Трамвай отчаяния 2: Пассажир без возврата

Глава 9

В глубине Москвы, там, где серые панельные коробки стоят плотными рядами, утопая в осеннем мареве выхлопов и мокрого бетона, в одной из тысяч одинаковых квартир жил Паша Коркин. Не жил даже, а существовал, тянул лямку, пуская своё никчёмное время сквозь пальцы, как песок из развалившегося пакета с кошачьим наполнителем. Его нельзя было назвать ярким человеком, и если бы в мире существовал рейтинг людей, о которых невозможно вспомнить после первого знакомства, он уверенно занимал бы в нём одно из лидирующих мест. Средний возраст, средний рост, средний доход – во всём держался на той едва заметной отметке, где начинается скука и заканчиваются мечты.

Тридцать два года, менеджер среднего звена в компании, которая торговала бытовой техникой. Упаковывал в кредит холодильники для таких же невыразительных лиц, как у него самого, впаривал пенсионерам "уникальные" скидки, добросовестно разыгрывал радость от пятитысячных премий. А в глубине души понимал: если завтра закроется его отдел или вся фирма сгорит дотла, вряд ли что—то в мире изменится. На его место возьмут другого такого же, который будет так же клацать мышкой, так же улыбаться клиентам, так же ссутулено сидеть в прокуренной курилке, обсуждая, какой начальник скотина.

Впрочем, с этим он был согласен – начальник и правда был скотина. Толстозадый тип, любивший вспоминать, как "сам начинал с продажника", и требовавший от сотрудников не "пересиживать на окладах". Паша его боялся. Даже не потому, что тот мог уволить, а потому, что он вообще боялся всех, кто говорил громче и напористее, чем он сам. Это было его проклятье – всю жизнь прогибаться под чужую волю.

Дома его ждал очередной повод держать голову опущенной. Жена, с которой он жил больше пяти лет, теперь смотрела на него, как на неизбежность – как на засаленный дверной коврик, который уже и выбросить пора, да жалко, привыкли. Ей надоел однообразный, механический секс, который уже давно не приносил ни удовольствия, ни эмоций.

Когда—то ей казалось, что можно научить его, направить, как—то разжечь в нём интерес. Но он не интересовался ничем – ни её желаниями, ни даже своими. Всё сводилось к стандартному ритуалу: сунул, вынул и пошёл, ничего там не нашёл. Она всегда говорила, что "можно было найти получше", но её лень в итоге победила. Ему же казалось, что он просто попался в старую, как мир, ловушку: сначала всё ради любви, а потом ради того, чтобы не делать резких движений.

Жизнь Паши Коркина напоминала комнатное растение в плохом офисе. Без света, без ухода, только полусухая земля в старом горшке. Разница была лишь в том, что цветок не знает, насколько он жалок, а Паша осознавал это каждую минуту. Он ненавидел себя – за бесхребетность, за постоянное желание кому—то угодить, за то, что в глубине души понимал: он не способен изменить свою жизнь.

Скорее всего, его существование так и продолжилось бы в унылой серости, если бы не несколько отдушин, которые позволяли ему ненадолго почувствовать себя свободным. Первой была выпивка – не запои, а ровно столько, чтобы в пятницу после работы провалиться в диван и не думать до утра. Второй – бордели, где он на час покупал иллюзию власти и интереса к себе. Девушки из этих мест видели таких, как он, десятками. Они научились делать вид, что клиент не мерзок им до рвотного позыва, но Паша и сам знал, что это всего лишь работа, и платил не за секс, а за молчаливое принятие.

Был ещё ТикТок. Он не снимал ролики, но часами залипал в бесконечную ленту видео, где кто—то красиво жил, кто—то устраивал скандалы, а кто—то просто ел странную еду под звук хрустящей корочки. Это успокаивало, позволяло ненадолго забыть, кто он и где. В этих коротких обрывках чужой жизни он находил утешение, которое не могли дать ни жена, ни работа, ни даже выпивка.

Так он и жил, изо дня в день, не ожидая от будущего ничего, кроме очередного скучного понедельника. Если бы кто—то сказал ему, что скоро всё изменится, он бы только усмехнулся. Изменения – это про других. Не про него.

