- -
- 100%
- +
Глеб ахнул. И в его глазах вспыхнула та самая, настоящая, детская вера. Та, ради которой все и затевалось.
Больше мы того почтенного деда не видели. Ушел он как-то незаметно, пока мы пили чай. Но на столе осталась маленькая, мастерски вырезанная из дерева лошадка. Теперь она стоит у Глеба на полке. Рядом с планшетом.
А я вот что думаю, дорогой читатель. Мы все так гонимся за новым, быстрым, удобным, что забываем спросить: а нужно ли это нашей душе? Может, она, душа-то, как тот самый Глеб, хочет не очередной гаджет с увеличенной памятью, а простую деревянную лошадку? Не смс-ку с уведомлением о скидке, а тихого чуда, которое приходит без трек-номера, просто потому, что ты в него веришь и немножко его заслужил.
Вот такой вышел у меня философский урок под Новый год. От деда, которого все забыли. Но который, я уверен, нас еще не забыл. Просто ждет, когда мы сами, без напоминаний, вспомним, что помимо кошелька и корзины в интернет-магазине, у нас есть еще кое-что. Нечто вечное. Называется — душа.
Торричеллиева пустота
Иван Степанович Морозов сидел на кухне, вглядываясь в дно пустой чашки, как в пересохший колодец, из которого уже не вытянуть ни ведро воды, ни каплю смысла. Чашка была с надписью «Самому лучшему папе», подаренная лет пятнадцать назад дочерью Катей. Надпись затерлась, позолота слезла, но чашка оставалась его главным атрибутом утренних и вечерних медитаций. Медитации эти заключались в молчаливом созерцании жены, Людмилы, которая с каменным лицом размораживала холодильник или, щурясь от сигаретного дыма, листала ленту популярной социальной сети, где бывшие однокурсницы хвастались поездками в Грузию и подрастающими внуками.
Иван Степанович не любил Людмилу. Осознал он это не вдруг, а как-то плавно и неотвратимо, словно сползал по пологому, но сыпучему склону, на который взобрался когда-то в молодости по глупости и потому, что все вокруг взбирались. Лезут — и я полезу. Жениться надо, женюсь. Людмила была из хорошей, по меркам общаги, семьи: отец — инженер, мать — бухгалтер. Сама — миловидная, с пышными формами, обещавшими уют и сытный обед. Обещания, впрочем, оказались ничтожными, как реклама чудо-средства для похудения. Уют испарился в первый же год, сменившись вялотекущей холодной войной, а сытные обеды трансформировались в вечные диеты и контейнеры с вареной гречкой.
Но он был верен. Как сторожевой пес в конуре возле дома, в котором уже никто не живет. Не из высоких моральных соображений, а скорее из консерватизма, врожденного чувства долга, похожего на хроническую болезнь, и смутного понимания, что все это — театр абсурда, в котором его роль — молчаливый статист. Он был писателем, не самым известным, но с именем. Публиковался в толстых журналах, выпустил три сборника рассказов. Критики писали о нем: «Ну прямо … (называлось имя популярного и острого прозаика) с его язвительным взглядом на советскую, а затем и российскую действительность…» А вот на свою собственную действительность язвительного взгляда у него не хватало духа.
Людмила изменяла ему. Он догадывался об этом почти с самого начала. Сначала это были странные звонки, обрывавшиеся при его появлении, потом — затяжные «девичники» у подруги Маринки, известной на весь их микрорайон авантюристки с тремя разводами за плечами. Потом пошли командировки, во время которых знакомые смотрели на Ивана Степановича с таким неподдельным сочувствием, что ему хотелось либо разрыдаться, либо дать кому нибудь в ухо. Он не делал ни того, ни другого.
Однажды, лет десять назад, он нашел в ее сумочке чек из ювелирного магазина на серьги с сапфирами. Таких серег он Людмиле никогда не дарил, а купить их сама она ни за что не смогла бы. В тот вечер он поднял руку, чтобы швырнуть чек ей в лицо, но рука повисла в воздухе, а сам он произнес странную, отрепетированную в голове фразу:
— Люда, у нас, кажется, мыши завелись. В хлебницу залезают.
Она посмотрела на него с нескрываемым презрением.
— Ты бы лучше роман свой дописал, а не за мышами следил. Мужчина должен деньги в дом носить, а не листать целый день словарь Даля.
