Гончар из Модиина

3. Возвращение

Однако еще задолго до прибытия в Иудею эллина Силоноса, домой, в Модиин, вернулся её коренной житель Эльазар бен Рехавам.

Дорога домой была необычно долгой, и виной тому был сам Эльазар. Он выбрал не кратчайший путь через Мари, к верховьям Евфрата, Антиохию и далее, по морю, к иудейскому порту Яффе, но через Эфес и пролив Босфорус прямиком к берегам Понта Эвксинского.

Это решение далось Эльазару нелегко.

Взять домой рабыню он не хотел. Его семья никогда не держала рабов. Отпустить же молодую женщину здесь, на месте, без сопровождающего, даже если у неё имеются необходимые для свободного человека документы, было крайне опасно. Повсюду рыскали охотники за живым товаром. Они превращали захваченных людей в рабов и выгодно продавали их тут же, на местных рынках.

Нелегко было преодолеть и жгучее желание быстрейшего возвращения домой. Его мысли уже были дома. Как там поживает его любимая сестренка Шифра? Он знал, что семьям рекрутов помогает лично коэн Матитьягу, и что её опекает его верный друг Шмуэль. Редкие письма, доходившие до него, подтверждали все это, однако тоска по дому не уменьшалась. Пять лет немалый срок.

Тем не менее, он счел необходимым отвезти Эсту к её семье и тем завершить годы тяжелых страданий, выпавших на её долю.

И была еще одна причина принятого им решения. Причина, о которой он не хотел даже думать и всячески загонял возникавшие чувства в самые отдалённые уголки души.

Он вдруг осознал: совместная работа с Эстой настолько их сблизила, что он растерялся, обнаружив в ней продолжение самого себя. Такого с ним никогда не случалось. У него появилось непреодолимое желание оттянуть момент расставания.

О своем решении сопровождать Эсту он рассказал Силоносу, когда получал от гекатонтарха документ о завершении рекрутской службы.

В официальном папирусе было сказано, что конник Эльазар бен Рехавам из Иудейской гипархии Антиохии возвращается домой, завершив пятилетний срок службы в армии Его Величества Антиоха 1У.

Отдельной строкой было тщательно выведено:, Награжден почётным знаком, За храбрость,

Внизу папируса была подпись триадоса: Силоноса, Филона и Главкона. Подписи были прикрыты темно-коричневой печатью.

Передавая папирус, Силонос напомнил, что согласно Указу предыдущего царя — Антиоха Ш — солдат, удостоившийся знака отличия, За храбрость, при завершении службы, помимо дополнительного таланта серебром, получает максимальные льготы при открытии мастерских и право на беспошлинную продажу по всей территории империи изготовленных им изделий.

Услышал от Эльазара, что тот решил возвратиться домой лишь после того, как отвезет Эсту к берегам Понта, Силонос прервал свои объяснения и замолк. Потом посмотрел на Эльазара. Взял обратно папирус и, ничего не сказав, ушел.

Эльазар удивился. Что произошло, в чем его вина? Эльазар знал, что греческие полисы у берегов Понта Эвксинского вели мятежную политику по отношению к метрополии, перехватывали корабли с собранными налогами, грабили, убивали царских чиновников. Быть может эта ситуация бросила тень на искренность намерений Эльазара?

,Нет! Этого не может быть!" — решил он и, успокоившись, принялся за подготовку отъезда. В его распоряжении был ровно десять закатов солнца.

Прежде всего, он купил две лошади — себе и Эсте. Это были низкорослые, крепкие животные. Кроме лошадей, он приобрел выносливого мула, способного тащить одежду, провизию, дорожный шатёр.

Затем приступил к тщательному отбору всего необходимого для дальней дороги. Когда и эта часть его плана была выполнена, туго упаковал закупленное, водрузил на мула и лошадей, затем сделал несколько кругов по лагерю.

Лишь убедившись, что ничего не упустил из вида, разгрузил животных и поставил на отдых. До отъезда оставалось четыре заката солнца.

