- -
- 100%
- +
Не вдох. Не выдох. Скрип. Как будто кто-то повернулся во сне. Как будто что-то проснулось. Владимир замер. Тишина. Но он знал. Что-то было. Что-то, что жило в стенах. И это что-то реагировало на его тревогу. Как будто питалось ею. Как будто ждало её. Как будто хотело её.
Он вернулся в комнату. Лира всё ещё сидела на подоконнике. Но теперь — он видел — её хвост дёргался. Медленно. Ритмично. Как маятник. Как метроном. Как отсчёт. Как что-то, что считает время. До чего-то. До чего-то, что должно было случиться.
— Это ты, — сказал он. — Ты её сломала.
Лира не ответила. Только хвост остановился. На секунду. Потом снова начал двигаться. Как будто говоря: «Нет. Не я. Но ты прав. Кто-то сломал. И это только начало».
Он достал телефон. Нашёл номер сервисного центра. Мастер сказал, что приедет через два часа.
Два часа без эспрессо. Два часа без привычного ритуала. Владимир глубоко вздохнул, закрыл глаза и медленно выдохнул. Он попытался работать, но без привычного запаха эфиопских зёрен его мозг не фокусировался. Он перечитывал один абзац пять раз. Слова расплывались. Как будто их размыло. Как будто они были написаны на стекле, за которым шёл дождь.
Но это было не главное. Главное было другое. Он слушал. Стены. Пол. Воздух. Он ждал — не звонка мастера, не кофе. Он ждал, что аномалия проявится снова. Что стена заговорит. Что женщина в белом появится. Но квартира молчала. Как будто затаилась. Как будто готовилась. Как будто ждала.
Звонок в дверь.
Владимир вздрогнул. Посмотрел на часы. 9:45. Мастер пришёл раньше. На пятнадцать минут. Он никогда не приходил раньше. Никто никогда не приходил раньше. Это было нарушением. Первым за сегодня. Вторым. Третьим. Как будто мир начал сдвигаться. Как будто правила менялись. Как будто что-то — или кто-то — торопило события.
Он открыл дверь. На пороге стоял мастер — мужчина лет сорока пяти, с седыми висками и лицом человека, который видел всё. Он держал в руках сумку с инструментами и смотрел на Владимира с лёгким удивлением. Как будто знал его. Как будто видел раньше. Как будто ждал этой встречи.
— Кофемашина? — спросил он, заходя в квартиру.
Он окинул взглядом идеально чистый пол, стерильный порядок и остановился взглядом на Лире. Лира сидела на своём табурете. Смотрела на мастера. Её взгляд был пристальным, холодно-внимательным. Как у того, кто оценивает. Как у того, кто знает. Мастер поёжился. Но не отвёл взгляд.
— Хорошая кошка, — сказал он медленно. — Смотрит как-то… строго.
— Она просто не любит гостей, — машинально ответил Владимир.
— Да? — Мастер не поверил. — А мне кажется, она знает меня. Хотя я её впервые вижу.
Владимир замер.
— Что вы имеете в виду?
— Не знаю. — Мастер пожал плечами. — Просто ощущение. Как будто она ждала меня. Как будто знала, что я приду. Как будто я уже был здесь. Когда-то. Давно.
Он отвернулся. Прошёл на кухню. Подошёл к кофемашине. Пощёлкал кнопками. Достал мультиметр. Проверил питание, цепь, предохранитель. Его лицо на мгновение стало озадаченным. Как будто он увидел то, чего не ожидал. Как будто он увидел то, что не должен был видеть.
— Странно, — сказал он. — Всё подключено. Напряжение есть. Датчики на месте. Но она не включается. Как будто кто-то просто выключил её изнутри. Не механически, а программно. Прошивка слетела, что ли.
— Это возможно? — спросил Владимир.
— Теоретически — да. Но я никогда такого не видел. Обычно они ломаются физически, а тут… просто тишина. Как будто она умерла. Как будто кто-то убил её. Изнутри.
Он замолчал. Посмотрел на Лиру. Потом — на Владимира. Как будто хотел что-то сказать. Но не мог. Или не имел права. Или боялся.
— Дай-ка я попробую обновить прошивку через USB, — сказал он наконец.
Мастер достал кабель. Подключил ноутбук. И тогда это произошло.
