Пираты Изумрудного моря
- -
- 100%
- +
Вначале рабов приобретали у амальфицев – тамошние торговцы отлично освоили это ремесло еще во времена империи. Но патриции тамошних городов-государств слишком уж задрали цены, думая что никто кроме них не сможет продать нужный товар. Ан смогли.
Послы эгерийцев при разных предложили тамошним королям выгодную сделку – они из человеколюбия готовы избавить Святые Земли от воров и разбойников – и не то что даром, но даже приплатив.
Так за море вновь поплыли преступники – но уже из других стран – от Хойделла до Хелмии, которых заморское золото спасало от топора и петли. У лихих людей Старый Земель этот вид наказания получил ехидное название – "сухая плаха".
Дальше больше – в колонии стали отправлять сирот, или детей бедняков, купленных у родителей в самых разных странах – редко кто из жил дольше года, умирая от непосильного труда. Зато вышло изрядное облегчение военачальникам. Прежде те прямо-таки не знали, что делать с пленными? Отпустить? Но ведь они, скорее всего, вернутся к врагу! Запереть в тюрьме и кормить до конца войны? Тут не всегда и для своих хватает еды, да и до крепости их еще надо довести. Вот и приходилось даже и убивать бедолаг, вопреки заповедям Элла и Маггит – иногда целыми тысячами.
А теперь все стало проще некуда – за каждым войском шли обозы торговцев рабами, везя телеги колодок и цепей. И пред Создателем чист, и деньга опять же в кармане звенит.
Прибрежные пираты тоже весьма обрадовались – так что даже выходящих на промысле рыбаков кое-где начали сопровождать военные галеры.
Но спрос на живой товар не падал. Рыцари Ордена Золотого Щита, обосновавшиеся за Сурьянским морем, в землях диких западных леттонов, из нужды в деньгах продали работорговцам за какой-то десяток чуть ли не всех своих крепостных. А когда выяснилось что гнуть на них спину почитай некому, двинулись в поход на Сурию, думая захватить её земли и обратить в холопов живущих на них пахарей – заодно продав излишки на сторону. Но сурийские князья не только разбили наглецов, но и с большим войском явились в орденскую область, взяв их города и комтурии.
Тут как раз прибыли работорговцы, с которых кстати незадачливые рыцари – щитоносцы взяли приличный аванс под поставки сурьянской «двуногой скотины».
Не долго думая, те предложили сурьянцам продать им благородных рыцарей и кнехтов – не терпеть же убытку честным амальфиотам? И воеводы великого князя Лотара Жестокого, почесав затылок, согласились – варвары, что с них взять?
Все новые и новые рабы плыли за Океан, чтобы лечь в плодородную красную землю – кто-то через три года, кто-то через три месяца. Потом некто подсчитал – самое меньшее десять миллионов человек за два с половиной века поглотили лишь земли Юга. А ненасытное чудовище требовало: «Больше! Больше!» Но их все равно не хватало.
Бывали годы, когда каждый день в порт Геоанадакано приходило по одному работорговому кораблю лишь из цивилизованных стран. А ведь рабов везли ещё в трюмах обычных судов, в канатных ящиках, в клетках на палубах…
«Мой лорд, быстрей приставайте и разгружайтесь, а то весь товар уже продан!» – такими словами обычно встречали работорговцев.
Мерли, впрочем, не только рабы. Свободных коса косила с не меньшей силой.
Да что говорить, в среднем из каждых сотни солдат колониальной армии до конца первого года доживала лишь половина. Были крепости вроде Эрохара и Гудаваны, отправляться куда отказывались даже приговоренные к смерти, предпочитая честную сталь в руках палача смерти от «синего червя», или «серой лихорадки».
За сто двадцать лет треть эгерийских знатных родов исчезла, ибо офицеры и чиновники умирали так же, как и простые землепашцы, забранные в войско и флот. Монастыри оказались переполнены оставшимися без женихов девицами благородных кровей (как, кстати говоря, и бордели), а в иных селах две трети детей были незаконнорожденными.
Новые земли сполна заставляли расплачиваться земли старые за то золото и пряности, что бледнолицые гости выкачивали из своей заморской собственности.
Но количество тех, кого можно было отправить за море, было не бесконечным.
Пытались вербовать вольных рабочих, но не было уже веры словам нанимателей.
