- -
- 100%
- +
– Чего там стряслось, Тренята? – невольно встревожился Мстислав, словно что-то почуя. На деле белобрысого гридня звали Тройнатом, но он давно уже навык к словенскому назвищу, которым его кликали и князь, и товарищи.
– Вой Ярун из Полоцка воротился, княже, – гридень глядел непонятно. – К тебе просится, Мстиславе Изяславич.
Князь нахмурился – не любил чего-то не понимать. Яруна он сам посылал в Полоцк с мало значимым делом, как обычного гонца, но с тайным поручением. Ярун не должен был воротиться так скоро.
Послать Яруна в Полоцк князя Мстислава подвигло не простое любопытство, а вернейшее чутьё. Что-то казалось ему не так в этом княжестве.
Кривская земля изначально была отрезанным ломтем – с самых первых князей. Ни Ольг, ни Игорь не смогли подчинить Полоцка, а Князь-Барсу Святославу Игоревичу с его южными делами было не до кривской земли. Владимир на короткое время сумел-таки охапить и Полоцк, и Витебск, но уже его сын Изяслав с Рогнедой вкупе Киев в медное пуло не ставили. А Брячислав, нынешнего князя отец, и обособился, и даже на рати стоял против деда Мстиславля, Ярослава Владимирича.
Всё это было известно и привычно, и дело было совсем не в этом.
Полоцкий князь был вполне дружествен и Киеву, и Новгороду, хотя в новогородской боярской господе многие помнили взятие Новгорода от его отца Брячислава сорок лет тому. Любой купец из Киева или Новгорода в полоцкой волости мог торговать как у себя дома (плати только известное мыто), любой посланник киевского или новогородского князей встретил бы в Полоцке самый радушный приём, у полоцкого князя в Киеве было собственное подворье, но!..
Мстиславу в Новгороде было виднее, чем даже великому князю в Киеве.
В Полоцке что-то готовилось. Сам князь на язычнице-ведунье женился, а епископ Мина вовсе вожжи из рук выпустил. Или – вырвали?! А собор Святой Софии – стоит! А ведь это заявление на власть – не меньшее, чем в Киеве или Новгороде!
В воздухе пахло войной…
Тренята глядел на господина с равнодушной готовностью к любому указанию.
– Где он? – князь уже начал нетерпеливо притопывать ногой.
– В гриднице сидит, тебя дожидается, – Тренята помог князю накинуть на плечи лёгкую суконную свиту, сберегая от утренней прохлады. – Видно, и впрямь что-то срочное.
Тренята сидел на лавке возле увешанной оружием стены, спокойно прикрыв глаза, скрестив руки на груди и совершенно не обращая внимания на то, как беспокойно мечется по гридне взад-вперёд Ярун – гибкий и быстрый вой в роскошной сряде: серебром шитый плащ, красная шапка с высоким верхом и бобровой опушкой, зелёные сафьяновые сапоги. Кого иного за такой наряд Тука альбо кто иной, презрительно губы скривя, щапом бы обозвал, а вот с Яруном – не так. Больно уж толков в бою был вой Мстиславль. Только всё одно не понимал Тренята, как можно при таком войском талане так любить роскошь.
Князь быстро вошёл в палату, и, хоть и привык за пять лет княжения к почестям, подивился, как мгновенно изменились оба – и гридень, и вой. Тренята открыл глаза и неспешно поднялся на ноги, чуть склонив голову, блюдя одновременно и свою, и княжью честь. Ярун легко развернулся на каблуках навстречь великому князю, быстро поклонился, сдёрнув шапку и тряхнув длинным чубом на бритой голове.
Мстислав махнул рукой, дозволяя садиться обоим. Тренята всё так же неспешно сел обратно на лавку. Ярун чуть насмешливо покосился в его сторону – на рати, дескать, так же шевелиться будешь, воевода? Но смолчал, не только уважая годы, но и зная – когда надо, Тренята умеет двигаться ой как быстро. Сам же вой, хоть и перестал бегать по гридне, но сесть не пожелал – отошёл в сторону, прижался спиной к изразцовой, разноцветной литой глины печи. Впился глазами в князя и воеводу.