Лира соскочила с табурета. Подошла к мастеру. Не мяукнула. Просто подошла и села в двух шагах от него. Глядя на его руки. Как будто наблюдала. Как будто ждала. Как будто знала, что сейчас что-то произойдёт. Мастер на мгновение отвлёкся. Посмотрел на неё. Улыбнулся:
— Ну что, кошка, будешь помогать?
Лира не ответила. Она просто смотрела. Но мастер отвлёкся. Всего на секунду. И в ту же секунду его ноутбук издал резкий, короткий сигнал. На экране загорелась зелёная полоса. «Обновление успешно завершено».
Мастер удивлённо поднял брови. Как будто не верил. Как будто знал, что это невозможно. Как будто понимал, что что-то не так.
— Ну, я ничего не делал, — сказал он. — Она сама.
Он нажал кнопку на машине. Секунда тишины. Затем — знакомое, тёплое шипение. Индикаторы загорелись. SMEG ожила. Как будто ничего не было. Как будто она никогда не умирала. Мастер хмыкнул. Свернул ноутбук. Стал собирать инструменты.
— Случайность, но повезло. Всякое бывает. Такое чувство, будто у неё свой разум.
Владимир поблагодарил его. Проводил до двери. И когда дверь закрылась, он почувствовал, как его руки дрожат. Как будто он только что видел что-то, чего не должен был видеть. Как будто он только что узнал что-то, чего не должен был знать.
Он прошёл на кухню. Налил воду в резервуар. Засыпал зёрна. Нажал кнопку. Машина загудела. Он обернулся. Лира сидела на табурете. Её глаза были не зелёными — они были тёмно-карими, почти чёрными. И в них не было ни любопытства, ни скуки. Только спокойствие. Только знание. Только что-то, что ждало.
Владимир посмотрел на машину. Потом на неё. Он вдруг понял: она никогда не садилась на этот табурет, когда работал мастер. Но в этот раз — села. И машина включилась ровно в тот момент, когда она подошла. Как будто она знала. Как будто она ждала. Как будто она хотела, чтобы он это увидел. Чтобы он понял. Чтобы он запомнил.
— Это ты, — сказал он тихо. — Ты её включила.
Лира медленно моргнула. Она не подтвердила. Но и не отрицала. Как будто говорила: «А ты как думал?»
Он не стал пить кофе.
Он стоял на кухне. Смотрел на чашку. На дымящуюся жидкость. На идеальную пенку. На запах. Но он не пил. Потому что чувствовал. Что-то изменилось. Не в кофе. В нём. Как будто что-то сдвинулось. Как будто что-то треснуло. Как будто что-то начало рушиться.
Он подошёл к столу. Открыл ящик. Достал фотографию. Ту самую. Посмотрел на неё. На себя — молодого. На женщину — с белыми волосами. На стену за их спинами — серую, бетонную, с трещиной в правом углу. Трещина. Он раньше её не замечал. Но теперь — видел. Она была такой же, как трещина в его стене. В той, за которой дышало. В той, за которой жило что-то. В той, за которой ждало что-то.
Он посмотрел на стену. Приложил ладонь. Холодная. Обычная. Но под ладонью — он чувствовал — билось. Медленно. Как второе сердце. Как третье. Как что-то, что было рядом всю жизнь. — Ты здесь, — сказал он. — Ты всегда был здесь.
Стена выдохнула.
Он позвонил Ольге.
Сам не понял, как это произошло. Просто взял телефон. Нашёл номер. Тот самый, с визитки. Нажал «Вызов». Гудки. Один. Два. Три.
— Алло? — Голос был женским. Знакомым. Но не Ольги. Другой. Более глубокий. Более древний. Как будто говорила не одна женщина, а многие — сразу, в один голос. Как будто говорила сама тишина. Как будто говорила стена. — Владимир? Ты вспомнил?
Он замер.
— Кто это? — спросил он.
— Ты знаешь, — ответил голос. — Ты всегда знал. Просто боялся вспомнить.
— Я не знаю. Я не помню тебя.
— Помнишь, — сказал голос. — Помнишь стену. Помнишь трещину. Помнишь день, когда мы встретились. Ты просто запер это. Запер меня. Запер себя. Запер всё, что было до того, как ты стал собой.
— Кто ты?
Пауза. Долгая. Как будто голос выбирал слова. Как будто голос решал, стоит ли говорить. Как будто голос ждал этого момента очень давно. — Я — то, что ты оставил в стене, — сказал он наконец. — Я — то, что ты построил вместе со мной. Я — твоё одиночество. Но не Лира. Другое. То, что было до неё. То, что было всегда. То, что ты забыл.