И вставали рудники, потому что некому было добывать серебро и выкапывать изумруды. И гнили на берегу лодки – некому было нырять за жемчугом. И застывал драгоценный сок на стволах пальм…
К тому же потребовались не только руки, но и головы. Однако мало кто из владеющих нужными умениями захотел попытать счастья в гиблых местах, о которых уже было известно – как быстро они убивают северян. Не помогали ни обещание огромных денег, ни льготы от королей.
Выход все же был найден.
Нужны были рудознатцы и горные мастера для шахт и копей Медных гор и Аюрадды – и ночами разбойники нападали на мелкие шахтерские поселки Шлезгии и Коамии, вытаскивали из постелей под плач жен и детей ничего не понимающих умельцев, перекидывали их через седла и увозили в ночь.
Требовались корабельщики – и пираты пробирались в Утрехтс и Гордонну, врывались в кабаки, где отдыхали после тяжкого дня ремесленники с верфей, и уволакивали усталых плотников чуть ли не под носом у стражи.
Появилась нужда в лекарях – и прямо из коллегиума знаменитой Мосской академии неизвестные злодеи похитили три десятка окончивших курс лиценциатов медицины, мирно отсыпавшихся после торжественной выпускной пирушки.
Говорят, один разбогатевший владелец сахарных плантаций непременно пожелал, чтобы его дочерей обучал манерам настоящий придворный. И по его заказу за пять тысяч золотых «охотники за головами» выкрали обер-церемониймейстера из какого-то северного княжества.
И все равно людей не хватало.
Но тут пришли на помощь старые враги – танисцы.
В пышных дворцах владык и нарочито скромных конторах торговых домов замелькали облаченные в чёрное и белое сухощавые фигуры бородачей с ночью в глазах.
Почтеннейшие и благородные не знают что делать? Ничтожнейшие торгаши помогут им – дешево, совсем даром! Всего лишь привилегия на торговлю на пятьдесят лет, нижайшему слуге вашему – и тысячи сильных и покорных невольников будут к вашим услугам! Дешево, совсем даром!
И вместе с неуклюжими нефами и галионами через Океан потянулись быстрые танисские дхау и гурабы, несущие в трюмах оливково-смуглых айланцев, коричневых таригов и нумидов, и чёрных, как ночь, жителей земель крайнего юга, что за великой рекой Зангой.
От Бронзового Берега до Дилмана потянулись к торговым факториям и приморским городам невольничьи караваны. В ужасе провожали их глазами жители, ибо пошел слух, что несчастные отправляются на съедение жестоким белым королям.
Не прошло и оговоренных пятидесяти лет, как вслед за танисцами тропку проторили и правоверные торговцы – сперва, как водится, арбонны, за ними – эгерийцы с амальфийцами, там и фризы подоспели…
Всем хотелось покупать невольников.
За старые ружья и порох, за доспехи и механические игрушки, зеркала и бусы из граненого стекла, за ром, изготовленный руками тех же самых рабов, за белых женщин из расчета – одна за десяток самых крепких мужчин или два десятка женщин…
Теперь и огромная чёрная земля начала приносить свою дань ненасытному молоху.
Обайгоно и Гангалу, Ширинда и Ма'Бри, Дангеза и Тогво… Все страны и племена отдали свою долю ему, как отдавали в дикой древности сыновей и дочерей на алтари Ата-Алана.
Суда, возившие живой товар, именовали «кораблями из преисподней» – ведь частенько до места довозили лишь половину из невольников. А ещё – «золотыми» кораблями – ведь каждый рейс давал по три золотых на каждый вложенный.
Тем более что, как оказалось, темнокожие рабы годятся не только для работы на плантациях и приисках. Не все были вчерашними земледельцами и охотниками. Находились и искусные ремесленники – резчики по дереву, чьи изделия издавна возили в северные королевства танисские купцы, ткачи, кузнецы и золотых дел мастера. А мастеров в новых землях не хватало всегда (а кого, скажите на милость, там хватало?)
Некоторые специально скупали таких искусников и открывали свои мастерские или просто сдавали их в аренду – на неделю, месяц, год.
А те, кто поумнее, отдавали своим умелым рабам в обучение других рабов.
Домашние слуги, бочары, портные, пекари, дубильщики, столяры, сапожники, каменщики…
Другие работали в доках и на верфях: конопатили днища, шили паруса, грузили корабли.