Работы в мастерской были завершены. Сменщика он так и не дождался. Силонос всё время был занят непрерывными маневрами и укреплением городских стен: война с Парфией неуклонно приближалась.

На Эльазара никто не обращал внимания, и впервые за все годы службы он без дела слонялся по обширной территории крепости. Обошел погасшие обжиговые печи, заглянут под сушильные тенты. Обнаружил с десяток кружек и несколько отбракованных кувшинов, на которых явно проступали следы попыток Эсты заделать на них трещины.

Она делала это столь искусно, что порой он не мог отличить хорошее изделие от забракованного. Не раз обнаруживал, что забракованные изделия вновь попадали в обжиговые печи, а затем бесследно исчезали. Изредка он встречал эти изделия на рынке или в руках мальчишек, продававших на улицах города ручьевую воду из ущелья Ару.

Несколько раз намекал на это Эсте, пытался выяснить, что происходит, но она всегда уходила от ответа и делала это так незаметно, что он забывал о заданном вопросе.

Где-то в глубине души заныло чувство тоски. Дорога в пять лет была нелегкой, но он готов был пройти эту дорогу еще раз. Судьба послала ему Силоноса, ставшего другом. И еще он встретил Эсту.

Да, она его безропотная рабыня. Хотя так ли это? Он обнаружил в ней огромную внутреннюю силу, вызывающую невольное желание подчиняться ей. Эту силу чувствовали и окружавшие её люди. Они мгновенно выполняли любые её поручения. А ведь он не назначал её старшей.

Он мысленно видел её, легкую и стройную, мечущуюся вдоль печей. Вспоминал её гибкие длинные пальцы, ласкающие нежный, хорошо промешанный комок глины, из которого, как по волшебству, вырастал крохотный кувшин для ароматических масел. Ему даже казалось, что он чувствовал эти ароматы.

Эста же ничего не замечала. Как выпущенная из тугого лука стрела, неслась к цели, известной только ей.

"К какой цели?" — Не находил ответа Эльазар.

Уже давно загашены обжиговые печи. Завершена подготовка к дороге, а она никак не могла уняться.

Размышляя об этом, Эльазар вспомнил, как однажды ночью, когда работники мастерских спали, он забрел в сушильный шатер, служивший одновременно и местом, где Эста расписывала изделия перед отправкой в обжиг.

Поднял повыше смоляной факел, освещавший ему дорогу, с доброжелательностью осмотрел аккуратно расставленные гидрии, кружки, разрисованные подносы. Всё было готово к завершению работ. Ничто не намекало Эльазару на причину необычного поведение Эсты.

Он хотел было выйти, но его внимание привлек старый истертый ковёр, валявшийся в дальнем углу шатра. Подобные ковры он видел лишь в складском помещении бейт-кнессета Дура-Европоса. Он невольно подошел к ковру, приподнял и замер от увиденного. Под ковром оказалось углубление, выстеленное измельченной сухой травой. На этом ложе он увидел множество детских игрушек: свистулек, трещоток, небольших раскрашенных дисков, миниатюрных кувшинчиков, корзинок для кукол.

Игрушки отличались тщательной отделкой, но главное, что удивило Эльазара, их необычно яркая раскраска. Он даже приблизил факел, чтобы лучше рассмотреть спрятанное.

Ему были неизвестны краски, использованные Эстой. В этом она явно превосходила его. Эльазара охватила огромная радость — ведь Эста была не только его рабыней, но ученицей.

Затем, немного успокоившись, уложил на место ковер и в который раз подумал: "Что за всем этим скрывается?"

Сейчас, прощаясь с мастерскими, к которым был так сильно привязан, он вспомнил тот случай с игрушками и вновь зашел в шатер Эсты. Он знал, что её нет, что она отправилась в бейт-кнессет к раву Нафтали — хотела получить напутственное благословение.

Поднял край уже знакомого ему ковра, заглянул в тайник, но там, кроме сухой травы, ничего не было. Вышел. Издали увидел Эсту. Она шла плавным, размашистым шагом. Ему показалось, что она вовсе не касается земли. Парит в воздухе. Её длинная серая хламида бугрилась, выдавая изгибы коленей стройных ног. Талия, как всегда, была перетянута темно-вишневым поясом. Широкая лента такого же цвета перехватывала лоб и густую копну темных волос.