– Говори, вой, – Мстислав уселся на скамью и опёрся локтем на стол. – Что за вести такие срочные, что ты в княжий терем ни свет, ни заря прискакал?
Ярун шагнул вперёд, и князь поневоле залюбовался. Рослый вой с бритым наголо подбородком и длинными усами, бритоголовый, с чупруном – жив ещё древний обычай брить голову да бороду знатному вою, чупрун оставлять, на Перуново обличье равняясь.
– Плохие вести, княже, – Ярун по давней привычке принялся играть цветными кистями пояса.
– Насколько плохие?
– Совсем плохие, Мстиславе Изяславич, – под пристальным взглядом Треняты вой уронил кисточки и выпрямился. – Неподобь какая-то в Полоцке творится. Первое – епископ в городе даже голоса возвысить не смеет, живёт у князя в терему мало не как пленник. Службы в соборе проходят постоянно, да только градских на них ходит – горсть. А бояре, которые к службе ходят, у князя полоцкого не в чести, в терем не званы.
Мстислав покосился на гридня, а Тренята только молча пожал плечами – дела церковные его никоторым боком не касались, он и сам был недавним язычником, крещён был только пятый год всего.
– Второе, – сказал Ярун, охмурев ликом. – В Полоцке полно ратных, с оружием – боярские дружины да городовая рать. Не то, чтоб готовы в любой миг выступить, да только ведь нету дыма без огня.
– Но это ещё ни о чём не говорит, – заметил князь, подавляя улыбку. Воевода недовольно засопел, но наклонил голову, соглашаясь непонятно с кем – то ли с князем, то ли с воем. Скорее всего, всё же с воем. Мстислав закусил губу. Он был ещё молод, по двадцать четвёртой весне всего, а только и он понимал, что большого числа воев долгое время в городе не удержать – кормить станет нечем. Им придётся дать какое-нибудь дело. И какое же дело может дать своим воям князь Всеслав?
– При мне князь несколько раз куда-то исчезал из города всего с двумя-тремя воями, – Ярун почти кричал. – К князю в терем ночами таскаются какие-то подозрительные люди в серых плащах до пят!
– Самый удобный способ скрыть лицо и одежду, – буркнул Тренята. – Ты никак ночью и в княжий терем лазил?
– Да зачем? – Ярун уже успокоился и перевёл дух. – И так видно. Я там ночью прогуляться вышел, а никому ведь не запрещено возле княжьего терема гулять.
– И потом… – он помолчал несколько мгновений. – По Полоцку и всему княжеству ходят упрямые слухи, что князь Всеслав избран древними богами, – вой размашисто перекрестился, ограждая себя от бесов, которых невегласы богами зовут. – Избран для того, чтоб восстановить старую веру.
Вот оно! Мстислав приподнялся в кресле, вцепясь в подлокотники. Вот оно!
– Тысяцкий Полоцка постоянно привечает сбегов из наших земель – невегласов-язычников, – продолжал вой. – Несколько раз я видел, как в княжий терем ходили люди с Варяжьего Поморья7 – не только купцы.
Мстислав закрыл глаза и откинулся к стене, прижался затылком к гладко выскобленным брёвнам, ощутил приятную прохладу старого доброго дерева.
Вот оно и пришло, – стучало в висках.
В воздухе пахло войной.
– Вестимо, всё это только слова, – гулко отдался в ушах голос Треняты – литвин неплохо говорил по-русски, как и всякий, кто родился поблизости от словенских поселений. А только в речи Треняты всё одно слышалась какая-то странноватая чужинка.
