Национальный образ мира в поэзии Олеси Николаевой

Следовательно, образ национального мира в творчестве поэта или прозаика может быть описан через выявление этнической специфики художественного пространства и времени. А. Ф. Кофман пошел именно по этому пути31. Э. Ф. Шафранская, описывая национальный образ мира в творчестве Т. Пулатова, также остановилась на пространственных символических мотивах и «кораническом хронотопе»; кроме того, выявила в произведениях писателя элементы поэтики хасидов (исламских аналогов житий). Что же касается «особого склада мышления», который выражается в «системе своих категорий» (собственных для каждой картины мира), он может быть соотнесен с системой культурных концептов32.

Термин «концепт» применительно к исследованию национальной картины мира используется в качестве более строгого синонима выражения «ключевое слово». Им обозначается «единица коллективного знания / сознания (отправляющая к высоким духовным ценностям), имеющая языковое выражение и отмеченная этнокультурной спецификой»33. Общепризнано, что концептосферы разных народов могут иметь немало общего, однако в каждой национальной культуре есть неповторимые концепты, уникальный их набор. Представление о концепте как основной единице языковой картины мира можно считать утвердившимся.

По словам С. Г. Воркачева, одним из компонентов «семантики языкового концепта является культурная память слова – смысловые характеристики языкового знака, связанные с его исконным предназначением, национальным менталитетом и системой духовных ценностей носителей языка»34.

Такое понимание концепта позволяет использовать этот термин и при литературоведческом анализе словесного творчества. Например, Т. А. Маховец рассматривает воплощение концептов «родное» и «чудо» в произведениях И. Шмелева как проявление его укорененности в православной культуре; при этом автор не употребляет выражение «образ национального мира», предпочитая «концепцию мира», но речь, по сути дела, именно о нем35.

Однако подобные литературоведческие работы немногочисленны, и это, если задуматься, весьма странно. Если этнокультурной спецификой обладают отдельные слова, то ею закономерно должны обладать и образы. Если «культурная память», возводящая к «системе духовных ценностей», есть у языковых единиц, то она должна присутствовать и в художественных текстах, из этих единиц состоящих. Формы отображения в литературе национально значимых культурных концептов заслуживают такого же внимания, с каким А. Д. Шмелев подробно рассматривает «сквозные мотивы» выделения этических концептов36.

Писатель находится в двойственных отношениях с культурой: с одной стороны, он является адресатом существующих культурных посланий, а с другой – сам создаёт и транслирует новые высказывания, формируя таким образом своеобразный «рецептивный круг» в сфере искусства.

Поле культурных смыслов определено содержанием мышления субъекта культуры, а он осуществляет и понимает себя в горизонтах этой культуры, поэтому самоопределение культуры как целостности и субъекта культуры как такового во многом совпадают. Осознание этой определенности требует выявления и обозначения границ, отделяющих одного субъекта культуры от другого, одну культурную целостность от другой. Культурная целостность и субъект культуры принадлежат к символической реальности – сфере выражения смыслов и находятся во взаимосвязи с социальной реальностью – сферой устойчивых и объективных социальных структур. «Самоопределение социального субъекта (исторического, национального, социально-группового, личностного) и общества как системы отношений между различными социальными субъектами происходит на основе их социально-экономического и социально-политического взаимодействия и имеет объективные, достаточно устойчивые показатели, фиксирующие положение субъекта в системе в целом. Социальное самоопределение субъекта происходит через выявление общности, к которой он себя относит – того коллективного „мы“, которое соответствующим образом конституирует его, задавая ориентации, целевые установки, принципы взаимодействия с другими субъектами. Для социальной системы первичны интеграционные процессы, успешный ход которых обеспечивается выработанными в рамках социальной общности образцами поведения, нормами, регулятивами, поддерживаемыми социальными институтами»37.

Национальное своеобразие каждой культуры, «научно-художественную топику» подчеркивает А. М. Панченко. Русская культурная традиция, по мнению ученого, является общей для Древней Руси и для России нового времени. Исследователь утверждает, что, несмотря на попытку обособления культуры от веры в XVII веке, новая русская культура и литература имеют тесную связь с православным мировоззрением, и этим отличаются от западной культуры и литературы38.

