- -
- 100%
- +
— Это потому, что всё натуральное было. А знаешь, какие у них сегодня пенсии? Родня на этих старух не надышится, — это Нинель. Нет ничего более постоянного, чем временное, вот и Нинель застряла, никак не могла покинуть их постылый городишко. Никогда не премИнет вставить что-нибудь противное, прямо женщина-загадка: загадит всё, к чему прикоснётся. — А ещё (добавляла шёпотом) небось, в паспорте подрисовывали десяток-другой лет. Тогда с этим было просто: поставят сельсоветчику бутылку… — и уже громко: — Мы, гнилое поколение инвайта и юппи, столько не проживём.
Продавали в девяностые в пакетиках порошок химических расцветок: просто добавь воды…
***
Бабушка оказалась бесплотная до прозрачности, слабенькая, но шустрая. Всё порывалась налить трясущимися руками чаю, подложить гостье пирожка. Её со всех сторон останавливали невестки и дочери, самим уже хорошо за восемьдесят.
— Она у нас молодец, да, мама? Блоха под ногами не задохнётся. Вот она капельку сладкого винца выпьет и «верёвочку» спляшет.
Скатали половики, в доказательство бабушка, поддерживаемая с обеих сторон, беззвучно потопала — пошелестела по половицам детскими валеночками. Пошатнулась, плясунью подхватили как пушинку, усадили на диван.
На традиционный вопрос: «Поделитесь секретом, что надо делать, чтобы дожить до такого возраста?» — юбилярша махнула костяной ручкой: «Кабы знали чё делать, на земле ба камунизм был».
И тут же начала тихо заваливаться набок на подложенную подушку: утомилась, заснула.
— Пока ваш дом искала, женщины у магазина говорят: «А, это вам к Обушку». Обушок — девичья фамилия?
— О-о, тут можно сериал снимать. Хоть и советская власть, а время ещё было дикое, к женщинам отношение как к домашней скотинке. Один смолой пристал, проходу не давал. Мама-то и сейчас у нас красавица, а тогда пером не описать. Бойкая, за языком не угнаться босиком, всё его на смех при людях подымала. Так-то тоже нельзя. Он напейся, обида в голову ударила. Затащил в баню и снасильничал. Косу на кулак намотал, по полу возил, окровавил, растерзал: «Нравится — не нравится, будешь моей. Возьму силком — стану милком. Добром не полюбила — злом заставлю полюбить».
Кто же так девки добивается? Девку нужно пряниками, ситцами, бусами-гребешками завлекать. В дом ввести, где мир и лад: свекровь ласковая, свёкор мудрый, золовки кипящими щами не ошпарят. Так-то принято у добрых людей. В такой дом и тащить не надо, любая девка сама запросится.
Рассказчицы переглянулись и понизили голос:
— Ну, что, накаркал: полюбила злом. Топор-колун в предбаннике в чурбане торчал, обухом кверху… Помурыжили маму в каталажке да и выпустили, а прозвище прилепилось: Обушок. Замуж вышла, мы начали рожаться: как горох из стручка выстреливали. Отца на фронте убило. Мама рассказывала, что в войну не было так голодно, как после. В сорок седьмом младшие сестрички-близняшки иссохли.
Маркова как раз жевала пирог и поперхнулась, еле откашлялась:
— Как иссохли?
— Обыкновенно, как котятки без молока: маму ветром шатало, груди пустыми тряпочками болтались. Выдолбила ямку, похоронила. А в клуб кино привезли. Журнал показывают: наши солдатики улыбаются, разливают большими половниками суп, немочки в шляпках тянут миски.
***
Когда именинница уснула, на столе из ниоткуда явилась бутылка водки: «Мама на дух не переносит, командирша, до сих пор нас гоняет».
Женщины раскраснелись, заблестели глазами, разгладились лицами — можно было не сомневаться, что число дёминских долгожительниц скоро пополнится.
— Ну, выпьем за колхозниц, за ярмо их тяжкое, за долю горькую вдовью.
Снова говорили, перебивая друг друга:
— Мама рассказывала: два ли, три ли раза случалось, когда всё, край: бабы в борозде падали. Решались на подсудное дело: скопом окружали и гнали коровёнку на силосную яму. Нечаянно! Ревели и гнали, ну, после корову на суп. Ветеринар акт подписывал, ему выделяли голяшку — тоже мужик сильно рисковал.
— А помните, девки, по ночам сено рвали для нашей бурёнки? Как её звали, запамятовала… Страху натерпимся: увидит объездчик — хорошо, если только кнутом задницу обожгёт. Вот ведь, всё помню, а как нашу кормилицу звали — напрочь из головы. Ты помнишь? И я нет.
— Маруня, — вдруг хрипло, с досадой, сердито даже подала голос спящая старуха. — Маруней корову-то звали.
Женщины переглянулись. Склонились над матерью: спит, только голые веки трепещут, как у галчонка.