Полоцкая земля становится всё сильнее. Сбеги идут туда постоянным потоком – язычники бегут от крещения и из Новгорода, и из Смоленска, и из Плескова. Придёт время, они, если что, стеной за Всеслава встанут. Князь чуть заметно усмехнулся – в том, что это время придёт, Мстислав не сомневался ничуть. Ярославичи этого упрямого изгоя в покое не оставят. Да и сам Всеслав навряд ли успокоится – каково окружение, таков и князь.
Мстислав неуловимо усмехнулся – силён и настойчив полоцкий оборотень.
Мстиславу вспомнилось то, что он слышал про Всеслава до сих пор – упорные слухи, будто рождён полоцкий изгой от волхвования, про Велесову мету, про то, что будто бы ЗНАЕТ полоцкий князь, и волком оборачиваться может. А то и иных обернуть – дружину свою, к примеру, как древлий Волх Славьич.
И ещё вспомнилось – Всеслав сотворил ради своей женитьбы почти два десятка лет тому.
Немногочисленная христианская господа, привыкшая за время правления Брячислава быть в чести, к тому, к что её слово слушалось князем внимательно, при вести о женитьбе Всеслава встала на дыбы.
Как?!
Без нашего совета?!
Невесть кого и откуда?!
Ведьму-язычницу?!
Для полоцких вятших, что хранили прадедню веру, только ясно явленная воля нечестивых языческих богов была для них сильнее. Да и может ли более быть угодна богам иная супруга князя, чем жрица?! Тем паче и не простого рода жрица оказалась – из словенской знати, мало не княжьего рода, тех ещё, князей, варяжьего времени.
А христианам пришлось смириться.
И теперь у Всеславля стола было только трое бояр-христиан, тех, кто сумел понять и принять волю юного полоцкого князя.
Полоцкая земля – последний на Руси оплот невегласов-язычников, – подумалось Мстиславу. Если землю вятичей не считать, конечно. А это неправильно… так быть не должно. Не может быть две веры в стране…
Вестимо, Мстислав не думал, что в иных волостях поголовно все христиане… и в городах-то не все. Эвон, и в Киеве на Подоле до сих пор Турова божница стоит – попробуй-ка разори. Про Ростов да про Волынь и помолчать в сторонке бы. А про вятичей и говорить нечего, там и господа местная вся – язычники. Только в городах сейчас власть у христиан, да и князья все христиане. Везде, опричь полоцкой волости. И долго такого Ярославичи не потерпят.
Полоцкие Изяславичи и без того были изгоями и редко появлялись в Киеве, хоть у Всеславля отца, Брячислава и было в Киеве своё подворье. А уж с того, что Всеслав открыто станет на сторону старой веры… а этого ждать не год и не два, считанные месяцы, а то и дни. Тем более епископу Мине того и гляди путь из Полоцка укажут, а пресвитеру Святой Софии Анфимию, с его-то голубиной кротостью души, полоцкого изгоя в руках не сдержать.
Тут, на севере, у Всеслава сила немалая. Кривичи новогородские и плесковские вряд ли против него будут – Всеслав природный кривский князь, в Полоцке его мало на руках не носят.
Да и теперь северная Русь и южная Русь – будто бы две отдельных страны. Строго-то поглядеть, так оно и есть – кривичи да словене совсем отдельный народ. Они все на Варяжское море8 завязаны, а южные русичи – на Степь. Он-то, Мстислав, в Новгороде редко на Киев оглядывается – а как же иначе, в таком нравном-то городе, который даже сам великий дед Ярослав Владимирич от дани Киеву освободил? Поневоле возгордишься.
Ярославичи сейчас не едины – все трое врозь глядят. Самая доба Всеславу выступить…
Сейчас, пока он ещё может совокупить недовольных и выкроить свою державу. Тогда, глядишь, она и станет очагом старой веры. А иначе – пройдёт всего лет сто, и его потомки будут истовыми христианами, креститься на иконы станут.