Он дописал тот роман. Его издали мизерным тиражом, и он провалился в торричеллиеву пустоту читательского равнодушия. Это был его любимый термин. Торричеллиева пустота. Вакуум, который образуется, когда из сосуда откачают воздух. Идеальная метафора его брака, его творческого кризиса, его жизни.
Единственным живым существом в этом вакууме была их дочь Катя. Умная, колючая, с насмешливыми глазами, в которые она, казалось, впитывала всю домашнюю ложь, чтобы потом переработать ее в сарказм. Она с детства была за отца. Не в смысле открытых конфликтов — нет, она была слишком умна для истерик. Но это читалось в мелочах. В том, как она молча подливала ему чай, когда Людмила устраивала очередной скандал из-за немытой посуды. В том, как она говорила: «Пап, почитай мне что-нибудь свое», — в то время как мать фыркала: «Опять эту свою тоску зеленую». В том, как на ее лице застывало ледяное выражение, когда мать, нарядившись в новое платье сомнительного фасона, заявляла: «Я к Маринке, у нее проблемы».
— Пап, — сказала как-то Катя, уже будучи студенткой, застав его за созерцанием пустой чашки. — Ты знаешь, почему торричеллиева пустота так опасна?
— Почему? — оживился Иван Степанович, всегда радуясь возможности поговорить с дочерью не о погоде.
— Потому что ее невозможно заполнить ничем. Никаким газом. Только разбив трубку. Ты должен разбить трубку, пап. Слышишь? Разбить.
Он слышал. Но боялся осколков.
Развод инициировала Людмила. Это был ее коронный номер, финальный аккорд в симфонии лжи. Она пришла с работы возбужденная, с сияющими глазами.
— Ваня, нам надо поговорить.
«Ваня» — это звучало зловеще. «Ваня» бывало только перед просьбой дать денег на шубу или когда она чувствовала себя виновной после особенно долгой «проблемы у Маринки».
— Говори, — он отложил книгу.
— Я встретила другого человека. Это серьезно. Мы с тобой давно чужие. Я не могу больше дышать этим воздухом. Я задыхаюсь!
Иван Степанович посмотрел на нее и подумал: «Какая драматизация. Настоящая торричеллиева пустота не давит, она просто ничего не дает. Ни воздуха, ни жизни. А ты как раз всегда дышала полной грудью, только не здесь».
Вслух он сказал:
— Понятно. И кто же этот счастливчик? Не усатый же начальник твой Аркадий Петрович?
Лицо Людмилы исказилось гримасой брезгливости.
— При чем тут Аркадий? Я говорю о высоких чувствах! О настоящем! Его зовут Олег. Он… бизнесмен.
«Бизнесмен», — мысленно повторил Иван Степанович. Слово, которое в ее устах звучало как «посланник богов».
— У него свой бизнес. Поставки сантехники, — добавила она, не моргнув глазом.
Иван Степанович фыркнул. Он не мог сдержаться. Сантехника. Символично до слез. Весь их брак был одной большой засорившейся канализацией.
— Что ты ухмыляешься? — вспыхнула Людмила. — Ты думаешь, легко было все эти годы жить с тобой? С твоими книжками, твоими вечными размышлениями? Ты не мужчина! Ты тень!
«Торричеллиева пустота, — подумал он. — Я и есть эта пустота. А тени не бывает там, где нет света».
— Хорошо, — сказал он вслух. — Разводись.
Она ждала сцен, упреков, может быть, даже мольбы. Его спокойствие обескуражило ее.
— Ты… ты ничего не хочешь спросить?
— Нет. Дай только знать, когда съезжать. Я сниму что нибудь маленькое однокомнатное, но эта все равно останется моей, и это мое единственное условие. Пропишешься у своего сантехника.
Процесс развода был стремительным и безэмоциональным. Катя помогала отцу собирать вещи. Молча, аккуратно складывая его книги в картонные коробки.
— Мама сказала, что ты принял все слишком трусливо, — как-то раз, усмехнувшись, сообщила она.
— А что, по-твоему, надо было делать? — спросил он.
— Устроить итальянский скандал? Разбить вазу о пол? Выкинуть ее вещи из окна?
— Нет, — Катя затянула скотчем коробку. — Ты поступил как папа. Просто ушел из банки, в которой закончился воздух. И все.