В работах отечественных литературоведов, опубликованных в последнее десятилетие, можно выделить два подхода к данной проблеме. Во-первых, в качестве определяющего для этнопоэтики фактора рассматривается фольклоризм – ориентация писателей на поэтику и жанры устной народной словесности, а также переработка ими отдельных элементов фольклора. Для обозначения «стилевых и сюжетно-повествовательных координат изображаемого фольклорного мира» В. М. Гацак предложил термин этнопоэтические константы39.

Во-вторых, в качестве важнейшего аспекта национального своеобразия русской литературы рассматривается «православный подтекст» или «православный код» произведений; именно он осмысляется как центральный предмет этнопоэтики. Как писал в 1995 году И. А. Есаулов, «осознание христианского (а именно – православного) подтекста русской литературы как особого предмета изучения является одной из актуальнейших проблем теоретического литературоведения», которая требует «особого научного инструментария»40. Исследователь этнопоэтики В. Н. Захаров также считает, что для освоения национального своеобразия русской литературы необходимо придерживаться перечисленных выше определяющих тенденций41. За прошедшее десятилетие проблема не потеряла своей актуальности.

Можно согласиться с мнением исследователей о том, что понятие русского образа мира базируется на фольклорных и религиозных образах, однако видение национального образа мира оказывается более объёмным, если охватывает и другие элементы художественной системы, в частности, предметный мир, а также хронотоп.

Мы считаем, что категорию пространства также необходимо учитывать при изучении национального своеобразия русской литературы. Пространство – важнейшая для восприятия мира категория, поскольку взаимодействие человека и мира всегда протекает в системе некоторых пространственных координат. Пространство дано человеку как целостность, и выделение в этом целом тех или иных отдельных элементов, наделение этих элементов определенной семантикой (их концептуализация) является проблемой субъективного восприятия действительности – индивидуально личного или национального. Одни филологи предпочитают определять различия между пространственными предпочтениями писателей, принадлежавших одной эпохе и культуре, другие – искать в их художественных мирах тот «общий знаменатель», который определяется языковой картиной мира. В этом отношении активно исследуется, например, англоязычная литература. А. Ф. Кофман выделил и описал специфические признаки латиноамериканского художественного пространства42; использованный им материал подтверждает тезис о том, что писатель, создавая образ пространственной среды, «сознательно или бессознательно выстраивает модель своей культуры». Этот тезис справедлив и для отечественной словесности. По утверждению В. А. Подороги, «вся наша великая литература топологична… это литература особых пространств»43.

При анализе художественного пространства русской литературы в первую очередь выделялись мотив дороги и связанная с ним идея пути. В обзорной работе А. Г. и В. Ю. Прокофьевых образ дороги отнесен к лейтмотивам русской литературы44.

Т. И. Ходукина указывает на его значимость для национального образа мира, опираясь на примеры из лирики Пушкина45.

К упомянутым В. А. Подорогой пространствам, несомненно, относится и локус усадьбы, который плодотворно исследовался на материале творчества многих писателей XIX – начала XX веков. Заметим, что значимость усадьбы как элемента национального образа мира не ушла в прошлое вместе с усадьбой как феноменом действительности; она сохраняется и в современной литературе (в «Укусе ангела» П. А. Крусанова, «Ларце» Е. П. Чудиновой и других). В поэзии Т. Кибирова («Л.С.Рубинштейну», 1987—1988) усадьба остается поэтическим пространством, противостоящим хаотическим, разрушительным стихиям русской жизни: «Только слово за душою энтропии вопреки над Россиею родною, над усадьбой у реки»46.

Национальный образ мира исследовался не только социологами и филологами, но и философами. В работах русских философов широкое использование термина «русская идея» началось в конце XIX века. Появление данного термина, в первую очередь, обусловлено потребностью интенсивного поиска средств выражения жизненных смыслов, составляющих сущность русской культуры. Актуальность вопроса русской идеи связана с переходом России на новую индустриальную стадию развития. Так, назревшие серьезные общественные преобразования ставили перед народом России вопрос о выборе пути дальнейшего исторического развития, а точнее, выбора принципов социального устройства, которые бы соответствовали промышленной жизни общества.

Поиск русской идеи по своей сути является рациональной формой осмысления того культурного генотипа, который присущ только русской истории и который обеспечивает национальную самоидентификацию и самосознание человека в различные исторические периоды. По мнению Н. Данилевского, народ только тогда может перейти к государственно-политической форме развития, когда он обретет свой культурный генотип47.

