- -
- 100%
- +
Глава 6
Утро пахнет грехом.
Я просыпаюсь не от будильника, а от того, что луч солнца бьет прямо в глаза сквозь мутное стекло веранды. Мои щеки горят, но не от жара печи. От стыда. И от счастья. Счастье — это тоже своего рода лихорадка, оно пульсирует под кожей, заставляя вспоминать каждую секунду прошлой ночи: скрип старого стола, вкус соли на его шее, то, как он шептал мое имя, когда мир рассыпался на атомы.
Мое тело помнит всё. Помнит тяжесть его рук, твердость кирпичного уступа, к которому прижималась поясница, и ту первобытную дрожь, которая до сих пор живет где-то в кончиках пальцев. Я лежу на узком диване в гостиной. Одеяло сползло, открывая плечо. За печной перегородкой тихо. Слышно только мерное дыхание Егора с кухни. Он так и остался спать там, на своем посту у потухшего очага, завернувшись в старый тулуп. Рыцарь на страже моего сна. Или тюремщик моей совести?
Вчерашний день кажется сном. Баба Зина, канистра с водой, поцелуй на крыльце… А потом этот взрыв на столе. Это было неправильно. Мы знакомы три дня. Один из нас — беглец, за голову которого наверняка назначена цена. Другая — женщина, чья психика держится на графике полива фикуса. Между нами пропасть в двенадцать лет, заполненная моими слезами в подушку и его шрамами от чужих ножей.
Но почему же тогда мне так спокойно? Почему запах дыма от его одежды, висящей на стуле, кажется мне самым родным парфюмом на свете?
— Хватит гипнотизировать мой затылок рентгеновским взглядом, — голос Егора раздается совсем рядом. Оказывается, он уже встал. Стоит в дверном проеме, прислонившись плечом к косяку. На нем только потертые джинсы, застегнутые явно впопыхах, на одну пуговицу. Торс обнажен, плечи покрыты утренней испариной после сна у теплой печи. В волосах запуталась древесная труха.
Он выглядит абсолютно диким. Нецивилизованным. Моим.
— У меня нет рентгеновского взгляда, — огрызаюсь я, натягивая одеяло до подбородка, хотя он видел меня вчера во всех возможных ракурсах. Лицемерие чистой воды. — У меня взгляд аудитора. Оцениваю риски амортизации кухонной мебели.
Егор усмехается уголком губ. Эта кривая ухмылка по-прежнему лишает меня способности дышать. Он отталкивается от косяка и делает шаг в комнату. Солнечный свет падает ему на спину, очерчивая рельеф мышц золотым контуром. Каждый его шаг по рассохшимся доскам звучит глухо и весомо.
— Амортизация прошла успешно, — говорит он, опускаясь на край дивана. Не вплотную, оставляя пространство, но воздух между нами мгновенно сгущается. — Но ножки требуют смазки. Найдешь в сарае машинное масло?
— Сначала найду свою гордость, она куда-то закатилась под стол вместе с банкой тушенки, — бурчу я, садясь. Футболка съехала с плеча. Егор замечает это. Его зрачки расширяются, почти полностью поглощая радужку, делая глаза черными. Взгляд становится тяжелым, вязким.
Он медленно протягивает руку. Я замираю, ожидая прикосновения, как удара тока. Его пальцы касаются ключицы. Не сжимают, просто лежат тяжелой, горячей печатью. Проводят линию вверх, по изгибу шеи, задевая мочку уха. По телу пробегает судорога. Та самая, вчерашняя. Городская броня «Марина Орлова» дает трещину шириной с Гранд-Каньон.
— Гордость переоценена, — хрипло говорит он, наклоняясь ниже. Теперь наши лица разделяет лишь вдох. — Она плохо греет зимой. А вот ты…
Его губы накрывают мои. Это другой поцелуй. Не голодный, не отчаянный, как ночью. Медленный. Исследующий. Словно он заново изучает карту местности, которую успел захватить штурмом. Он пьет мое дыхание, лениво, со вкусом, прикусывая нижнюю губу, дразня языком. Моя рука сама взлетает и зарывается в его волосы на затылке. Короткие, жесткие, они царапают ладонь.
Я чувствую себя пьяной. Абсолютно, бесповоротно пьяной от одного мужчины. Мой внутренний менеджер по закупкам лежит в глубоком нокауте где-то в районе солнечного сплетения.
— Шницель смотрит, — выдыхаю я ему в рот, цепляясь за остатки здравого смысла, когда его ладонь ложится мне на бедро, притягивая ближе, заставляя оседлать его колени.
— Шницель благославляет наш союз, — бормочет Егор, прерываясь, чтобы поцеловать ямочку между моим плечом и шеей. — Он мудрый кот. Знает, что сытый мужчина — добрый мужчина. А завтрак сегодня готовишь не ты.
Он отстраняется ровно настолько, чтобы заглянуть мне в глаза. В них больше нет ни тени веселья. Только обнаженное, звенящее чувство собственника. Мужчины, который проснулся в одной постели с женщиной и понял, что теперь территория помечена.