А если сможет полоцкий князь своего добиться… тогда поток сбегов с христианских земель станет ещё гуще. А стало быть, кривская земля станет ещё сильнее. И… не выйдет ли так, что для Всеслава и киевский стол тогда будет достижим?.. Хоть он и изгой по праву, да только ведь у сильных свои законы и поконы…
И что тогда?
Тридцати лет не прошло с большого восстания в ляшских землях против христианства. В урманских землях после смерти Олава Трюггвассона христианство умалилось сильно. Аркона9 стоит нерушимо, и Двор Богов в Упсале, и лютичи вольны, и варяги! Да и… на Руси – тоже… невегласов полно и в Киеве, и на Волыни, и здесь, в Новгороде… С крещенья-то меньше ста лет прошло. А сто лет – для богов разве это много, прости господи за поминание бесовское? Нас, христиан – горсть!
Никогда не смирятся Ярославичи с отторжением родового наследия, потому и доведётся скоро кривской земле со всей Русью ратиться, и пока не сядет Всеслав на великий стол в Киеве, война не окончится. Или, наоборот, пока не избавится Ярославле племя от полоцкого оборотня. И ничем иным она окончиться не может. Либо – либо.
Князь открыл глаза и встретился взглядом с Яруном. Чуть улыбнулся, самыми уголками губ, и сказал, что думал:
– Горячку в сём деле пороть невместно. Разошли гонцов, воевода, чтоб бояре и гридни свои дружины могли собрать в поход вмиг. И всё – отай.
– Сделаю, – понятливо кивнул воевода.
– И в первую голову – Плесков упредить, – подумав, добавил князь. – Буяна Ядрейковича. Хотя… может, ещё и пронесёт господь, – Мстислав, вслед своему вою, размашисто перекрестился в сторону божницы с иконами.
2. Дреговская земля. Окрестности Менска.
Весна 1064 года, травень
Лес темнел угрожающе, мрачно глядел из-под надвинутых козырей еловых лап, щетинился сосновой хвоёй, что-то грозно шептал берёзовой листвой. Кривая тропа бросилась навстречь, упруго и послушно легла под ноги. Мелькнули мимо придорожные кусты, сердце билось где-то в горле, ветер бил в лицо, сбивая дыхание. В затылок дышал Страх. Погоня висела за спиной.
Лес вдруг расступился, выгнулась горбом поляна с пожухлой травой. Посредине высился резной столб. Капь. В самую душу ударил пронзительный взгляд из вставленных в глазницы самоцветов.
– Жди-и… – прокатился по поляне гулкий шёпот.
– Жди-и, – отдалось в кустах.
– Жди, – отозвался шелест листвы.
Волхв Славимир вздрогнул и открыл глаза. В узкое окно бил свет, пели снаружи птицы. Утро уже наступило.
Волхв сел, обхватив руками седую голову.
Сон тяготил. Пугал. Теребил душу. Странный сон, непонятный. Наверняка знамение. Давно Исток Дорог, Отец Зверья, не посылал своему слуге знамений.
Но чего ждать?
Неясно. Неведомо.
Избушка Славимира была маленькой. Да и к чему волхву большой дом-то? Пусть князья да бояре величаются богатством да зажитком, высокими хоромами да обильными стадами, мехами да узорочьем. Волхвам того не надо, они проводники воли богов, на них лежит Их благословение. Волхв должен всё уметь и мочь сам. Один. Вот когда ослабнет до того, что едва ноги заможет таскать – тогда, волей Велеса, и появится у него ученик-помощник. А после и Велес сам волхва призовёт.
Волхв вышел на высокое крыльцо. Дом был хоть и мал, да казист – крытый тёсом, полотенца, причелины и наличники в затейливой резьбе.
Славимир метнул по сторонам грозный взгляд. Шурша иголками, торопливо уполз под крыльцо ёж, заполошно взмахивая крыльями, метнулась к лесу сова.