В отличие от Н. Данилевского, В. Соловьев был сторонником концепции единого человечества. Философ в рамках этой позиции разделял идею исторического разнообразия всех народов, которые вносят свой вклад в развитие всего человечества, поскольку только таким образом народ обретает свое лицо и становится историческим народом, способным реализовать конкретную историческую миссию. Эта мысль В. Соловьева определила суть русской идеи, которая заключается в стремлении к осознанию основных ценностей и убеждений, собственной истории, своеобразия жизни и роли в мировой истории.

Главное отличие российских ценностей, прежде всего, состоит в том, что в их основе лежит ощущение органической связи личности и общества, что выражается в самом широком диапазоне, начиная от материальных жизненных проблем и заканчивая возвышенным чувством к Родине. Это является основным отличием русской идеи от идеи европейской цивилизации, основными ценностями которой являются индивидуализм и индивидуальная конкуренция, стоящая на пути к материальному благосостоянию. Однако только лишь благодаря соединению человека и социума может действительно реализоваться полноценная личность, которая способна наполнять свою жизнь высоким смыслом. Подобное чувство общности является главной чертой русской культуры, в которой особое внимание уделяется человечности, способности поведать свои переживания и понять чужие, а также так называемому «артельному коллективизму» – стремлению работать не только для себя, но и для других людей.

По мнению Л. Д. Гудкова (2004)48, характер и особенности русской национальной идентичности до сих пор являются одной из самых идеологизированных тем, обсуждаемых интеллектуальным сообществом в России. Истоки дискуссий на эту тему относятся к концу 30-х годов ХIХ века, когда в среде московского образованного дворянства, чиновничества и университетских преподавателей перерабатывался на русский лад проект «немецкой нации», идеи которого были выдвинуты классическими немецкими литераторами и философами. Стимулом для подобных размышлений была война с Наполеоном, встряхнувшая в интеллектуальном плане русское образованное общество. Утратив к тому времени свою непосредственную актуальность, война 1812 года приобрела совершенно иные смысловые измерения. В качестве «Отечественной войны» она стала частью национальной мифологии – противостояния России цивилизованной Европе. Война превратилась во внутренний фактор конституции национального самосознания. Таким образом, в идее империи, как парадигмы российского (русского) национального самосознания оказались в самых разнообразных сочетаниях значения войны как таковой, тотального государства, героизма и народной жертвы.

По мнению исследователя, знаменитая формула С. С. Уварова «самодержавие, православие и народность» надолго предопределила характер массового образования и формирования национального сообщества в России. Каждая версия национальной идеологии строилась на идее органического целого – неразрывном соединении империи, нации и управляющих структур исполнительной власти. Сохранение и усиление мощи и авторитета всего государственного целого, расширение его масштабов и сферы влияния мыслились российской элитой как главные задачи национальной политики.

Таким образом, «национальное» начинало мыслиться лишь как этноконфессиональная общность подданных великой державы, империи, символизируемая собственными репрезентативными фигурами царей, полководцев, великих ученых и писателей, значимых не самих по себе, а исключительно в качестве иллюстрации величия и мощи всего целого, как аргумент самодостаточности России в ее постоянных усилиях сопоставления с символическим фокусом мира – «Европой». Формирующаяся национальная культура мыслилась не как совокупность уже имеющихся достижений, сколько как «почва» будущего величия державы, своего рода манифестация или залог будущего признания другими «народами». Серьезных попыток научного описания и анализа структуры русской идентичности (за редким исключением работ дореволюционных историков – В. Ключевского, П. Милюкова и некоторых других), тем более – изучения ее изменений, практически не предпринималось. Катастрофа 1917 года и последовавшие затем гражданская война, террор, эмиграция лишь законсервировали позиции сторон в этой дискуссии, но мало что в принципе добавили к ней, если не считать большевистского идеологического проекта форсированной индустриализации России и создания нового, бесклассового советского общества.

Современная структура национальной идентификации, по мнению Л. Д. Гудкова, сложилась в брежневские годы, хотя важнейшие ее компоненты и направляющие (имперская и великорусская), без сомнения, сформировались гораздо раньше, к началу ХХ века и были реанимированы сталинским режимом. Однако никаких публикаций, обсуждений или выступлений по темам, касающимся вопросов национальной идентификации до конца сталинской эпохи, а точнее – даже до самой отставки Хрущева, быть, естественно, не могло.