Он снял небольшую однокомнатную квартиру на окраине, в панельной хрущевке. Первые дни ходил по ней, как неприкаянный призрак. Тишина. Никаких скандалов, никаких упреков, никакого вранья. Он включал чайник, когда хотел. Мог сесть за компьютер в два часа ночи. Мог не бриться неделю. Эта свобода была непривычной и пугающей. Он чувствовал себя космонавтом, вышедшим в открытый космос без страховочного троса. Вакуум. Тот самый. Но странное дело — в этом вакууме, созданном его собственным выбором, ему стало дышаться легче.
Он сел за новый роман. Не о семейных драмах, не о предательстве, а о чем-то совершенно ином. О человеке, который решил построить воздушный шар и улететь из города, где все друг друга ненавидят из вежливости. Писал с остервенением, с наслаждением, которого не знал годами. Слова лились сами, будто их все это время сдерживала плотина по имени Людмила.
Он отправил рукопись в издательство, почти не надеясь. Ему ответили через неделю. Восторженно. Предложили контракт. Аванс. Его роман «Отцы и эти» (каламбур, который оценили) стал событием. Критики, десятилетиями его игнорировавшие, вдруг открыли «самобытного автора, тонкого стилиста и пронзительного лирика». Его приглашали на телевидение, брали интервью. Иван Степанович, всегда сторонившийся публичности, с удивлением обнаружил, что ему это нравится. Он научился отвечать на каверзные вопросы с тем самым сарказмом, который раньше прятал.
Как-то раз, уже после выхода книги, он сидел в кафе с Катей. Она пила капучино, он — эспрессо из новой, простой белой чашки.
— Знаешь, пап, — сказала Катя, — мама звонила.
— И как дела у сантехнического магната? — поинтересовался он без тени злобы.
— Магнат оказался женат. И сантехника у него, мягко говоря, подтекает. Они с мамой уже расстались. Она теперь говорит, что ты был ее единственной настоящей любовью, а она просто боялась твоего величия.
Иван Степанович рассмеялся. Искренне, от души.
— Величие в однокомнатной хрущевке? Сильно. Ты знаешь, что такое торричеллиева пустота по-людмилински?
— Что?
— Это когда ты выкачиваешь из человека весь воздух, а потом предъявляешь претензии, что он не дышит и не шевелится.
Катя улыбнулась.
— А знаешь, что такое торричеллиева пустота по-морозовски?
Он покачал головой.
— Это пространство, которое остается после того, как убрали все лишнее. И в которое, оказывается, можно запустить целый дирижабль. Твой роман — он и есть тот дирижабль.
Он посмотрел на дочь, на ее умные, понимающие глаза, и почувствовал, как по его щеке скатывается смешная, пожилая слеза. Слеза не горя, а счастья. Свободы. Он вышел из банки. Он разбил трубку. И оказалось, что мир за ее пределами полон не пустоты, а чистого, свежего, ничем не отравленного воздуха.
— Кать, — сказал он. — Давай-ка закажем еще по кружке. И кусок торта. Самого большого.
— Тебе нельзя, холестерин, — автоматически сказала она, подражая матери.
— А кто мне теперь что-то запретит? — весело возразил Иван Степанович. — Я свободный человек. И, кажется, наконец-то счастливый.
И он был прав. Счастье, как выяснилось, не в том, чтобы заполнить пустоту, а в том, чтобы найти правильный вакуум для своего дирижабля.
Пафос и Гумус, или компот для Александра Македонского
Глава 1. В которой нас знакомят с храмом словесности и его жрецами
Редакция журнала «Пафос и Гумус» располагалась в старом, пахнущем историей и мышами здании, некогда принадлежавшем Союзу писателей. Комнатушка на пятом этаже походила на склад неудавшихся судеб и пожелтевших рукописей. Воздух был густым коктейлем из ароматов старой бумаги, пыли, дешевого кофе и тления амбиций.
Во главе стола, как капитан у штурвала тонущего корабля, восседал главный редактор, Виктор Семенович Лопухов. Человек в возрасте, чьи амбиции когда-то простирались дальше, чем сохранение тиража его журнала, а теперь свелись к искусству выбивания финансирования у министерства культуры и удержанию в узде своего пестрого коллектива. Он любил повторять: «Мы — последний оплот интеллектуальной России в океане попсы!» При этом сам втайне зачитывался детективами про «кровь на паркете», но считал это своей маленькой слабостью, вроде тайного пристрастия к «Кагору».