Душу тяготило ожидание. Ожидание чего-то непонятного и важного. Чего?
Славимир подошёл к храму, пробежал пальцами по рубленым стенам, погладил тугие валики мха в пазах, глянул на солнце, льющее золото поверх конька.
Не добрались ещё в эти края христиане, – подумал Славимир, всё ещё поглаживая мох. – Глядишь, и не доберутся, князь-Всеслава-то чаянием…
О Всеславе подумалось с искренней теплотой. Кто бы мог подумать, что у князя Брячислава, христианина и внука Отступника, построившего собор Софии в Полоцке, будет такой сын. Не зря же Велесова воля в нём.
В храме было полутемно и прохладно. Суровый лик Велеса глядел на волхва с двухсаженной высоты непроницаемыми глазами.
– Вразуми, господине, – тихо прошептал Славимир, подходя.
Сможет ли князь Всеслав выполнить задуманное?
Воспрянет ли родная вера, отринув наносную плесень христианства?
Воротится ли на земли Руси власть русских богов?
И чего сегодня Ты велишь ждать мне, волхву Славимиру?
Чёрный петух безголосо разевал рот – страхом голос отсекло. Славимир уцепил птицу за связанные лапы, примостил к подножью капа и одним движением отсёк петуху голову. Кровь щедро облила подножье, тонкой струйкой стекла в огонь небольшого костра. Волхв подставил ладонь под струйку, набрал полную пригоршню и щедро обмазал лицо капи. От жертвенного огня привычно пахло горелой кровью.
– Вразуми, господине, – повторил Славимир, кланяясь. – Помоги не ошибиться.
Человек показался на опушке, едва только Славимир вышел из храма. Он шёл не от восхода, как ждал волхв, а с полуденного заката. И едва волхв завидел его, как в сердце тут же стукнуло – он! Тот, кого ему было велено ждать – от самого Велеса.
Человек шёл от опушки медленно и устало, не спеша приближался к ограде святилища, а Славимир всё так же молча ждал у ворот храма. Волхв тоже не спешил, а недостойное служителя Велеса любопытство подавить не стоило особого труда.
Человек подошёл к изгороди, на мгновение задержался и двинулся к воротам. Волхв готов был поклясться – у пришедшего на миг возникло желание махнуть через забор, но тут же и пропало. И правильно – в святилище через забор не ходят, в святилище попадают только через ворота.
Волхв ждал.
Человек приблизился на несколько шагов и поклонился:
– Гой еси, волхве.
– И ты здрав будь, человече, – таким же голосом отозвался волхв, не двигаясь с места. – Люди зовут меня обыкновенно Славимиром. Говорят ещё, что я – сын Боряты.
– Ты меня зови Калиной, – коротко усмехнулся пришедший, и волхв невольно залюбовался им. Высокий жилистый мужик с тугим мясом на плечах, руках и ногах – ни капли жира. Лицо – жёсткое, словно топором из дуба вырубленное. Длинные тёмные усы, стрижка в кружок и густые косматые брови. Бороды не было по войскому обычаю – видно, был и воем некогда. Глаза серые и глядят холодно.
– Идём, – коротко кивнул волхв в сторону храма.
– Идём, – так же коротко согласился Калина и двинулся впереди Славимира.
Шёл он по-войски и одет был по-войски – кожаная безрукавка, некрашеные холстинные порты, поршни с длинными оборами. За пояс заткнут небольшой топор на длинном кыю. А за спиной накосо подвешен длинный свёрток холстины и кожи. Волхв готов был поклясться, что это – меч. Но отчего – в свёртке?
Славимир прикрыл на ходу глаза, нимало не опасаясь споткнуться – чего там опасаться, если за сорок лет вся поляна святилища исхожена вдоль и поперёк, поневоле знаешь, куда в следующий миг ногу ставить – и мысленно потянулся к мечу. И тут же отпрянул – взаболь отпрянул, не мысленно. От меча повеяло силой – не человеческой силой, первобытной мощью, предвечной силой богов.