Потом нужда, а не желание, заставила сделать из рабов матросов. Далее – надсмотрщиками за другими рабами. Затем – стражниками. Оставаясь невольниками, они получили оружие и право рубить в капусту свободных, буде те начнут бунтовать или грабить. Наконец, пришел день, когда какой-то из королевских капитанов, столкнувшись с нехваткой солдат, плюнув на все, с проклятиями Эллу и Дочери его, конфисковал у подвернувшегося торговца несколько дюжин крепких темнокожих мужчин, плюясь, прочел им «Корона обещает…» и сунул в руки аркебузы – отрабатывайте свободу кровью…
Еще не умерли последние старики, привезенные сюда первыми с южного материка, а вот уже появились и свободные. Кто-то выкупался – ведь даже рабу нужно дать какую-то надежду, чтобы он не наложил на себя руки, или того хуже, не наложил их на горло хозяина. Кто-то освобождался из хозяйской милости: ведь даже с самыми жестокими хоть раз да приключаются вспышки милосердия. Кто-то дарил рабов церкви, а тут Первосвященник возьми да и постанови, что через десять лет рабу храма положено дать свободу.
Эронга Сао стал лучшим серебряных дел мастером и гравером в заморских владениях, а кузнец Бунго научил эгерийцев выплавлять чёрную бронзу, из которой получались превосходные пушки и даже аркебузы. Сирингия Мудрая открыла сотню с лишним лекарственных трав. А ее дочь догадалась приручить дикий маис, вспомнив, что похожий злак выращивали у нее на родине. Уже через два десятка лет его начали разводить в Эгерии, откуда он расползся по свету до самого Дангао и Сянь. Именно от рабов пошел обычай разводить больших черепах в особых загонах до тысячи голов, что заменяло сотню быков.
Знаменитый вождь шойосов Эндагобо стал первым чёрнокожим капитаном в войске эгерийского короля.
Были и другие.
В одной только Кадисте проживали десятки мулатов, владевших в общей сложности десятью тысячами рабов. И случалось бывший дворянин, а ныне кабальный раб, прислуживал бывшему рабу, пока тот завтракал, после того, как провел ночь с дочерью оного дворянина. Бывало и такое.
Потом, может быть, скажут: «Так рождался новый мир и новый народ».
Но мудрый просто пожмет плечами: «Таково течение жизни».
Так или иначе, а к 3342 году от Воздвижения Первого Храма, от Изумрудного моря до южных льдов раскинулись громадные владения эгерийской короны, чьи многочисленные губернаторы, чиновники, солдаты и морская стража зорко следили за тем, чтобы иностранные суда не вздумали вести торговлю. И это было главным.
А люди – что ж – люди умирали как и было установлено Творцом – Эллом.
Сколько их умерло на заготовках ценной древесины, на рудниках, на плантациях пряностей, на добыче сахара из растущей тут сахарной пальмы – не счесть.
От неведомых болезней, лишений, поножовщины и тоски по утраченной родине умерло не меньше. Свободные и рабы, нищие и идальго, айланцы, танисцы, каильянцы, арбонны, хелмийцы, мисрийцы…
Всем им эпитафией могут послужить слова из поминальника начертанные рукой безымянного монаха в часовне на старом кладбище Гоанадакано. «А имена их Элл ведает…»
Глава 7
3342 год от Возведения Первого Храма, 12 число месяца Аркат.
Стормтон, Ледесма.
…– Зря ты, парень, от угощения отказываешься, – с укором глянула на него красавица-смуглянка, когда он, заплатив два медяка за завтрак, выходил из заведения. – Я бы тебя так попотчевала – все плавание бы потом меня вспоминал.
И столько всего, обещающего блаженство, было в ее взгляде, да и во всей ладной фигурке, что пикарон чуть было не поддался искушению.
Не вовремя появившаяся рядом с девицей драная чёрная кошка разом испортила все настроение. Кошек он не переносил. – Как-нибудь в другой раз, – улыбнулся вежливо, но достаточно прохладно, чтоб отшить прилипалу.
– Ну, как знаешь, – надулась молодка. – Надумаешь, знаешь, где меня найти.
– Непременно, – пообещал темнокожий.
Портовая дорога, по которой шел Х'Ант, прилегала к причалу, где и днем, и ночью было полным-полно моряков, а сама улица пестрела вывесками таверн, зазывающих посетителей на стаканчик рома. Шумное оживление день и ночь царило на Морской – главной улице Стормтона.
