепко. Завтра снова попытаемся спасти вселенную через половой акт. Постарайся в этот раз не выбрать монаха. Или, Боже упаси, гуманитария. Нам нужны цифры, а не поэмы.

Валентина хмыкнула. Не в голос, а внутри. Почти согревшись от того, что всё это – её жизнь. Странная, несмешная, невнятная, но уж точно не скучная. И с этой мыслью она провалилась в сон, как в кресло с подогревом. Без чая, без оливок. Но с планом.

Валентина уснула не потому, что хотела спать, а потому что усталость выключила все системы жизнеобеспечения. Сон накрыл её как плотное офисное одеяло – грубое, с запахом пережитков дня и неразрешённых вопросов. Где—то между четвёртым вдохом и внутренним «всё, хватит», сознание провалилось – но не в тишину, а в корпоративный кошмар.

Она очутилась в огромной стеклянной капсуле, где всё казалось одновременно стерильно и безумно. Пол светился, потолок пульсировал, а воздух имел вкус административного наказания. По кругу сидели существа – соплеменники Кляпы. Одни в медицинских халатах, другие в латексных комбинезонах с золотыми погонами, третьи – с микрофонами, гарнитурами и стеклянными планшетами, на которых мелькали непристойные графики. Один из них ел соску, другой держал в руках что—то, подозрительно похожее на вагинальный тренажёр и одновременно пульт от кондиционера.

В центре зала вращалась голографическая проекция Валентины. Она была голой по пояс, в бабушкиных панталонах, на шее – табличка: «Нестабильный инкубатор». Под табличкой, как бейдж на конференции, висела маленькая карточка: «Группа риска. Сложность: 3 из 10. Потенциал – неясен.»

Кляпа, в этом сне одетая в строгий костюм с наплечниками, вышла вперёд и торжественно произнесла:

– Уважаемый совет. Объект №В—239 демонстрирует повышенную склонность к драме, отказ от инстинктов и хронический саботаж. Сексуальная активность – хаотична. Результатов нет. Потенциал пока проявляется в форме стыда и бесконечного самообвинения.

– Всё ясно, – закричала одна из присутствующих с лицом киноактрисы восьмидесятых. – Это потому, что вы не используете протокол тринадцать-сорок пять! Шоколад, стриптиз, удар током! Всё просто! Я могу провести мастер—класс! У меня даже чёлка для этого есть!

– Вы вообще пробовали обольщать мужчин на Земле? – встряла другая, уже в обнимку с вибратором и чашкой кофе. – Там же у половины – синдром “мне мама не разрешила”. У второй половины – жена. А если у кого—то ни того ни другого – так он в IT и не моется.

Валентина хотела что—то сказать, но не смогла. Вместо слов изо рта вылетел мыльный пузырь с надписью: «я не шлюха». Он медленно поднялся вверх, отражая в себе зал, табличку, даже вибратор. Присутствующие зааплодировали. Кто—то плакал. Кто—то ел попкорн.

Пузырь лопнул, и из него выскочил карапуз в костюме лягушки. Он крикнул «Мама!» с такой тоской, что у одной из соплеменниц дрогнули ресницы. Затем уполз в вентиляцию, оставив после себя легкий запах детства и хлорки.

Кляпа глубоко вздохнула и открыла отчёт. Последняя страница подсвечивалась тревожным розовым:

– Если через трое суток объект не перейдёт к активной фазе зачатия, – произнесла она официальным голосом, – мы перезапустим протокол через… задний вход.

На мгновение всё замерло. Затем кто—то хмыкнул. Кто—то всерьёз кивнул. Один из членов совета достал калькулятор и стал что—то считать. Валентина, стоявшая по—прежнему в панталонах и табличке, почувствовала, что готова проснуться.

– Мы должны рассмотреть все доступные проходы, – добавила старейшая из соплеменниц в мантии с капюшоном и серьгами в форме фаллоимитаторов.

– Это научный подход, – согласилась другая.

– Это извращение, – мысленно взвизгнула Валентина и в тот же момент проснулась, резко сев на кровати, с криком:

– Не надо через задний вход!!!

Плед соскользнул на пол. Сердце колотилось, как будто в дверь звонили с проверкой на готовность к зачатию. Комната была тёмной, телефон молчал, Кляпа – тоже. Только в голове звучало слабое эхо совещания.

На столе мерцала зарядка. За окном – утро. Валентина откинулась на подушку, прижав ладони к лицу. Через несколько секунд послышалось:

– Ладно—ладно. Пока не будем через задний. Но если завтра ты снова попытаешься соблазнить астрофизика с двумя мамами и без яиц – я возвращаюсь к этому варианту.

Валентина выдохнула. Засыпать после такого было невозможно. Но смеяться – вполне. Она хихикнула, как человек, который выжил. Или почти.