Боги, – смятённо подумал волхв, открывая глаза, чтоб не споткнуться – умение ходить по поляне святилища враз куда-то подевалось. – Да знает ли этот человек, ЧТО он так простецки несёт за спиной?
Калина оборотился, словно услышал мысли волхва. Коротко усмехнулся и, чуть пригибаясь, пролез внутрь храма.
Меч лежал у подножья капа, на двух постелях – холстине и тонко выделанной бычьей коже. Кожаные ножны, крашеные под морёный дуб, серебряная оковка со священным узором, ухватистая рукоять тиснёной бересты, серебряное оголовье в виде головы сокола.
Древняя работа.
– Древняя работа, – словно откликаясь на мысли Калины, обронил волхв задумчиво. – Очень древняя. Очень.
Калина молчал.
– Мне даже трудно представить, насколько древняя, – всё так же задумчиво сказал Славимир, коснулся рукой ножен и меча, чуть вытянул из ножен клинок, полюбовался струями бурого оцела.
Плеснуло в глаза огнём, ломано полыхнул стремительный переплёск клинков, мелькнула в тумане и дыму чья-то волосатая морда с разъятым в крике ртом, потом всё снова затянуло кровью и пламенем…
– Работа самого Сварожича, – чуть слышно прошептал Калина, не отрывая глаз от благородного оцела и ломающихся на лёзе искр света. – Это меч… из оружейни самого Перуна…
Волхв метнул на Калину быстрый взгляд, но ничего не сказал, вдвинул меч обратно в ножны и уложил обратно на кожу.
– Сто лет тому подобный меч носил Святослав Игоревич, Князь-Барс.
– Это он и есть, – всё так же тихо сказал Калина. – Это необычный меч.
– Вестимо, – кивнул волхв. Мечи богов простыми не бывают. Тысячи воев пойдут за обладателем этого меча, смерти не страшась, на стрелы и копья, под мечи и топоры. На них обоих, на волхва и воя вдруг снизошло что-то огромное и могучее, словно рядом с ними неслышно возник кто-то громадный, непредставимо сильный и мудрый, смотрел на них, слышал и ждал. А в таком присутствии не принято говорить громко. – Такое оружие сходит на землю редко. Откуда у тебя этот меч?
– От отца достался, – Калина говорил, с трудом находя верные слова. – А ему – от его отца.
– А ему?
– Я не знаю, – Калина вздохнул. – Дед никогда об этом не рассказывал. Тут тайна какая-то. Есть только вот это…
Сухая тонкопалая рука уронила на холстину перстень. Тонкая серебряная скань, искусно выделанная в виде волчьей головы с малюсенькими осколками рубинов в глазах.
Славимир слегка побледнел.
– Вижу я, владыко, тебе перстень этот ведом, – негромко сказал Калина.
– Да, – глухо произнёс волхв, протянул к перстню руку, но коснуться не решился. – Ведом. Не думал я, что хоть один ещё есть сейчас на земле…
– Это тоже… память из Святославлих времён.
– Как звали твоего деда? – внезапно спросил волхв.
– Некрас Волчар, – не задумываясь и не сомневаясь, ответил Калина. – Он осел в кривской земле восемь десятков лет тому. Такова была воля меча…
– Воля меча… – задумчиво протянул Славимир, ничуть не удивляясь. Конечно, меч непрост, он почти живой. У него есть своя собственная воля… – Твой дед жив?
– Нет, – Калина покачал головой. – Он погиб на Судоме.
Волхв задумчиво покивал.
– А отец?
– Он тоже умер. Двадцать лет как.
Волхв задумался.
– Наша семья – хранители, – продолжал Калина. – Мы не можем пользоваться мечом сами, мы должны передать этот меч достойному.
– И… – волхв почувствовал, что задыхается – он вдруг понял.