Вернувшиеся флибустьеры бродили от таверны к таверне. Их кошельки были набиты золотом, но бархат, шелка и кружева плохо сочетались с грубыми манерами и изукрашенными шрамами физиономиями. Компании таких молодцов неделями пировали с куртизанками со всех уголков мира.
Нередко на компанию покупалась бочка вина, выбивалась затычка, и пираты, по очереди подставляя рты под струю, цедили вино, пока бочка не была осушена.
Деньги спускались до последнего гроша, и иные умудрялись за ночь прокутить две-три тысячи риэлей. Это притом, что сильный раб стоил сотню, а бутылка самого лучшего вина – пять. Некоторые входили в кабак в шелках и золоте, а к утру у них не оставалось даже рубашки на теле.
…День тянулся ужасно долго. Он провел его, бесцельно шатаясь по рынкам. Но что поделаешь. Такова его миссия – разведать как можно больше.
За час до захода солнца он находился неподалеку от Восточных ворот.
Делая вид, что рассматривает дверь лавчонки татуировщика, с образцами рисунков – хэйянских, сянских, амальфийских, он при этом не спускал глаз с часового, который, скользнув по нему взглядом, лениво прохаживался у караульной будки. Похоже, пройти через ворота особого труда не составит. Вот если бы он знал, куда ему идти дальше.
Его должны были встретить, и взять чертов пакет, буквально обжигавший его тело…
Перед тем как несколько часов назад его лодчонку спустили со шхуны под фрисландским флагом – под ним тут плавают все кому не лень, и парус повлек его к недалёкому берегу, тот странный тип был уж слишком словоохотлив. Всё говорил как это важно, твердил что друг свободных пикаронов уж слишком о себе возомнил и ему надо напомнить о взятых на себя обязательствах – но глаза его прямо таки излучали ложь как два фальшивых скеата, слепленных из оловянных пуговиц.
Вся эта история не слишком то нравилась одному из лучших прознатчиков Дарина – конечно он повинуется воле вождей, но вот кто о себе много возомнил – так это Рагир, что как уже поговаривали в тайных лесных и горных посёлках, всё больше ведёт себя как претендент на пикаронский трон.
Х'Ант осматривался, глянул зачем-то в сторону форта, чья зубчатая громада рисовалась на фоне синего неба, а батарейная башня торчала как Хамиранова мужская гордость.
Ладно – он идет с важным поручением, и не должен его провалить.
В нескольких ярдах от него стоял какой-то рослый мужик и, как показалось Х'Анту, внимательно следил за ним. Пикарон, нарочито громко насвистывая начальные такты "Канонира и Смерти" неожиданно пересохшими губами, быстро свернул в заросшую, темную улочку. Он шел очень быстро и, когда обернулся, то ничего, кроме колеблющихся теней, не увидел.
В "Старом Компасе", мимо которого, томимый голодом и жаждой, проходил Х'Ант, кто-то орал развеселые песни пьяным голосом, из двери доносились грохот ломающейся мебели и звон разбивающейся о стены и людские головы посуды; похоже, внутри веселье шло полным ходом.
Запах перегара ударил в нос Х'Анту, когда пьяный здоровяк навалился на него и, дружески хлопнув по плечу, предложил выпить за его счет. Видимо, для моряка подобное панибратство было обычным делом, и каждого прохожего он считал как минимум своим другом до гробовой доски.
– Я угощаю, приятель! Подними стакан за мое здоровье, уважь старого боцмана Ланго! Такая удача привалила! Золото рекой льется! Давай-давай!
Не дожидаясь ответа, он затащил мулата в таверну и толкнул его за ближайший свободный столик.
– Трактирщик, рому мне и моему новому лучшему другу!
Через несколько минут принесенная толстым трактирщиком бутыль была пуста, в основном благодаря стараниям боцмана Анго.