Его правая рука и, по совместительству, главный внутренний раздражитель — замглавред Марина Аркадьевна, женщина с лицом главбуха и душой инквизитора. Она ведала распорядком, дисциплиной и тем, чтобы в кофеварке не заводилась посторонняя жизнь. Ее девизом было: «Творчество — это, конечно, хорошо, но по смете мы не проходим».
А был еще у них литературный критик, Анатолий Маркович. Сухонький, вечно недовольный мужчина, похожий на сердитого хорька в очках. Он ненавидел все опубликованное после 1917 года, но особенно — все, что публиковалось сейчас. Его критические статьи были похожи на залпы тяжелой артиллерии не то, что по воробьям, а скорее по колибри. Он искренне считал, что спасает мир от бездарности, но миру было плевать, и от этого был глубоко несчастен.
Представителем молодежи являлся один-единственный сотрудник — практикант Сережа, недавний «филфак». Он пришел сюда с горящими глазами и томиком Бродского в рюкзаке. Но через месяц глаза потухли, а Бродского он тихо возненавидел, потому что Анатолий Маркович требовал от него справки на каждую цитату, даже из двух слов.
И, наконец, жемчужина коллектива, его муза и вечный двигатель абсурда — литературный редактор Галина Петровна, дама бальзаковского возраста с пышной прической цвета меди (оттенок «осенний клен», как она утверждала, хотя был он ближе к «медной монете 18 века», которая была в ходу весь этот век и последующие тоже). Галина Петровна обожала возвышенные темы, космическую любовь и была уверена, что любая бытовая проблема решается через призму мировой литературы.
Их собрала воедино очередная планерка. Виктор Семенович, откашлявшись, объявил:
— Коллеги! Подошло время готовить новый номер. Тема, как вы знаете, «Великие полководцы и их внутренний мир». Идея Министерства. Нужны свежие, яркие материалы!
В комнате повисла тишина, которую можно было резать ножом, если бы этот нож был в смете.
— Виктор Семенович, — просипел Анатолий Маркович, — а вы не задумывались, что внутренний мир полководца — это прежде всего его походная кухня и состояние обозов? Я могу написать рецензию на неопубликованные мемуары одного адъютанта генерала Скобелева. Там есть гениальные пассажи про то, как тухла баранина в жарком климате. Это куда важнее всех их стратегий!
— Анатолий Маркович, мы литературный журнал, а не «Вокруг света», — вздохнул Виктор Семенович. — Нужен пафос. Размах. Чингисхан как философ. Наполеон как романтик.
— Наполеон как романтик кончился на Святой Елене, убитый то ли язвой, то ли мышьяком, — мрачно буркнул критик.
— Галочка, — Виктор Семенович повернулся к Галине Петровне, ища спасения. — Может, у вас есть идея?
Галина Петровна, которая в этот момент задумчиво смотрела в окно, где на подоконнике сидел воробей, повернула к нему сияющее лицо.
— Виктор Семенович! А ведь это гениально! Я только что подумала… Александр Македонский. Величие. Скорбь о любимом коне Буцефале. А что, если он любил не только коня? Что, если у него была тайная страсть… к компоту?
Сережа, делающий вид, что конспектирует, поперхнулся кофе.
— К… компоту? — не поверил своим ушам Виктор Семенович.
— Ну да! — воодушевилась Галина Петровна. — Представьте: жаркая Вавилония. Пыль. Кровь. А он, великий завоеватель, сидит в своем шатре и тоскует по простому, такому родному греческому компоту! Из яблок и груш! Это же какой контраст! Какая глубина характера! Статья так и будет называться: «Слеза полководца, или Фруктовый соблазн Александра Македонского».
Марина Аркадьевна, не отрываясь от калькулятора, процедила:
— Компот не по смете. Статья о компоте — это реклама пищевой продукции. Нужно закладывать отдельную строку расходов.
— Марина Аркадьевна, это же метафора! — всплеснула руками Галина Петровна.
— Метафора тоже бюджетом не предусмотрена, — был железный ответ.
Виктор Семенович почувствовал, как начинает дергаться глаз. Его корабль давал течь.
Глава 2. В которой Сережа отправляется на поиски истины, а находит нечто большее
Сереже поручили найти иллюстрации для будущего шедевра. «Иди в библиотеку, — сказал Виктор Семенович, — найди гравюры, батальные сцены. Что-нибудь пафосное». Сережа пошел. Но не в библиотеку. Он отправился в ближайший сквер, сел на скамейку и уставился на голубей, чувству себя последним идиотом. «Компот Александра Македонского… — думал он. — Я пять лет учил старославянский для этого?»