Она увидела Эльазара. Направилась к нему, заторопилась, и он увидел её лицо, озарённое улыбкой. Эльазар мог бы в ту минуту поклясться, что глаза Эсты излучали всё тот же таинственный темно-вишневый свет.

Она замерла в трех шагах от него. Смиренно склонила голову, как это делали рабыни. Он слышал её учащенное дыхание, видел, что она сильно похудела, выглядела усталой, но одухотворенной.

Его пронзило глубокое чувство жалости. Она стояла перед ним беспомощная и до боли близкая.

Руки ей еле заметно дрожали. Стараясь это скрыть, она непрерывно поправляла выбивающиеся из под ленты пряди непослушных волос. От её движений лента ослабла и на плечи упала толстая, туго сплетенная коса. И, ошеломлённый Эльазар увидел перед собой не Эсту, но свою незабвенную невесту — Ривку.

Именно в это мгновение он поклялся Всевышнему, что больше никому и никогда не позволит обидеть эту девушку, даже если это будет стоить ему жизни. Он довезет её до родного порога.

Чувствуя, что произошло что-то необычное, Эста невольно потянулась к нему, но он был непроницаемо суров.

Вскоре раздался топот мчащихся лошадей. Эльазар сразу же узнал связных из Антиохии. В этот день они привозили — засургученные папирусы с приказами и распоряжениями, изредка деньги, письма-пергаменты для офицеров и солдат гарнизона. Вестовые спешились у офицерских шатров.

Почти одновременно показались конники Силоноса. Они возвращались после учений. За конниками шли копейщики. Эльазар узнал их по негромкой гортанной песне. Эта песня подтягивала, придавала силы бодро войти в ворота крепости. Как всегда, шествие замыкали лучники. Они шли широкой волной без четкого строя, с трудом волоча огромные луки и полупустые чехлы со стрелами.

Утром пришел фессалиец Никас и позвал Эльазара к гекатонтарху Силоносу. Тот был один в просторном офицерском шатре. Он сидел в кресле ручной работы. Эльазар знал, что три таких кресла были подарены гекатонтарху евреями-кожевенниками Дура-Европоса.

Каркас кресла был связан из толстых дубовых веток. На каркас были натянуты кожаные полосы шириной в три дактиля. На таком кресле было удобно сидеть.

Зайдя в офицерский шатер, Эльазар, как всегда, молча ожидал. — Садись! — кивнул на одно из кресел Силонос, и устало улыбнулся. — Ты теперь вольный человек. Можешь спросить, по какому поводу я тебя вызвал. — Но тут же сосредоточился и продолжал: — Нас всех ожидают тяжелые времена. Надеюсь, что твой Бог поможет тебе. — Затем вынул из ларца свёрнутый в трубку папирус и передал Эльазару: — Прочти!

Эльазар развернул документ. Это был тот же папирус, однако на нем появилась еще одна подпись — Проклоса, инспектора службы контроля Армии. Эта подпись стояла отдельно от подписи триадоса, а четко поставленная печать была характерной для перстневых печатей приближенных к царю людей.

Эльазар вопросительно посмотрел на Силоноса и тот объяснил, что с подписью Проклоса папирус приобретает силу имперского документа и может пригодиться в пути.

Он поднялся. Встал и Эльазар

— Гелиайне, друг! — сказал Силонос по-гречески.

— Шалом тебе, друг! — ответил на иврите Эльазар, и они по-братски обнялись.

На рассвете 14 адара, во второй день недели, ровно через пять лет и десять дней после начала рекрутской службы, Эльазар бен Рехавам направился в Иудею

Однако дорога домой оказалась значительно длиннее, чем он предполагал.