— Что было до неё?
— Ольга, — сказал голос. — Ольга Смирнова. Ты знал её. Ты любил её. Ты забыл её. И она ушла в стену. Как все мы. Как всё, что ты забыл. Как всё, что ты запер.
Владимир уронил телефон. Он смотрел на стену. Приложил ладонь. И почувствовал — под ладонью, в бетоне, в глубине, за трещиной — что-то. Тёплое. Живое. Ждущее. Ольга. Он закрыл глаза. И вспомнил. Не всё. Фрагмент. Кусок. Как вспышка. Как удар. Как что-то, что прорвалось сквозь годы.
Он видел её. Молодую. С белыми волосами. С зелёными глазами. Она смеялась. Она держала его за руку. Она говорила: «Ты не бойся. Я всегда буду рядом. Даже когда уйду».
Он открыл глаза. Посмотрел на Лиру. Она смотрела на него. И в её глазах — он готов был поклясться — были слёзы. Не кошачьи. Человеческие. Как будто она знала. Как будто она помнила. Как будто она ждала этого момента — всю жизнь.
— Ты знала, — прошептал он.
Лира закрыла глаза. Долго. Очень долго. Потом открыла. И отвернулась.
Он остался один. С телефоном в руке. С именем «Ольга» на губах. С памятью, которая возвращалась — фрагментами, кусками, вспышками. Он не помнил её лица. Но помнил её запах. Тёплый. Как солнечная шерсть. Как сухие травы. Как что-то, что было рядом всю жизнь. Как что-то, что он потерял. Как что-то, что он забыл. Как что-то, что ждало.
Он знал этот запах. Но не знал, откуда.
Глава 7. Контракт у моря
Письмо пришло во вторник, в 14:23.
Владимир как раз заканчивал правку сложного технического документа на медицинский сканер, когда на экране всплыло уведомление. Он посмотрел на часы. 14:23. Не 14:22. Не 14:24. Ровно 14:23. Как будто отправитель знал, что он откроет письмо именно в эту минуту. Как будто ждал этого.
Он открыл.
Текст был сухим, деловым. Но в конце стояло предложение, от которого у Владимира на мгновение перехватило дыхание.
«Уважаемый Владимир Николаевич! В рамках нового контракта с сетью люксовых курортов мы готовы предложить вам командировку на остров Матаива сроком на две недели. Требуется перевести серию брошюр, а также „прочувствовать атмосферу“ для последующей адаптации текстов. Компания готова оплатить ваш перелёт, проживание на вилле и суточные. Пожалуйста, дайте ответ в течение трёх дней».
Владимир перечитал сообщение три раза. Матаива. Он знал этот остров только по картинкам в журналах — бирюзовая вода, белые бунгало на сваях, наклонившиеся к глади океана пальмы. Это была работа. Но работа, оплаченная клиентом, с полным пансионом. Работа, которая означала — он понял это сразу — перемену. Перемену во всём.
Он откинулся на спинку стула. Посмотрел на монитор. На экране сияла фотография лагуны. Вода была такого цвета, что казалась неестественной. Как будто её нарисовали одной бирюзовой краской и забыли добавить серые тона.
И тогда он заметил.
На фотографии, в правом нижнем углу, на белом песке, стояла фигура. Женщина. В белом пальто. С белыми волосами. Она не была частью пейзажа. Она не смотрела на океан. Она смотрела в камеру. На него. Как будто знала, что он будет смотреть. Как будто ждала.
Владимир приблизил изображение.
Фигура исчезла.
Он отшатнулся. Посмотрел на фотографию снова. Пустой песок. Только пальмы. Только океан. Только лагуна. Но он видел её. Отчётливо. Как видел в окне напротив. Как видел в лифте. Как видел на улице.
Он потянулся к телефону. Хотел позвонить клиенту. Спросить, кто отправлял это письмо. Что за компания. Почему именно он. Но телефон снова не включался. Экран был чёрным. Как прошлой ночью. Как будто кто-то не хотел, чтобы он задавал вопросы. Как будто кто-то хотел, чтобы он просто согласился.
Он положил телефон на стол. Посмотрел на стену. Приложил ладонь.
Стена молчала. Но он чувствовал — под ладонью, в глубине, за трещиной — что-то. Тёплое. Живое. Ждущее.
— Это ты, — прошептал он. — Ты отправила письмо.
Стена выдохнула.
Он ответил на письмо через час.
«Согласен. Готов вылететь через десять дней. Со мной будет кошка. Я займусь оформлением всех документов самостоятельно».