Рядом с ним присела девушка, лет двадцати пяти, с умными, веселыми глазами и толстой папкой в руках. Она заметила его мученическое выражение лица.
— Похмелье? — участливо спросила она.
— Хуже, — честно признался Сережа. — Работа.
— А что делаете?
Сережа вздохнул и, слегка приукрасив, рассказал про журнал, полководцев и компот.
Девушка расхохоталась. Не злобно, а как-то по-доброму, солнечно.
— Здорово! А мне вот каталог для художественной школы делать. «Основы композиции для начинающих». Скучища. Давайте поменяемся?
Они разговорились. Девушку звали Катя, она была художником-графиком на вольных хлебах. Сережа, забыв про все на свете, рассказывал ей про абсурд редакционной жизни, про Анатолия Марковича, про Марину Аркадьевну, про метафоры, не входящие в смету. Катя заразительно смеялась до слез.
— Знаешь, — сказала она на прощание, — твой журнал — это же готовый комикс. Золотой материал! Дай мне твой номер, я, может, нарисую что-нибудь про твоего Македонского. Для разрядки.
Сережа, окрыленный, вернулся в редакцию. Он не нашел ни одной гравюры, но чувствовал себя так, будто завоевал весь мир. Без компота.
Глава 3. В которой Анатолий Маркович объявляет войну миру, а Марина Аркадьевна — безобразию
Тем временем в редакции бушевали страсти. Анатолий Маркович, придя утром, обнаружил, что его любимая кружка (с портретом Льва Толстого в молодости) вымыта. И не просто вымыта, а вымыта каким-то заграничным моющим средством, пахнущим лимоном.
— Это вандализм! — кричал он, тряся кружкой перед лицом бесстрастной Марины Аркадьевны. — На ней был благородный налет времени! Патина! Теперь она пахнет как общественный туалет после уборки! Вы уничтожили ауру!
— Аура по СанПиНу не проходит, Анатолий Маркович. Были микробы.
— Микробы — это часть экосистемы творческого процесса! Толстой, я уверен, и не в таких условиях творил!
В этот момент зашел Сережа с сияющим лицом.
— Коллеги, у меня идея! Мы можем сделать материал не только пафосным, но и современным! Добавить инфографику, может, даже… комикс?
Повисла мертвая тишина. Анатолий Маркович побледнел, как полотно.
— Комикс… — прошептал он с ужасом, глядя на Сережу, как на исчадие ада. — Ты… ты предлагаешь совместить Александра Македонского с этим… попсовым ширпотребом? Это хуже, чем микробы! Это идеологическая диверсия! Я подаю в отставку!
Он схватил портфель и демонстративно направился к выходу, но, поскольку никто его не остановил, ему пришлось так же демонстративно вернуться за забытыми очками.
Марина Аркадьевна подняла на Сережу холодный взгляд.
— Комикс — это графика. Графика — это работа художника. Художник — это гонорар. Гонорара в смете нет.
Виктор Семенович, чувствуя, что ситуация окончательно выходит из-под контроля, простонал:
— Коллеги, давайте без крайностей! Комиксы — это, конечно, перебор. Но инфографика… «Маршруты походов Александра в инфографике»… Это звучит современно. Министерству может понравиться.
Галина Петровна, до этого момента молча перебирающая бумаги, вдруг подняла голову. В ее глазах горел огонь озарения.
— Анатолий Маркович прав! — заявила она.
Все остолбенели. Анатолий Маркович даже очки поправил, чтобы лучше разглядеть это чудо.
— В отставке есть своя поэзия! — продолжала Галина Петровна. — Уход от суеты. Протест против опошления великой темы! Это же чистый романтизм байронического героя! Анатолий Маркович, вы — наш Чайлд-Гарольд!
Анатолий Маркович, никогда в жизни не ассоциировавший себя ни с чем романтическим, смущенно хмыкнул и отложил портфель в сторону. Война с микробами была временно забыта.
Глава 4. В которой появляется нечто, не предусмотренное сметой
Через несколько дней Сережа тайком от всех принес в редакцию распечатанный лист. Это был тот самый «комикс», который нарисовала Катя. На картинке был изображен мультяшный Александр Македонский в огромном шлеме, с тоской смотрящий на карту. Пузырь с мыслями гласил: «Завоевал бы Персию, если бы мама в детстве давала компот?» В углу красовалась веселая подпись: «К. для С.»
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.