— Мы тут к вашему приезду разбирали мамины грамоты — у неё их в чулане чемодан как кирпичами набит, от земли не оторвать! Вот какая она у нас богачка. Отдельно копирки с налогами, самообложением, страховками, облигациями госзайма. План по лесозаготовкам, по поставкам: столько-то сдать мяса, картохи, столько-то шерсти, яиц. Осподи, осподи! Откуда деньги брать — вместо них трудодни, палочки рисовали?
А откуда хочешь! Городских ребятишек в садиках нужно кормить. Мама взвилась: «А наши чё, не ребятишки?!» А ей: «На севера захотела? Контрреволюционные речи поёшь, не с вражьего ли голоса?»
В город бы податься, там посытнее — а куда без документа? До Брежнева, до самого семисят четвёртого года вместо паспортов — справки из сельсовета. Про крепостное право в школе учили, а оно, выходит, никуда не девалось. Мама в один год с городской племяшкой на пенсию вышла. У той пенсия сто рублей, у мамы — 16. Их «шестнадцатирублёвками» звали.
— Полюбуйтесь на нашу скромницу, натянула одеяло до носа, — редактор, оперевшись локтем о подушку, любовался на Маркову: — А всю ночь кто кричал: «Я одета в красоту молодости»? Кто в костюме Евы оттанцовывал: «Я сегодня вся как сюрприз, я одежды сбросила груз?»
О боже, она хоть не на столе танцевала?! Вино всегда раскрепощало Маркову — это мягко сказано. И всю ночь он дышал в её шею: «О, милая, о!»
Вскочил, раздвинул шторы, постоял, эффектно пронизанный солнцем. Его оскаруайльдовские изящество и тонкость оказались обманчивы: был он мускулист, явно подкачивался в тренажёрке.
— Ну что же ты, вставай хозяйничай.
В его пустоватой квартире не было намёка на присутствие женщины. Не валялись на подзеркальнике губнушки и расчёска с облачком женских волос, в ванной теснились только мужские шампуни и кремы. Не зря в редакции шептались о странных отношениях редактора с семьёй. На рабочем столе в дорогой рамке фотография жены и дочери, а за два года к нему никто ни разу не приехал.
Коридор в квартире был увешан акварелями-миниатюрами. Церквушки с крестами, покосившиеся избы, кучевые облака, жиденькие плакучие берёзки — всё размыто, будто сквозь слёзы или мелкий дождик. Вспомнилось, как на пикнике он что-то бережно рассматривал в ладони. Она подошла: берестяной завиток.
— Берёзкина кожа. Нежнее шёлка, белее снега, не весомее пуха, невиннее девушки… Какая пронзительная, щемящая среднерусская кротость, неяркость.
Вполголоса, в раздумье прочёл:
Коса. Роса.
Росиночка. Россия.
Любимых слов
Такой простой набор…
— Сами сочинили?
— Запомнилось из одной повести.
Он показал Марковой, где что в кухне лежит, назвал хозяюшкой. В кухне включил стеклянную «умную» электроплиту.
— Не люблю машинный кофе, он мёртвый. Умеешь варить?
Был выходной, поэтому к кофе снова добавились коньяк и ликёр, которые Марковой пить категорически бы не надо, но… Как сказала бабушка из Дёмино, если бы все делали «чё надо», на земле давно бы «камунизм» был.
***
У матери в деревне считала дни до конца отпуска. Кое-как дождалась, приехала, бросила сумку в прихожей — и сразу на работу. Неслась, что называется, впереди собственного изображения. В прямом смысле: проекция Марковой обгоняла её на квартал и на углу нетерпеливо гарцевала, топала ножкой: «Скорее, чего копаешься?»
Ура, кабинет открыт! В редакторском кресле в позе Мыслителя пригорюнилась Нинель:
— Слава богу, я тут зашиваюсь. Давай дуй на совещание в мэрию.
— А где редактор?
— Я редактор. Пока исполняю обязанности, но вопрос практически решён.
— А… где он?
— В Испании на ПМЖ. У него там домик, гражданство, жена, дочь. Ты что, не в курсе, вы вроде флиртовали… Хотя да, счастье любит тишину.
Маркова глупо улыбнулась:
— В Испанию? Совсем? А такие слова говорил… Такой патриот-патриот.
— Ага, а я балерина. Чем красивее слова говорил, тем выше у него домик в Испании рос. Ты какая-то блаженная, всему веришь. Нельзя так, Юля.
***
Дома она закричала страшно, по-звериному, перемежая крик воем. Про себя. Потому что справа, слева, внизу, вверху жили свою жизнь соседи, а Маркова не эгоистка какая-нибудь, чтобы выплёскивать на людей свои деструктивные эмоции. Выкричавшись, пошла в ванну. Нужно было умыть опухшее лицо и загрузить в стирку дорожное бельё. В машинке белел одинокий шёлковый комочек: водолазка. Расправила, зачем-то понюхала подсохшее оранжевое пятно: всё ещё пахло прогорклым рассольником. И тут её чуть не вывернуло.
И сразу стало понятно, почему весь отпуск сосало под ложечкой и мутило по утрам. Даже задумывалась: не боженька ли её настиг своей карой, наказал-таки за лицедейство с онкологией?