– Сегодня ночью мне было видение, – прошептал Калина.
Горы вздымались к низкому, свинцово-серому небу, упирались в него заснеженными пиками, высились непредставимыми громадами, навевая лёгкий страх и мысли о непредставимом величии.
В серых тучах мелькнули молнии, прокатился лёгкий рокот. Потянуло грозой – сыростью и огнём.
В клубящихся тучах проступил чей-то лик – сначала едва различимо, потом всё яснее – чуть прищурясь, на землю, на подножья гор, на оторопелого Калину сурово глядел могучий бритоголовый длинноусый муж.
– И что тебе было велено? – спросил поражённый волхв. Впрочем, чему дивиться – воля богов есть воля богов.
– Мечом должен владеть полоцкий князь Всеслав Брячиславич, – всё так же тихо, но твёрдо сказал Калина и опустил глаза.
Три всадника вынеслись из леса, и Несмеян на миг задохнулся – тёплый ветер хлестнул навстречь, упруго надавил на грудь, властно и ласково перехватил дыхание. Утоптанная дорога глуховато отзывалось под коваными конскими копытами, боязливо жалась к лесной опушке, пряталась под развесистые ветки сосен и елей, ныряла в березняки.
Дорога был знакома. Знакомей некуда.
Князь Всеслав вдруг наддал, словно уходя от погони – любимый Всеславль конь взял с места вскачь. Несмеян и Витко встревожено ринулись вскачь следом – не случилось ли чего. Но Всеслав уже остановил коня и, смеясь, оборотил к воям разгорячённое жарой лицо.
– Хорошо-то как, Несмеяне?! – крикнул он, любуя зеленью леса. – Любота!
Вой понимающе кивнул, подъезжая вплоть. И впрямь хорошо было. Лето уже ступало по густолесой кривской земле, яркая зелень ещё не пожухла, прибитая зноем, не тёк ещё по лесным полянам духмяно-пряный запах созревающих ягод. И любо же в такой день, забыв по княжье достоинство, поскакать навстречь ветру…
– Любо, княже, – подтвердил Витко, бросая косой взгляд на опушку – мало ли чего. Князь, видимо, поняв, бросил вою:
– Не хмурься, Витко… тут в меня стрелять некому…
Но поехал всё же медленнее.
– Ну-ну, – неопределённо бросил вой.
А князь задумался.
Несмеян, конечно, прав, как же без того. Потому князь и едет сейчас к волхву Славимиру, что знает и сам – христиане его в покое не оставят.
Вот и Бранимира так думает…
Деревья расступились, и князь увидел святилище. А вместе с ним – и толпу вокруг холма.
Взлетел многоголосый торжественный крик. И тут же смолк.
Мало не вся витебская волость собралась к утру около храма. Всеслав невольно ахнул, но тут же понял – чем больше народу увидит то, что сегодня предстоит ему, тем лучше. Весть о том, что случилось в святилище, тонкими ручейками растечётся по всей кривской земле – не только по Витебской, Полоцкой и Минской волостям, но и в Смоленск, в Плесков… в Новгород. И искра надежды, ещё тлеющая в душах ревнителей родной веры, при этих вестях возгорится ярче…
Всеслав в полном молчании проехал к воротам святилища, ощущая на себе пристальные взгляды кривичей – мужиков и баб, детей и стариков, воев и бояр, воев и даже холопов.
Славимир ждал в воротах – длинное одеяние из медвежьей шкуры со священной вышивкой, гроздья оберегов, священный шелом из медвежьего черепа с лосиными рогами. Резной посох рыбьего зуба, распущенные космы седых волос, пронзительный взгляд из-под косматых бровей.
Князь спешился.
Земно поклонился волхву.
– Гой еси, владыко.
– И тебе поздорову, княже Всеслав Брячиславич, – Славимир излучал величие. На миг князю показалось, сам Велес сейчас стоит перед ним. Только на миг.