В комнате царил полумрак, разбавленный лишь дрожащим светом ночника, который когда—то был куплен в IKEA под благовидным предлогом «для уюта». Он давно потерял свой первоначальный смысл и теперь освещал жизнь Паши Коркина так же уныло, как всё остальное в этом жилище.

Диван под ним предательски скрипел при каждом неловком движении, но хозяина это давно перестало волновать. Сейчас его тело беспомощно раскинулось, как выброшенный на берег тюлень: одна рука свисала с дивана, в другой он всё ещё сжимал пульт, а на его животе, как некий символ вечернего поражения, медленно растекался жирный отпечаток от пиццы.

Воздух в комнате словно стал плотнее, но Паша этого не заметил. Он только громко всхрапнул, переворачиваясь набок, отчего коробка с остатками еды соскользнула на пол, оставив за собой шлейф красного соуса. Где—то в глубине квартиры зашуршала мышь или таракан, но даже они не осмелились нарушить момент.

А вот зеркало решило иначе.

Поначалу его поверхность только чуть дрогнула, как если бы старое стекло не выдержало перепада давления. Затем дрожь усилилась, словно кто—то на том конце пытался пробиться наружу. Медленно, с ленивой настойчивостью, из глубины отражения начало проступать нечто. Оно не просто двигалось – оно смотрело. Наблюдало.

Сначала появилась тень, неясный силуэт, который жил по своим законам. Ему не нужен был источник света, оно просто существовало, вибрируя в тусклой глубине зеркала. А затем Паша, будь он сейчас в сознании, заметил бы самое странное: отражение перестало повторять движения его тела. Оно замерло, ухмыльнулось и слегка покачало головой, будто бы нечто внутри него узнало своего нового хозяина.

Зеркало выдало приглушённый треск: тень сделала шаг в комнату.

Всё произошло за секунду: отражение рванулось вперёд, преодолевая грань между мирами. Оно вытянулось, словно разрывая ткань реальности, а затем обрушилось на тело Паши, ввинчиваясь в него, проникая в каждую клетку.

Пьяное тело судорожно выгнулось, будто его пробило электрическим разрядом. Ноги дёрнулись, руки инстинктивно сжались в кулаки. Лицо исказилось в мучительной гримасе, но уже в следующее мгновение глаза распахнулись, и в них не осталось ничего от прежнего Паши.

Зеркон сделал первый вдох в новом теле.

Он моргнул, затем снова – сознание постепенно привыкало к ограниченности человеческой оболочки. Он разжал пальцы, ощущая, как под кожей, в сухожилиях, в костях гуляет чужая, нелепая слабость. Двигаться было неприятно, тело казалось каким—то дряблым, обвисшим, но не смертельно. Он пошевелил шеей, хрустнул позвонками и даже постучал себя по груди, будто проверяя, работает ли механизм.

Затем он ухмыльнулся, растягивая губы в слишком широкой, чуждой улыбке.

– Что ж, – протянул он, пробуя голос, и сам себе улыбнулся, когда в нём зазвучало нечто новое – бархатная чужеродность, немного хриплый оттенок, как если бы он не говорил столетиями, а теперь наконец обрел возможность.

Паша Коркин исчез. Вместо него в его теле в квартире стоял кто—то другой.

Зеркон посмотрел на руки, с любопытством разглядывая короткие пальцы, жирную кожу, грубоватые ногти. Это тело было ему не по вкусу, но всё же оно имело свою прелесть. В конце концов, оно было его.

– Ну что ж… – он сделал шаг, привыкая к движениям, покачнулся, но быстро взял себя в руки. – Пора развлечься.

Он провёл пальцем по щеке, словно проверяя текстуру кожи, а затем рассмеялся – мягко, лениво, беззаботно.

– Меня зовут Зеркон, – сказал он, обращаясь скорее к комнате, чем к кому—то конкретному.

На миг он замер, позволяя себе почувствовать, как этот мир дрожит вокруг, будто осознавая его приход.

– И этот мир ещё пожалеет, что меня впустил.

Его губы вновь растянулись в широкой улыбке, но теперь в ней уже не было ни следа от манер Паши Коркина.