И видать от избытка чувств, тот затянул песню, изобличавшую его прежнее, а может и нынешнее ремесло:
– От пролива к проливу мы вели корабли,Когда я моря бороздил.От пролива к проливу мы вели корабли,Когда я моря бороздил.От пролива к проливу мы вели корабли,Как-то раз эгерийца узрели вдали.И, связавши живых, мы ограбили их,Когда я моря бороздил.К Далабару направить корабль довелось,Когда я моря бороздил,К Далабару направить корабль довелось,Там незваный надолго запомнится гость.Брали мы все подряд, чем неверный богат,Когда я моря бороздил.Торгаша-амальфийца с его кораблем,Когда я моря бороздил,Торгаша-амальфийца с его кораблемПонесла нелегкая нашим путем.Перед нами он плыл, я его захватил,Когда я моря бороздил.Я запомнил ещё из Каиды купца,Когда я моря бороздил,Я запомнил ещё из Каиды купца,Тысяч десять я вытряс из молодца.Когда я моря бороздил.Я взял четырнадцать добрых судов,Когда я моря бороздил.Я взял четырнадцать добрых судов,Четырнадцать разом, купцы – на подбор,Мы их обобрали – и весь разговор.Когда я моря бороздил…И, оборвав куплет, запил песню добрым стаканом рома.
– Забористое пойло! – крякнул он и вдруг с подозрением уставился на пикарона.
– Что-то ты не пьешь, а? Или тебе не нравится ром? Или моя рожа?!
Перебравший моряк навис над мулатом, пытаясь сфокусировать взгляд на его лице.
Судя по всему, Анго постигла неудача в этом нелегком деле.
– Отличный ром, – приветливо отозвался Х'Ант. – Спасибо за угощение, боцман.
Просто жарковато сейчас…
– Жарковато, да? – наливался гневом толстяк. – Щас тебе ещё не так жарко станет! Я ещё на этого дурня добро перевожу!
Он обернулся к посетителям, призывая их в свидетели оскорбления. Кабак сочувственно загудел: почти все посетители успели уже угоститься за счет боцмана и были целиком на его стороне.
– И то верно, – все так же мирно поддакнул молодой мулат. – К чему на всяких дурней добро переводить? Я пойду, пожалуй…
Х'Ант терпеть не мог драться из-за пустяков.
По кабаку вновь прокатилась волна негодующих воплей.
Анго, свирепо ухмыльнувшись, сгреб свою жертву за рубаху на груди – так, что затрещала ветхая ткань.
– Ногами вперед в окно ты пойдешь, макака чёрномазая!
Выродок от случки на навозной куче козы с дюжиной каторжников и двумя меринами!
Он не договорил: левый кулак Х'Анта врезался ему в пах. Коротко хакнув от боли, боцман выпустил рубаху – и тут же получил в переносицу, уже с правой! Да, Х'Ант терпеть не мог драться. И если мордобой все-таки начинался, старался, чтобы это безобразие закончилось как можно скорее… Замычав от лютой боли, боцман осел к ногам мулата. Пьяницы опешили от такого оборота событий.
Пикарон, обведя собутыльников боцмана не сулящим добра взглядом (ну, кто ещё хочет?), подался к выходу.
– А за ром кто платить будет, рожа айланская?! – возмутился кабатчик.
– Ром? Ах да! – спохватился Х'Ант. И тяжелая бутыль из толстого стекла обрушилась на башку хозяина заведения.
Весь кабак был уже на ногах. Такого нарушения правил каким-то чёрномазым спускать было нельзя.
– Хватай его, парни, якорь ему в печенку! Дверь держи, дверь, чтоб не ушел, гад!..
Х'Ант толкнул скамью под ноги ближайшим атакующим, ураганом пронесся по длинному столу и покинул "Старый Компас" именно так, как предсказывал боцман:
через окно, высадив ногой раму.
Взревев, словно упустивший добычу хищник, толпа ломанулась в дверь, чтобы догнать мерзавца и переломать ему все бимсы и шпангоуты! Но улица была пуста…
Нет, по ней по-прежнему струился поток прохожих: моряки, торговцы фруктами и свежей водой, портовые грузчики, уличные девицы…
Но беглеца простыл и след.
Кое-кто пустился бегом по улице, надеясь догнать добычу, но большинство пьяниц разочарованно поплелись обратно в таверну, кляня шустрого мулата в бога, в душу, в костяк и в корень…
Эти свирепые рулады виновник торжества слушал сверху.
Он и не думал убегать. Всего-то подтянулся на руках, ловко вскарабкался на крышу и теперь выжидал, когда уляжется кутерьма.
Наконец, спрыгнул наземь. С той стороны таверны, где была глухая, без единого окна бревенчатая стена. Остановился среди высокого бурьяна.
Руки-ноги целы, физиономия не разбита. Вот рубаху пьянчуга порвал – это скверно! В здешних широтах моряки не обременяли себя лишним гардеробом.