Небольшой караван, состоящий из двух всадников и плотно груженого мула, провожал лишь один человек — фессалиец Никас, с которым у Эльазара сложились деловые и одновременно приятельские отношения. Тот нередко помогал Эльазару при загрузке печей и получал от него комиссионные за продажу гончарных изделий купцам караванов, проходивших мимо Дура-Европоса.

Первые сотни стадий дороги были хорошо знакомы Эльазару. В этих местах конники Силоноса не раз проводили боевые учения.

Пересеченная местность была идеальной для этих целей. Она изобиловала небольшими ущельями, впадинами, обширными песчаными холмами. К тому же рядом была река, что исключало необходимость тащить с собой запасы воды.

Рассказывая все это своей попутчице, Эльазар показал в сторону песчаных холмов, за которыми, в знойной дали пустыни, скрывались заросшие берега Большого Эвфратского канала, иногда называемого рекой Кебар. У этих берегов, вспоминал Эльазар рассказ рава Нафтали, находились древние иудейские города Тель-Авив, Тель-Мелах, Тель-Харша, возникшие еще во времена грозного царя Навуходоносора.

В предчувствии дальней дороги, лошади выбрали мерный, неторопливый шаг. Эльазар не гнал их, хотя хорошо знал, что темнота в этих местах наступает неожиданно быстро, а ночи все еще длинные.

Он расслабился. Отдыхал. Наслаждался отсутствием постоянно висевшей над ним необходимости жить в жестких рамках военного распорядка. С удовольствием вспоминал, как заказывал у знакомого портного светлые хламиды себе и Эсте, как выбирал для неё нарядную тунику.

С улыбкой вспоминал, с каким удивлением и благодарностью она приняла подаренные ей высокие закрытые сандалии с приделанными к ним шпорами-шипами.

Он подарил ей и небольшую, связанную из тонких ремешков, плеть. Плеть была легкой, красивой и у самой рукоятки завершалась кольцом из сыромятной кожи. Это кольцо легко накидывалось на запястье руки.

Он с интересом наблюдал, как она обхаживала лошадей. Мыла и ежедневно чистила. Делилась с ними своей едой, даже медовыми лепешками, доставшимися ей при посещении бейт-кнессета.

Радовался, что она неправдоподобно быстро овладела премудростями верховой езды. Казалось, что для неё не составляло никакого труда оседлать лошадь, забраться в седло, управлять поводьями. При этом, все, что она делала Эста сопровождала непонятными словами и еле слышным напевом.

Он даже, шутя, спросил её, не собирается ли она и в дороге разговаривать только с лошадьми?

— Нет! — ответила она совершенно серьезно. — И с моим хозяином тоже.

Теперь, отъехав добрых полтораста стадий от Дура-Европоса, Эльазар обнаружил, что на руке Эсты не было плети. Не пользовалась она и шипами на сандалиях. Шипы куда-то исчезли. Даже поводья не были натянутыми. Они свободно висели по обеим сторонам уздечки.

Эста сидела в седле уверенно, словно верховая езда была для неё не вынужденным, но давно привычным делом. Она управляла лошадью еле заметными жестами, легким посвистыванием, голосом, и лошадь с явным удовольствием повиновалась хозяйке.

— Кто тебя этому научил? — не выдержал Эльазар. Ты явно превзошла своего учителя.

— Нет, не превзошла, — ответила Эста, — ты меня научил многому. Ты возвратил меня к жизни… Но первым моим учителем была моя бабушка Сарра.

— Отец разводил породистых лошадей, но объезжала их бабушка. Она была бесстрашна! — в голосе Эсты, зазвучала гордость и глубочайшая тоска. — Бабушка умела говорить с лошадьми, — продолжала она. — Лошади подчинялись ей, как малые дети. Это по её требованию из дому были выброшены все, до последней, плети!

Потом, когда бабушка совсем постарела, она позвала меня и сказала, что научит всему, что сама умела, но я дала клятву хранить это в тайне. Ты первый и…последний, — сказала она очень серьезно, — кто это узнал.