Он не знал, зачем он это написал. Он не знал, почему согласился. Но он знал одно: если он откажется, если он останется в этой квартире, если он продолжит сидеть у стены и слушать её дыхание, — он сойдёт с ума. Или хуже. Он растворится. Как Ольга. Как все они.
Он посмотрел на Лиру. Она сидела на подоконнике. Смотрела на него. И в её глазах — он готов был поклясться — была улыбка. Та самая. Одними губами.
— Ты знала, — сказал он. — Ты знала, что они напишут. Ты знала, что мы поедем.
Лира не ответила. Она просто смотрела. Долго. Как будто говорила: «А ты как думал?»
Оформление оказалось адским бюрократическим квестом.
Владимир провёл четыре дня, бегая по ветеринарным клиникам и государственным учреждениям. Анализы крови. Прививка от бешенства. Чипирование. Каждый шаг — новая бумажка, новая печать, новая подпись. Каждый шаг — новое подтверждение того, что Лира существует. Что она — его. Что она — реальна.
Лира терпела все манипуляции с холодным достоинством королевы. Она не вырывалась, не шипела, не царапалась. Она просто смотрела на ветеринара тем же немигающим взглядом, которым смотрела на город. Как будто знала, что это нужно. Как будто знала, что это — часть пути. Как будто знала, что впереди — что-то большее.
Ветеринар — женщина с добрыми глазами и золотыми серёжками — удивлённо покачала головой, вводя микрочип под лопатку.
— Какая спокойная. Обычно они в истерике. Орут, кусаются, не даются. А она… смотрит. Как будто всё понимает. Такое впечатление, что она вообще не чувствует иглы.
— Она многое понимает, — сухо ответил Владимир.
Ветеринар посмотрела на неё. Долго. Потом — нахмурилась.
— Странно, — сказала она. — У неё уже был чип.
Владимир замер.
— Что?
— Вот здесь. — Ветеринар показала на экран сканера. — Под лопаткой. Старый чип. Очень старый. Я такие только в учебниках видела. Их сняли с производства лет двадцать назад.
— Этого не может быть, — сказал Владимир. — Она молодая. Ей три года.
— Я знаю, — сказала ветеринар. — Но чип старый. И номер… — Она замолчала. Посмотрела на экран. Потом — на Лиру. — Номер не в базе. Ни в одной. Как будто его никогда не регистрировали. Как будто её никогда не было. Как будто она… не отсюда.
Владимир посмотрел на Лиру. Она смотрела на него. И в её глазах — он готов был поклясться — была улыбка.
— Вы её как назвали? — спросила ветеринар. — Лира? Красивое имя. Как в «Тёмных началах»? У Пулмана, помните, у девочки был деймон?
Владимир замер. Он не ожидал, что кто-то из незнакомцев упомянет Пулмана. Но это было не главное. Он вспомнил. Он уже слышал это имя. Раньше. Давно. От кого-то другого. От женщины. С белыми волосами. С зелёными глазами. От Ольги.
— Да, — сказал он. — Я читал это в юности.
— Значит, вы верите, что у каждого есть своя душа-спутник? — улыбнулась ветеринар.
— Нет, — сказал Владимир, беря документы. — Я просто думал, что это красивая метафора.
Но когда они вышли из клиники, он поймал себя на том, что смотрит на Лиру и думает: «А что, если это не метафора?» Он отогнал эту мысль. Но она осталась. Как камешек в ботинке. Как второе сердце. Как визитка в кармане.
Дома его ждала фотография.
Он не доставал её из ящика. Он не открывал книгу. Он не брал её в руки. Но когда он вошёл в кабинет, чтобы выключить мониторы, он увидел её. На столе. Поверх клавиатуры. Лицом вверх.
Он не клал её туда. Он точно помнил: он убрал её в ящик. Утром. Перед уходом. Но она была здесь. Он подошёл. Взял. Посмотрел.
На фотографии было новое. В правом нижнем углу, на бетонной стене, за спинами — трещина. Та самая. Больше. Глубже. Как будто кто-то её расширил. Как будто что-то вылезало из неё. Медленно. Неотвратимо.
И ещё одна деталь. На этот раз — не на фотографии. На ней. В самом центре. Поверх лиц Владимира и женщины — отпечаток. Лапы. Кошачьей. Белой.
Владимир опустил фотографию. Посмотрел на Лиру. Она сидела в дверном проёме. Смотрела на него. И в её глазах — он готов был поклясться — была улыбка.