Большинство слонялось полуголыми не только по корабельной палубе, но и по улицам города. Но Х'Ант нигде и никогда не появлялся без рубахи. Пусть ткань была такой ветхой, что сквозила на свету, зато она скрывала шрамы от кнута на спине. И клеймо на левом предплечье…
Пытаясь определить – нет ли за ним "хвоста" он зашел в собор поразивший его полами и облицовкой цветного мрамора, сиянием драгоценной смальты мозаиках, освещенных разноцветием витражей, фресок, цветные эмали, резьбы по камню.
Постоял разглядывая панно на западной стене напротив алтаря изображавшую гибель короля Иверо и трех тысяч мучеников под Алькантарой.
Хоть Эгерия и Хойделл и находились в старой вражде – но вера-то одна!
Впрочем, возможно просто фальбийские мастера расписывавшие собор не cлучайно выбрали именно этот эпизод из священной истории – уж больно жалкими выглядели корчащиеся в огне рыцари и уж слишком гротескным смотрелся охваченный пламенем король на охваченном пламенем коне продолжающий скакать к воротам крепости…
Про ту битву Хант знал конечно – это лесные пикароны думают что край света недалеко от околицы их киломбо или что вообще Айлан откуда их привезли находится в Верхнем Мире а белые черти живут Нижнем. Но его прознатчика кое-чему учили – не где-то, в самой столице, лесном Дарине.
Тогда пять с лишним веков назад войско Эгерии усиленное рыцарями Святого Похода из других земель почти взяло неприступную цитадель на перевале Алькантара, перекрывающую единственных путь из Северной Эгерии в Южную.
Первый пояс стен они проломили тараном, второй – магией (последний раз когда магия применялась в битве) третий – просто взяли с налёту на плечах ошеломлённых танисцев.
Осталось взять лишь алькасар – главную башню цитадели – и путь за хребет был открыт.
Но у танисцев было припасено кое-что на крайний случай. Когда торжествующее войско заполнило двор крепости, вдруг открылись потайные сифоны и из них хлынул клокочущий жаром танисский огонь. Три тысячи человек поджарилось не хуже чем грешники на кемадеро а чуть ли не столько же погибло когда бежали сломя голову, потоптав друг друга или сорвавшись в пропасть.
Полюбовался портретом святого Джио которому и был посвящен собор – выложенный мелкой смальтой лик на стене.
Х’Ант таких тонкостей понимать не мог, но художник создавший мозаику явно находился под впечатлением не канонических древних икон, а саг о Народе Холмов – ибо святой, принявший муки за веру на пятьдесят восьмом году жизни, был изображен хрупким юным красавцем со слишком уж заостренными ушами и волосами цвета чистого золота – еще бы кошачьи вертикальные зрачки добавили.
…Пока гость Стормтона изучал роспись в храме божьем, по главной улице города, разрезая толпу, как корабль разрезает морские волны, шла группа людей, состоящая из пяти человек. Поначалу их можно было принять просто за компашку друзей, идущих куда-то, но по манере поведения не сложно было сообразить – это либо солдаты, либо стражники.
Прохожие большей частью их сторонились, да и было отчего. Эти люди явно кого-то напряженно искали, и никому не хотелось обнаружить в себе объект их поиска. Останавливая прохожих, они о чем-то их расспрашивали, время от времени заходили в ту или иную пивную и допытывали народ и там. Вскоре добрались и до той таверны, где недавно происходила драка.
Внимание их сразу привлек пожилой боцман, который в окружении толпы пил ром и жаловался на какого-то "черномазого ублюдка". Быстро допросив старого пропойцу, странная пятерка столь же быстро удалилась. По непроницаемым их лицам прочесть ничего было нельзя… Но в душе они ликовали – похоже, странное письмо, приколотое старым матросским ножом к двери канцелярии губернатора Ледесмы не лгало в своих нарочито корявых и неграмотных строках – и человек с теми самыми бумагами действительно посетил Стормтон.
На ловца и зверь бежит – спустя час они столкнулись с Х'Антом на одной из улочек.
– Морячок, тебе придется пойти с нами, – заявил один, достав из-за пояса пистолет и нацелив его на парня.
– Милорд, вы меня ни с кем не спутали?.. – недоуменно начал было Х'Ант, но замолчал: такая холодная уверенность была в голосе главного из странной пятерки.
Пожав плечами, пикарон подчинился. Пистолет он всегда считал весомым аргументом, да и драться с пятерыми – только зря трепыхаться.