— Я подружилась с лошадьми, — продолжала Эста, — с тех пор как помню себя. В пять лет я уже участвовала в состязаниях и завоевала свой первый приз. Это была плеть с золоченой рукояткой. И бабушка тут же её выбросила. — Сказав это, Эста надолго замолчала, а затем, как бы очнувшись, почти шепотом продолжала:

— Лошади — самые близкие человеку творения Всевышнего, — и уверенно уточнила: — Различие состоит лишь в том, что Всевышний не наделил их человеческой душой. Всё же остальное им дано. У них есть свой язык, ум, хорошая память, которой мог бы… иной человек позавидовать. Они, подобно людям, способны ненавидеть и любить, даже очень сильно любить, — последнее она произнесла с глубоким душевным трепетом.

Слушая Эсту, Эльазар блаженно прикрыл глаза. Он наслаждался ощущением свободы. И рядом была она, ради которой он выбрал эту дальнюю дорогу. Не вникая в смысл слов, он прислушивался к её голосу. Этот голос был еле слышен в оглушительной тишине Вавилонской пустыни, но ему представлялось, что этот голос, заполнял всё окружающее пространство, проникал в самые потаённые уголки, его, Эльазара, души.

Незаметно прошел первый день пути. Лошади по-прежнему мерным шагом преодолевали бесконечное пространство. Никто их не торопил. Казалось, они действительно предчувствуют долгую и нелегкую дорогу, экономят силы.

Дорога пролегала по прибрежной пустыне Евфрата. Изредка им пересекали дорогу небольшие стада диких ослов, возвращавшихся с водопоя. Вдали паслись серо-коричневые страусы-гиганты…

Однажды, в том месте, где дорога вплотную приблизилась к руслу реки, Эльазар увидел семейство неторопливых дроф. Он тут же извлек из чехла лук и приложил стрелу, но передумал, не выстрелил. Он и так взял с собой большой запас еды и тащить лишних десять мин свежего дрофиного мяса, было неразумным.

— Дрофиное мясо, печенное на костре вкуснее мяса страуса, — объяснил он Эсте, — но они ни в какое сравнение не идут с мясом куропатки, запеченной в глине.

— А мясо диких ослов ты не пробовал? — спросила Эста.

— Нет! — однозначно ответил Эльазар, — но конникам оно было по вкусу. Они даже запасались им, чтобы поесть дома, в крепости.

— Филон однажды принес мне кусок ослиного мяса, — прервала его Шифра.

— Что?! — опешил Эльазар

— Но я его не ела, — поспешила Эста, — зато наши коты, которых ты приютил в мастерской, с удовольствием сожрали.

Эльазар промолчал, решив про себя, что Эста, быть может, была права, скрыв от него дары Филона.

К вечеру они сделали первый привал. Эльазар выбрал небольшую площадку, окруженную с трех сторон отвесными каменными глыбами, в то время как четвёртая сторона была обращена в сторону реки.

Здесь было тихо и спокойно. Сюда не задувал ветер, налетавший из пустыни и приносивший песок и белесую пыль.

Освобожденные от тяжелой поклажи животные, спустились к реке и жадно пили. С ними пошла Эста. Эльазар принялся высекать огонь, чтобы разжечь костер. Около костра поставил навесной шатер для Эсты. Себе же привычно расстелил узкий походный ковёр.

Вскоре Эста возвратилась. Она привела искупанных лошадей. С её хламиды стекали струйки воды, однако, не обращая на это внимание, она с тревогой рассказала Эльазару о странном поведении лошадей.

— Так они ведут себя, когда чувствуют близкую опасность!

— Не тревожься, — успокоил её Эльазар, — здесь мне всё знакомо, никакой опасности нет, — и заботливо добавил: — В твоем шатре я положил сухую одежду. Переоденься, а эту просуши у костра.

Сам же улегся на своё ложе и сделал вид, что засыпает. И, действительно, вскоре заснул, однако по выработавшейся в полевых условиях привычке, спал чутко и мгновенно просыпался от любых неизвестных шорохов.

Проснулся он и на этот раз. Привстал. Полумесяц тускло освещал черный бархат неба, вскоре и вовсе исчез, спрятавшись за глыбами каменных стен.