— Доброе утро, Марина, — произносит он официально, но уголок рта предательски ползет вверх. — Как спалось на линии фронта?
— Спалось жарко, — признаюсь я, наконец позволяя себе улыбнуться. — Линия фронта отступила, но требует контрибуции. Например, горячего кофе. Растворимый считается военным преступлением.
***
Завтрак превращается в пытку медленного горения.
Егор выгнал меня из кухни, заявив, что моя тонкая пижамная футболка (старая, растянутая, с логотипом какой-то IT-конференции) представляет угрозу технике безопасности при работе с раскаленной сковородой. Я села за стол, обхватив горячую кружку ладонями, и смотрела, как он готовит.
Это был балет насилия над продуктами. Никакой изящной кулинарии. Он двигался по тесному пространству с грацией хищника. Разбил яйца о край миски одним резким движением, порезал хлеб огромным охотничьим ножом так тонко, словно бумагу. Каждое его движение кричало об опасности, но для меня эта опасность была самой безопасной вещью в мире.
— Ты смотришь на меня так, будто решаешь, сдать меня Интерполу до омлета или после, — заметил он, не оборачиваясь. Он стоял спиной ко мне, переворачивая яичницу. Джинсы сидели на нем низко, открывая полоску загорелой поясницы.
— Я думаю о том, сколько калорий мы сожгли этой ночью, — парировала я. — И хватит ли нам запасов меда бабы Зины, чтобы восполнить энергию. Твоя техника разбивания яиц пугает мою нежную офисную психику.
Он обернулся, опираясь бедром о столешницу. В руках лопатка, на лице — выражение абсолютного превосходства.
— Нежная офисная психика вчера чуть не проломила дубовый стол. Не прибедняйся, Орлова. Внутри тебя сидит очень темпераментная ведьма. Просто ей долго не давали дров для костра.
Слово «ведьма» ударило током. Бабушка всегда говорила, что женщины в нашем роду чувствуют лес. Тогда я смеялась. Сейчас, сидя босиком в доме посреди тайги, слушая мужчину, который пахнет дымом и мной, я готова поверить во что угодно.
Егор ставит передо мной тарелку. Два яйца, кусок черного хлеба. Простая еда. Но вилка в моих руках дрожит. Потому что он садится напротив. Слишком близко. Его колено касается моего под столом. Сквозь плотную ткань джинсов я чувствую жар его тела.
Мы едим молча. Это молчание густое, наполненное невысказанным сексом. Оно вибрирует между нами. Я поднимаю глаза и встречаюсь с его взглядом. Он не ест. Он просто смотрит, как я жую. Так волк смотрит на добычу, которая добровольно пришла в логово и решила остаться на десерт.
— Что? — спрашиваю я, чувствуя, как краска заливает шею.
— Думаю, — медленно отвечает он, отставляя вилку. — Насколько глубоко засела в тебя привычка подчиняться правилам.
Прежде чем я успеваю спросить, что он имеет в виду, Егор встает. Обходит стол. Берет меня за руку, поднимая со стула.
— Пойдем, — командует он. — Покажу тебе озеро.
***
Озеро открывается внезапно, сразу за полосой старых елей. Вода темная, свинцовая, сливающаяся с низким ноябрьским небом. Ни души. Только крик чайки и плеск волн о камни. Холодный ветер тут же забирается под мою тонкую футболку, покрывая кожу мурашками.
— Красиво, да? — Егор останавливается за моей спиной.
Я киваю, завороженная суровой, первобытной красотой. Здесь нет места глянцу. Здесь есть только правда.
— Холодно, — говорю я, обхватывая себя руками. Зубы начинают выбивать дробь.
— Теперь иди сюда, — говорит он негромко.
Он подводит меня к огромному плоскому валуну, нагретому редким солнцем. Помогает забраться наверх. Камень все еще хранит тепло внутри. Егор встает между моих раздвинутых колен.
Здесь, на ветру, среди карельских сосен, нет никакой игры. Нет шуток про логистику. Он берет мое лицо в свои ладони. Большие, шершавые, покрытые мелкими шрамами руки. Руки человека, который знает цену боли.
— Посмотри на меня, Мариш, — просит он. Голос срывается от ветра или от чего-то другого. — Я должен сказать кое-что важное.
Мое сердце пропускает удар. Вот оно. Начало конца. Сейчас он скажет, что использует меня. Что завтра мы расстанемся. Что банда уже дышит в затылок.
— Если те люди найдут нас… — начинает он, и я зажмуриваюсь, готовясь к удару.
— Не надо, — шепчу я, качая головой. — Пожалуйста. Не сейчас.
— Дослушай! — он сжимает мои щеки чуть сильнее, заставляя открыть глаза. Его собственные блестят опасно, ярко. — Если они найдут нас, я буду убегать один. Я дам тебе снотворное, вывезу на трассу и посажу в первую попутку. Ты вернешься в свой город. К своей ипотеке. Ты забудешь меня через месяц, потому что твоя жизнь сделана из бетона, а я — из песка. Поняла? Это не обсуждается.