— Ты была здесь, — сказал он. — Ты касалась её.
Лира не ответила. Она просто смотрела. Долго. Слишком долго. Потом — отвернулась. И ушла.
Он не спал в ту ночь.
Он сидел на кухне. Смотрел на стену. Слушал. Стена дышала. Медленно. Ровно. Два такта. Два сердца. Он приложил ладонь. Почувствовал тепло. Живое. Ждущее.
— Кто ты? — прошептал он.
Стена выдохнула.
И тогда он услышал.
Голос. Женский. Знакомый. Тот самый. С визитки. С телефона. Из стены. Как будто говорила сама тишина.
«Ты уезжаешь. Хорошо. Там ты вспомнишь больше. Там границы тоньше. Там она сможет говорить с тобой без стен».
— Кто она? — спросил он.
«Ты знаешь. Ты всегда знал. Просто боялся поверить».
— Ольга?
Пауза. Долгая. Как будто голос выбирал слова. Как будто голос решал, стоит ли говорить.
«Ольга — часть. Лира — часть. Я — часть. Мы все — одно. Ты разделил нас. Своими ритуалами. Своей тишиной. Своим страхом. Но ты не можешь разделить то, что было целым. Рано или поздно — оно вернётся. Всё. Сразу».
Владимир закрыл глаза. Прислонился спиной к стене. Почувствовал дыхание. Тепло. Жизнь.
— Что будет, когда оно вернётся?
«Ты узнаешь. Скоро. Очень скоро».
Стена затихла.
Через десять дней они стояли в аэропорту.
Владимир с двумя чемоданами и огромной переноской, в которой сидела Лира. Она не издала ни звука, пока он проходил регистрацию, сдавал документы и проходил через рамки металлоискателя. Владимир чувствовал себя так, будто везёт с собой секретный груз. Будто везёт что-то, что не должно быть найдено. Что-то, что не должно быть увидено.
На паспортном контроле офицер посмотрел на него. Потом на переноску.
— Кошка?
— Да. Все документы в порядке.
Офицер кивнул. Взял документы. Посмотрел. Нахмурился.
— Странно, — сказал он. — В системе не отображается второе лицо. Только вы.
Владимир замер.
— Как не отображается? Я указал её. В билете. В документах.
— Я вижу отметку, — сказал офицер. — Но данных нет. Как будто никто не вносил её. Как будто её нет. Как будто она… пустая.
Он посмотрел на переноску. На Лиру. Она смотрела на него. Прямо. В глаза. Не мигая. Как будто знала. Как будто ждала. Как будто хотела, чтобы он увидел.
Офицер поёжился. Отвёл взгляд.
— Проходите, — сказал он быстро. — Хорошего полёта.
Владимир взял документы. Пошёл к выходу. И почувствовал — спиной, затылком, кожей — что офицер смотрит ему вслед. Долго. Настороженно. Как будто видел что-то. Что-то, чего не должно быть. Что-то, что он не мог объяснить.
Он не обернулся. Он шёл по коридору к выходу на посадку. Стеклянные стены, серый свет, гул голосов. Люди спешили, тянули чемоданы, говорили по телефону. Обычный аэропорт. Обычная жизнь. Но что-то было не так. Что-то, что он не мог назвать. Что-то, что он чувствовал — всем телом. Всей кожей. Как приближение грозы.
Он остановился у панорамного окна. За стеклом — лётное поле. Серый бетон, жёлтые огни, самолёты. И дальше — город. Москва. Мокрая, серая, тяжёлая. Та самая, которую он знал всю жизнь. Он смотрел на неё долго. Как будто прощался. Как будто знал, что вернётся другим. Как будто знал, что вернётся — не собой.
В переноске Лира пошевелилась. Впервые за всё утро. Он посмотрел вниз. Она смотрела не на город. Она смотрела вверх. На небо. Туда, где облака сходились в серую, плотную пелену. Он посмотрел туда же. И увидел.
В облаках — на секунду, на одну только секунду — проступил силуэт. Женщина. В белом. С распущенными волосами. Она смотрела вниз. На него. Как будто ждала. Как будто знала. Как будто хотела, чтобы он увидел.
Он моргнул. Облака сомкнулись. Силуэт исчез. Объявили посадку.
Глава 8. Чрево авиалайнера
Они сели в самолёт последними.