Сегодня самостоятельных научных исследований по теме национальной идентификации практически нет, чаще всего это смесь из тезисов прежних философов и идеологов: А. Хомякова, К. Аксакова, Ю. Самарина, И. Киреевского Н. Бердяева и других. Как отмечает Т. Е. Смыковская, «в современном литературоведении употребление термина „национальный образ мира“ неустойчиво (национальная картина мира, национальный космос, национальная цивилизация, национальная модель и др.), и исследования, посвящённые национальной литературной специфике, немногочисленны»49.

По мнению Л. Д. Гудкова, для понимания структуры русской национальной идентичности необходимо рассмотреть значимость институциональных моментов организации советского общества, образа жизни, идеологические рудименты и социально-психологические обстоятельства которого оказались функционально значимыми и для постсоветского периода. Советское общество – это общество, существовавшее десятки лет в режиме хронической мобилизации, чрезвычайного положения, обстановки «осажденной крепости». Функционирование его институтов могло осуществляться лишь в условиях угрозы репрессий, редуцированного понимания человека как элемента системы, который в этом смысле лишен самостоятельной ценности и значения. Отсюда берет начало гипертрофированный культ государства как единственной силы, конституирующей слабое и зависимое гражданское общество, культивирование самоотверженного героизма и потребительского аскетизма, имперского милитаризма, чувства превосходства русских над другими народами. Таков уровень поверхностной символической идентификации, который обеспечивал легитимность системы в целом и интегрировал Советский Союз, а внутри него – прежде всего русское население как основу системы50.

Таким образом, мы имеем дело с противоречивой структурой идентификации. Один ее план составляют представления и ценности предшествующей советской эпохи (великодержавный, героический, мобилизующий национализм), а другой – нерационализируемые ценности и представления о «нормальной», спокойной и защищенной в правовом отношении жизни. Связующим оба плана представлений было понимание роли государства как силы, конституирующей и организующей общество, как управляющей социально-попечительской инстанции, обеспечивающей «справедливое» распределение статусов, потребительских благ, защиту всех своих подданных. Однако сами по себе эти обстоятельства становятся элементами идентификации лишь тогда, когда даже негативные условия существования в мобилизационном и репрессивном обществе получают характерную положительную интерпретацию. Иначе говоря, негативные механизмы трансформируются в представления об особой ценности русского терпения, приоритетов духовной жизни над материальной, мирном, не воинственном характере русских, а соответственно – в комплекс «жертвы», конституирующий массовое восприятие происходящего.

Можно определить несколько константных признаков, характерных для историзма русской автоидентичности, которые, с большой вероятностью, могут отразиться в индивидуальных поэтических образах национального мира: комплекс «жертвы», о котором было сказано выше; символическая роль «великих людей» – царей и вождей, таких как, Петр I, В. И. Ленин и других; культ государства и коллектива; постоянно актуализированная связь с событиями прошлого; значимость категорий «род» и «память»; противоречивое восприятие «другого» (иностранца, иноверца).

На материале отечественной литературы системные исследования авторских образов национального немногочисленны, наиболее изученным в этой сфере является художественный мир Пушкина. В небольшой работе Т. И. Ходукиной, выполненной на основе поэтических произведений, данная тема представлена хронотопом дороги и некоторыми отдельными мотивами (дом, совесть)51. В. С. Непомнящий в книге «Пушкин: Русская картина мира» под национальной спецификой понимает трансформацию фольклорных канонов, осуществлённую поэтом в сказках, а также самобытность драматической системы Пушкина, которая определяется как провиденциальная, в отличие от антропоцентрической системы Шекспира. Литературовед оставляет не расшифрованным термин «русская картина мира», лишь вскользь упоминает о таких важных компонентах национального мироздания как дом, дорога, быт52. Таким образом, национальное своеобразие пушкинского мира исследователь, по сути, сводит к новаторству художественной системы поэта.

Наиболее значительными исследованиями национального бытия в русской литературе являются работы С. В. Шешуновой, которая на материале творчества А. И. Солженицына, И. С. Шмелёва и П. И. Мельникова-Печерского даёт многогранное представление о национальной специфике творчества каждого из перечисленных писателей. Литературовед, анализируя разнообразные мифологические, фольклорные, православные образы (Волги, Христа, Колеса, вихря) и мотивы (обрыва, усадьбы, дороги, пасхального воскресения, иконы, креста, молитвы), приходит к выводу о единстве традиций народного творчества и христианской культуры в русской литературе, об их целостности и взаимопроницаемости. С. Шешунова характеризует образ национального мира как многоуровневую художественную структуру, комплекс взаимодействующих компонентов литературного текста, обладающих этнокультурной спецификой. Эти компоненты, по мнению исследователя, выявляются в образном строе, сюжетно-композиционной и пространственно-временной организации текста53.