И ещё поняла, почему, когда Нинель заговорив о флирте с редактором, скользнула женским взглядом по плоскому, затянутому в джинсы животику Марковой. От её мажущих, липких глаз хотелось закрыться руками.
***
«Давайте знакомиться, девчата. День рождения Машеньки, Маруси (если будет девочка и если всё будет хорошо) жду месяцев через семь. А сегодня день рождения моего блога, назову не оригинально: „Две полоски“. Узнала, когда наткнулась на водолазку с застарелым пятном, и меня стошнило. Откуда пятно, почему застарелое, почему не вывела — не важно. Оставим пятна в прошлом, девочки».
Через час, не отрывая глаз от экрана, потянулась за сигаретами. И вздохнула: отныне она не вольный казак, пора бросать вредные привычки. И не засиживаться до трёх ночи, завтра на работу.
МУСОР ВЫВОЗЯТ ПО ПЯТНИЦАМ
Мороз крепчал. Отличное, кстати, колоритное, ёмкое начало — ни убавить, ни прибавить, высечено в граните. Однако же вот совершенно незаслуженно оболгано, высмеяно классиком. А читатель в двух коротеньких словах, как наяву видит холодный зимний закат, бредущую в заснеженной степи одинокую фигурку путника…
Итак, мороз, как ему и полагается, крепчал, и одинокая фигурка Марковой брела к магазину на кольцевой, в надежде на попутку. Возвращалась с задания, на автобус опоздала, вот и пришлось приплясывать, бить сапожками на обочине. Пугливые частники, как ошпаренные зайцы, наддавали хода, проскакивали мимо.
Недалеко от магазина находилась огороженная мусорная площадка. Жёлтая табличка извещала: «Мусор вывозят по пятницам». Тоже отличное, кстати, начало для детективного рассказа. Расчленили киллеры жертву, высчитали, дождались середины недели: чтобы фрагменты не бросались в глаза, оказались не на дне контейнера и не сверху, а в серёдке. Чтобы сгинули незамеченными в тоннах твёрдых коммунальных отходов… Будучи студенткой, Маркова мечтала: вот закончу универ, буду на досуге пописывать детективы. Только где он, досуг?
Площадка была чисто подметена, контейнеры новенькие, яркие: зелёный для обычного мусора, на синем написано: «В переработку».
Марковой было приятно: в устройстве таких уголков цивилизации по всему району была и её заслуга. Она в газете вела экологическую страницу, призывала к раздельному сбору мусора. Это была настоящая революция в сознании граждан: поди попробуй их разбуди, растолкай, вытащи из летаргического сна!
На митинг против свалки пришло одиннадцать пенсионеров. Зато на масленичных гуляньях и сжигании чучела Зимы на площади было черно от народа, не протолкнуться. Были высокие гости, в том числе Потапов из краевого управления ЖКХ. «Эх, была-не была, тряхнуть стариной!» Скинул на руки шофёра дублёнку, пиджак с искрой, белоснежную рубашку. Маркова стояла неподалёку и запомнила: запонка у него долго не отстёгивалась, цеплялась за манжет камушком. Камень слишком крупный, чтобы быть настоящим.
Потапов крякнул, поплевал на ладони и полез на ледяной столб. Рывками по-тюленьи закидывал, подтягивал белое плотное тело. Дополз до середины и съехал, и расхохотался, потирая и поднимая обожжённые ладони: «Сдаюсь, сдаюсь!»
Велел подать водки — всем желающим «для сугреву». Образовалась небольшая давка. Каждый желал с ним чокнуться и сфотографироваться на телефон: вот ведь, большой человек, а такой простой.
— Мужику что надо? Водочка злее, щи кислее да баба теснее, — Потапов ухватил подвернувшуюся молодайку, та взвизгнула, забарабанила по его груди: «Уйди, лешак!» — а сама сияла от удовольствия.
Тут же продавались блины, мёд, квас, связки баранок, китайский ширпотреб, россыпи глянцевых любовных романов. На ум пришло:
Эх, эх, придёт ли времечко,
Когда мужик не Блюхера
И не милорда глупого —
Белинского и Гоголя
С базара понесёт?
Никогда. Почти двести лет прошло — ничего не поменялось.
Но Маркова не опускала рук. Для начала устроили с девчонками из ДК показ мод «Зажигалочки со свалочки». Смастерили платья из мешков, пышно взбитые юбки из пакетов, сумки из яичных кассет, шляпки из старых газет, вуальки из луковых сеток. На подиуме колокольчиками звенели бусы и браслеты — нанизанные на нити аптечные стеклянные пузырьки. Играла «Токката»… Чтобы оживить воспоминания, Маркова включила в наушниках Поля Мориа.
Девчонки тогда действительно зажигали! Было центральное телевидение, а ведущей выступала столичная модель. «Мисс Трэш» вручили медаль из шоколадной фольги, победительниц в прочих номинациях одарили наборами кухонных разноцветных ведёрок: для пластика, для бумаги, для стекла… Не обошлось без инцидента: в первом ряду возмутились расфуфыренные девицы. «Мы пришли на модное дефилЕ, а тут у вас помойкой воняет!» Громко хлопнули откидными сиденьями, ушли, цокая каблуками.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.