Я смотрю в его почерневшие от серьезности глаза. Он прогоняет меня. Прямо сейчас. Избавляется, чтобы спасти. Тот самый благородный идиот, который оставил меня двенадцать лет назад запиской на тумбочке.
Во мне что-то ломается. Тихий щелчок предохранителя. Страх уходит, остается только холодная, звенящая ярость.
— Песок? — переспрашиваю я очень тихо.
Моя рука, сжатая в кулак в кармане его огромной куртки, расслабляется. Я вытаскиваю ее и кладу ему на грудь. Прямо над сердцем. Чувствую его бешеный, рваный ритм.
— Ты сбежал от меня дважды, Егор, — говорю я, глядя ему в переносицу, потому что смотреть в глаза сил нет — утону. — Первый раз ради спасения. Второй раз — год назад, когда купил этот дом и мог просто написать. Но ты приехал сейчас. Третий раз не наступит.
Я привстаю на цыпочках. Наши уровни выравниваются.
— Если они придут, — шепчу я прямо в его губы, касаясь их своим дыханием, — если черные джипы перекроют эту дорогу, мы побежим вместе. Или ляжем здесь, на этом камне, и будем отстреливаться до последнего патрона. Но ты больше никогда. Не будешь. Решать. За меня.
И целую его.
На этот раз это не просьба. Это клеймение. Заявление прав собственности. Я глотаю его стон, впиваясь пальцами в его влажные от ветра волосы, запрокидывая его голову назад. Я отдаю ему всю свою панику, весь страх одиночества и всю любовь, которую законсервировала на десять ледяных лет.
Ветер свистит в верхушках сосен. Озеро бьет волнами о берег. А на горячем камне целуются два призрака, которые вдруг решили стать живыми.
Глава 7
Мы возвращаемся в дом только тогда, когда ветер начинает швырять в лицо колючую ледяную крупу. Осень на севере наступает внезапно — еще час назад небо было свинцово-серым, а сейчас оно затянулось темно-фиолетовой пеленой, предвещающей первый настоящий снег.
В доме пахнет остывшим пеплом и тревогой. Мои слова там, на камне, повисли между нами тяжелым стальным тросом. Я ждала спора. Ждала, что он снова начнет давить своим мужским превосходством, отчитывать меня за романтизацию бандитских погонь. Но Егор молчал всю дорогу до крыльца. Только его ладонь на моей пояснице была раскаленной, словно я прижималась к печной заслонке.
— Генератор, — коротко бросает он, сбрасывая куртку мне на руки, и исчезает за дверью сарая.
Я остаюсь стоять в сенях. Куртка все еще хранит жар его тела. Внутри кармана я нащупываю что-то твердое, завернутое в мягкую фланель. Достаю. Это армейский нож. Тяжелый, хищный, с зазубренным лезвием. На рукояти выжжена пятиконечная звезда.
«На случай, если твой график закупок пойдет не по плану», — всплывает в голове его вчерашний голос.
Значит, это был не блеф. Значит, черные джипы реальнее, чем моя ипотека.
Шницель трется о мои ноги, возмущенно мяукая. Он голоден, напуган сквозняком из открытой двери и глубоко оскорблен тем, что хозяйка променяла утреннюю порцию влажного корма на первобытные инстинкты.
— Тише, пушистое недоразумение, — шепчу я, наклоняясь, чтобы почесать его за ухом. — Сейчас будет громко.
Сарай встречает нас ревом двухтактного двигателя. Егор стоит на коленях перед железным коробом, рубашка туго облепила широкую спину, подчеркивая каждый мускул. Он возится с проводами, щурясь от дыма. Когда мотор наконец чихает и переходит в ровное, утробное урчание, лампочка под потолком кухни вспыхивает тусклым желтым светом. Двадцать первый век милостиво разрешил нам пользоваться холодильником.
Егор поднимается, вытирая перепачканные машинным маслом руки ветошью. Подходит ко мне вплотную. В тесной кухне становится невозможно дышать. Он нависает, опираясь ладонями о столешницу по обе стороны от моих бедер, запирая меня в клетке собственного тела.
— Ты сказала «мы побежим вместе», — говорит он тихо. Его глаза мечут молнии, но зрачки расширены так, что радужки почти не видно. — Ты хоть понимаешь, во что ты ввязываешься? Это не корпоративный выезд на тимбилдинг. Там нет HR-отдела, который разрулит конфликт. Если они возьмут тебя рядом со мной…
— Меня зовут Марина Орлова, — перебиваю я, глядя ему прямо в глаза снизу вверх. Мой голос звучит неожиданно твердо. — Я десять лет торговалась с людьми, которые пытались продать мне гнилые овощи по цене мраморной говядины. Я умею смотреть в пустоту и делать вид, что контролирую ситуацию, пока у меня трясутся колени. Я выживу, Егор. Вопрос лишь в том, позволишь ли *ты* мне быть рядом.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.