При этом существуют плодотворные опыты описания отдельных лейтмотивов в творчестве того или иного автора, традиционных для отечественной словесности. «Каждая национальная литература имеет свою систему излюбленных, устойчивых мотивов, характеризующих ее эстетическое своеобразие. <…> Русская литература в этом отношении изучена недостаточно»54, – отмечал М. Н. Эпштейн. Чтобы восполнить названный пробел, он проследил на материале творчества более 130 поэтов судьбу наиболее устойчивых и национально-характерных пейзажных образов русской лирики («зима», «береза» и так далее). Столь же обширное исследование на ином материале провел С. Я. Сендерович. Высказав родственную мысль о том, что «каждая культурная традиция представляет собой переплетение лейтмотивных линий»55, он выделил в качестве одной из таких линий мотив Георгия Победоносца и рассмотрел его трансформации в отечественной словесности от «Слова о полку Игореве» до прозы Б. Л. Пастернака. Фундаментальным вкладом в исследование своеобразия русской литературы стали работы И. А. Есаулова о соборной доминанте в словесности56, В. Н. Захарова57 и И. А. Есаулова о пасхальности58.

Что касается лирики середины и второй половины ХХ века, то образ национального мира в творчестве конкретных поэтов малоизучен. О. А. Дашевская исследует константные мифологемы национального мирообраза в поэзии Вадима Андреева и Даниила Андреева59. Автор работы изучает «тематические параллели, которые выходят к проблеме путей воссоздания национального универсума в творчестве двух поэтов»60. Существует несколько работ, определяющих базовые константы образа русского мира в лирике Н. Рубцова61. И. Ащеулова выделяет в его поэзии несколько «уровней национального», к которым причисляет: бытийность природного мира, субъективный эсхатологический миф о России, родовую память62. А. Рухлов, в рамках изучения принципов художественного миромоделирования в поэзии Леонида Губанова, уделяет внимание функционированию «художественного мира в рамках русского национального образа мира»63 и связывает национальную идею поэта с цикличностью времени, нонконформизмом, близким порой к юродству, восприятием творчества как великой миссии, связанной с жертвами, лишениями, муками, и готовность нести этот крест до конца, вопреки всем страданиям»64.

Чаще всего в качестве уровней, организующих образ национального мира в поэзии, исследователями рассматривается образная система (в том числе слой мифологических, архетипических и фольклорных образов), хронотоп и самосознание лирического героя.

Приметы национального мира в поэзии Николаевой до сих пор не рассматривались литературоведами, что объясняет актуальность данной работы. Актуальность обусловлена также общегуманитарной ситуацией: возрастанием интереса филологии и культурной антропологии к проблеме этничности, основанном, в первую очередь, на глобальных изменениях в социально-политической сфере.

Целью данной работы является целостное изучение своеобразия образа национального мира в поэзии О. Николаевой.

Для достижения цели потребуется решить ряд задач:

– дифференцировать понятия «образ национального мира» и «национальный образ мира» в системе гуманитарного знания

– выявить роль христианства в формировании русской национальной идентичности

– проанализировать библейские образы в стихотворениях О. Николаевой и доказать их конститутивное значение в поэтическом мировоззрении автора;

– выделив константные образы и мотивы, атрибутировать образ России в поэтических сборниках Николаевой

В качестве основных методов исследования выбраны: общенаучный – анализ философской, филологической литературы по проблеме исследования, обобщение и систематизация изучаемых явлений и процессов; мотивный анализ, предполагающий обращение к устойчивым компонентамлитературного текста, наделенным семантической насыщенностью, повторяемостью; интертекстуальный анализ, позволяющий проследить межтекстовое взаимодействие, выявить роли аллюзий, прецедентных текстов; а также биографический метод.

Материалом для исследования послужили поэтические сборники О. Николаевой, созданные в период 1980—2000 годов: период наибольшей поэтической активности автора. В работе уделяется преимущественное внимание сборникам, включающим стихотворения, написанные в «переходный» период российской истории: «На корабле зимы» (1986), «Смоковница» (1989), «Здесь» (1990), а также стихотворениям периода зрелого творчества, актуализирующим проблему национального самоопределения, в частности, циклу «Национальная идея» (2006—2007).