Москва встретила его влажным ноябрьским воздухом, в котором смешивались запахи старого асфальта, горелых листьев и дешёвого табака, оставленного курильщиками у подъездов. Ночная улица дрожала в свете редких фонарей, разбавленных красноватым неоном рекламных вывесок. Где—то далеко ревел мотор, кто—то громко хлопнул дверью автомобиля, но весь этот городской гул воспринимался приглушённо, словно он пробирался сквозь толстую ватную преграду.

Зеркон вышел из подъезда, широко раскинув руки, будто хотел обнять этот грязный, неуклюжий мир. Его тело было жалким, дряблым и слабым, но уже начало слушаться. Он чувствовал, как мышцы с трудом подчиняются новым движениям, как медленно приходит осознание возможностей этого тела. Было неприятно ощущать липкую кожу, влажные от пота ладони, отяжелевший живот, который при каждом шаге слегка подрагивал. Но это не имело значения.

– Тупое, неуклюжее, но… сойдёт, – пробормотал он, пробуя голос.

Он провёл рукой по лицу, задевая пухлые щёки, двойной подбородок, криво растущие волосы на макушке. Всё это казалось неестественным, но было его новым сосудом. Важным было лишь одно: он здесь, а этот мир даже не подозревает, кого только что принял в свои ряды.

Шаги привели его к тёмному перекрёстку, где притаился маленький киоск с шаурмой. Внутри, за жирным стеклом, стоял уличный продавец – худой, с покрасневшими глазами, в засаленной куртке. Его лицо напоминало замученного жизнью пса, которому в очередной раз не повезло с хозяином.

Зеркон остановился, разглядывая его.

– Чего надо? – буркнул продавец, не поднимая глаз от прилавка.

Он был уставшим, равнодушным, таким, каким становятся люди, привыкшие работать ночами ради копеек. Зеркон не ответил сразу. Он сделал шаг ближе, облокотился о стойку и пристально посмотрел в глаза этому несчастному человеку.

– Посмотри на меня, – сказал он, голосом, который был и мягким, и вязким, как патока.

Продавец поднял взгляд. В этот момент его лицо дёрнулось. Веки задрожали, зрачки расширились. Он внезапно затрясся, как будто сквозняк проник ему под кожу, охватив каждую мышцу.

– Что… – выдохнул он, но не смог договорить.

Его руки взметнулись к лицу, пальцы с силой впились в кожу, царапая, раздирая, забираясь глубже. Губы его искривились, из горла вырвался судорожный всхлип, переходящий в надрывный визг, а затем он начал выдавливать себе глаза.

Зеркон наблюдал с ленивым любопытством, как ногти продавца рвут веки, как пальцы, подчиняясь приказу, копаются в орбитах, оставляя на лице кровавые борозды. Вокруг всё ещё оставалась та же равнодушная Москва – проехало такси, за углом кто—то громко засмеялся, шелестела мусорная урна, в которую выкинули пустую бутылку.

Мир не замечал того, что происходило здесь, в пятнах бледного света.

Продавец захрипел. Его колени подогнулись, и он тяжело осел на грязный тротуар, продолжая судорожно копаться в том, что когда—то давало ему возможность видеть. Кровь хлюпала в его ладонях, на бортике киоска остались красные следы, но он всё ещё пытался, не мог не пытаться, не мог остановиться, пока всё не исчезнет.

Зеркон усмехнулся.

– Интересно, – произнёс он, словно оценивая проделанную работу.

Он выпрямился, потянулся, как будто размялся перед долгим и приятным вечером, и, не глядя на корчащегося на земле человека, медленно пошёл дальше.

Зеркон неспешно шагал по пустынному двору, наслаждаясь тишиной, прерываемой только далёкими звуками города. Асфальт блестел после дождя, на балконах старых пятиэтажек мерцали сигареты, где—то хлопнула дверь автомобиля, но всё это было незначительным шумом на фоне его мыслей. Он чувствовал себя уверенно в этом новом теле, несмотря на его ограниченность и нелепость. Сегодняшний вечер уже подарил ему несколько интересных развлечений, но кое—что было ещё недоделано.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.