Владимир заплатил за дополнительное место, чтобы переноска стояла рядом с ним, а не в багажном отсеке. Стюардесса — молодая, с усталыми глазами — посмотрела на него с лёгким неодобрением. Но когда Владимир предъявил документы, она молча кивнула и помогла закрепить переноску на соседнем кресле. Ремень она затягивала осторожно. Как будто боялась прикоснуться к переноске. Как будто чувствовала — внутри что-то есть. Что-то, чего не должно быть.
Она ушла. Владимир сел. Пристегнулся. Посмотрел в переноску. В темноте он видел два светящихся зелёных круга. Неподвижно устремлённых на него. Лира не спала. Она ждала. Как всегда.
Двадцать часов в пути.
Шум двигателей — низкий, непрерывный гул, который въедался в кости. Неестественно свежий воздух салона. Плач детей, которые не могли уснуть. Глуховатый голос пилота. Владимир пытался читать. Танит Ли лежала у него на коленях — та самая книга, с потрёпанным переплётом, которую он не открывал с тех пор, как нашёл в ней фотографию. Но слова расплывались. Как будто их размыло. Как будто они были написаны на стекле, за которым шёл дождь. Он слушал. Не двигатели. Не детей. Людей. Всех. Каждого. В салоне было двести человек. И каждый — он чувствовал — что-то нёс. Своё одиночество. Свою тишину. Свою стену.
Женщина в кресле впереди — плакала. Тихо. В подушку. Её муж спал рядом, не замечая. Молодой человек у окна — смотрел в иллюминатор и не видел ничего. Он ждал звонка, который не придёт. Старик в хвосте салона — держал в руках фотографию. Старую. Чёрно-белую. Как та, что лежала в его ящике. Владимир видел их. Не глазами. Кожей. Как видел женщину в белом. Как видел стену.
Он закрыл глаза. Попытался отключиться. Не получилось.
Через шесть часов он задремал. Он проснулся от того, что самолёт тряхнуло. За окном была тьма — они летели над океаном. Он посмотрел на переноску. Лира сидела в той же позе, что и несколько часов назад. Она не сдвинулась ни на миллиметр. Но что-то изменилось. Он чувствовал это. Кожей. Костями. Сердцем. Как будто что-то приближалось. Как будто граница между мирами — та самая, о которой говорил голос, — становилась тоньше. Прямо сейчас.
Он посмотрел в иллюминатор. Внизу — тьма. Но в этой тьме — он видел — мерцали огоньки. Не звёзды. Не огни городов. Что-то другое. Он присмотрелся. Огоньки двигались. Медленно. Ритмично. Как дыхание. Как стена. Как он сам. Владимир отшатнулся от иллюминатора. Посмотрел на Лиру. Она смотрела на него. И в её глазах — он готов был поклясться — была улыбка. Шире, чем раньше. Глубже. Древнее.
— Что это? — прошептал он.
Лира не ответила. Она просто смотрела. Долго. Как будто говорила: «Скоро узнаешь. Скоро всё узнаешь».
Он больше не спал. Остаток полёта он просидел с открытыми глазами. Слушал. Гул. Дыхание. Стену. Стены не было. Но он слышал её. Как слышал дома. Как слышал у Артёма. Как слышал везде. Где-то в глубине самолёта что-то шевельнулось. Не в багажном отсеке. Не в вентиляции. В металле. В обшивке. В самом теле самолёта. Как будто что-то проснулось. Как будто что-то знало, что он летит. Куда. Зачем. Он прижал ладонь к стене салона. Пластик. Холодный. Обычный. Но под ладонью — он чувствовал — билось. Медленно. Второе сердце. Третье. Четвёртое. Он убрал руку.
Когда самолёт начал снижение, Владимир почувствовал, как начало закладывать уши. Он посмотрел в иллюминатор. Внизу, сквозь разрывы облаков, проступали изумрудные пятна — коралловые рифы, окружённые водой. Океан был таким синим, что казался тёмным. Но у самого берега, там, где начиналась лагуна, вода загоралась бирюзой. И тогда он увидел. В лагуне. Прямо в центре бирюзового пятна. Что-то белое. Маленькое. Точка. Фигура. Женщина. В белом. Стоит на воде. Смотрит вверх. На самолёт. На него. Владимир прижался к стеклу. Она не исчезла. Она стояла. И улыбалась. Той самой улыбкой. Одними губами. Самолёт наклонился. В иллюминаторе мелькнуло крыло. Когда он снова посмотрел вниз — лагуна была пустой. Лира моргнула. Один раз. Медленно.