Когда овцы станут волками

Глава 5. Газовая болезнь

Третье ноября 2099 года.

В маленькой комнате №1320 дома 21Б по третьей линии Кировского района, на седьмом этаже поверхности, вдыхают тревожное утро два забытых, брошенных человека – двадцативосьмилетняя Женя и ее семилетний сын, Иван.

Воздух густой, горячий, над низким потолком гудит круглая таблетка очистителя. Движения впалой девичьей груди коротки. Тонкие руки, обернутые в темные шерстяные рукава, застыли на голых коленях.

Беспокойный сон маленького Вани превратился час назад в поверхностное забытье. Веки его едва заметно подрагивают, в такт неровному сердцебиению… воспаленные лимфоузлы пульсируют густым жаром. Вязкая боль смягчена дорогими лекарствами… но они уже почти не помогают… и теперь нужно глотать пилюли горстями, чтобы…

Время застывает в зацикленном гипнотическом пространстве. Девушка сидит за обрубком кухонного стола. Спина напряжена. Каменная статуя, вместо крови – песок. На расстоянии вытянутой руки дымится призрак умершей матушки. На ее морщинистом полупрозрачном лице задеревенела пренебрежительная ухмылка.

Женя охвачена смутной тревогой. Мать пришла не просто так. Что-то замышляет… Девушка боится смотреть в ее пустые глаза. На секунду жмурится, пытаясь прогнать наваждение. Заледеневшее приведение, сотканное из мучительных тревог и бессонных ночей, дрожит в разгоряченном воздухе, прошитое неяркими лучами уличной рекламы, а потом медленно растворяется.

За окном ширится блеклое утро. Из небоскреба напротив вскрикивает реклама:

– Сто участников, – Женя вздрагивает. – Десять испытаний. Победитель получает все…

Одиночество накатывает на нее. Его нечем утолить. Жизнь – бесплодная пустыня, а Женя как Моисей, которому не суждено узреть обетованную землю… Но сдаваться никак нельзя. Иначе, зачем все это?

Женя осторожно поднимается (заледеневшие мышцы почти не слушаются), натыкается на отполированное зеркальце, подвешенное над белоснежной раковиной, встречается взглядом с поникшим лицом, впалыми щеками… Глаза отливают зеленоватой серостью. На плечах покоится древний шелковый платок, который достался ей от бабушки, переехавшей давным-давно в Петербург из провинциального Саратова.

Девушка красива, хоть и не признает это. Никто никогда ей этого не говорил, кроме… нет, о нем вспоминать не хочется…

Большие глаза блестят на гладком полотне лица. Губы тонкие, рот аккуратный, полустертый.

Похожа на мать, но только внешне. Боится, что со временем тоже заразится этим безумием. Болезненная любовь к богу выжигает все вокруг. Любые чувства превращаются в мертвенную пустыню…

Однажды Женя разбила коленку по дороге на воскресную службу. Окровавленная кожа пылала, детские губки усердно обдували рану. Когда наткнулась глазами на каменное лицо матушки, увидела ее перекошенное от омерзения лицо.

– Не хнычь! Не позорь меня! Вставай! Сейчас же!

Жестокая, деспотичная стерва. Женя смотрела на ее мерзкую родинку… черную горошину, прилипшую к нижней губе. Боролась с желанием вцепиться в нее зубами и оторвать от морщинистого лица…

Мать умерла. Но Женя все еще чувствует: она рядом. Почему не уходит? Почему продолжает мучать?

Девушка касается лба. Холодная влажность. Обычно собирает курчавые волосы в пучок, но сейчас космы распущены, излиты на плечи. Руки застыли, внутри – переплетение холодных вен, реки боли, мертвенная синева. На ладонях красуются глубокие ожоги, выжженные попытками не-умереть. На шее теплится небольшая родинка в форме жирафовой головы. Такая же была у ее отца, которого она почти не помнит… только смутную тактильность: мягкие касания широких ладоней на детских плечах, поцелуй в макушку от далекого призрака…

Тихий свет, полунатуральный: часть рекламы, часть мрачного неба, вливается в крохотную комнату. Убранство плоско и безжизненно. Платяной шкаф, где прячется пара выходных платьев. Обеденный стол, не больше лестничной ступени. Крохотная кровать, на которой лежит болезненный Ваня.

Кроме… разве что больших часов с кукушкой. Странное наследство от матери. Очень древние, дореволюционных времен. Имеется ввиду не современная Гражданская война, а Революция 1917 года… Золото тихо отблескивает на пластиковую стену… теплые блики искусственного солнца, усевшегося на кончик маятника. Все еще ходят, наполняют комнату тихим треском, о котором так легко забыть. Каждые шесть часов из инкрустированного циферблата выползает изумрудная птичка. Больше похожа не на кукушку, а на щегла…

Неделей ранее Женя обратилась в современную клинику Компинк, которая начала тестировать новый метод борьбы с газовой болезнью. На официальное письмо клиника ответила быстро. Назначила встречу на сегодняшнее утро, в девять… И Жене теперь остается только молиться…

Ваня тревожно дремлет. Его бледный лоб покрыт мелкой испариной, бардовые щеки впали… губы сухие, синюшные веки почти что просвечивают. Совсем исхудал за последний год, ознаменованный газовой болезнь. Женя от злости сжимает маленькие кулачки: если бы я тогда знала, если бы он сказал мне, что…

мужикам нельзя верить…

что он участвовал в битвах, нанюхался этого гребаного газа, и…

Как он мог? Даже если – последняя сволочь, как он мог рисковать здоровьем будущего ребенка? Хорошо, если бы ничего не проявилось, и мутации так и остались бы спать в крови, как у многих в России, но…

Такие как он, дети, крохотные, болезненные создания, обреченные на жизнь, полную страданий… Матушка еще была жива, когда Ваня «заболел». Закашлял, захрипел по ночам. И, после короткого теста крови, стало ясно, чем он болен на самом деле… От такого не излечиться. Никакие лекарства не помогут. Только сейчас, благодаря Компинку, появилась надежда. Крохотная, но, все же…

Матушка верила только в церковь. Женя помнит тлетворный подземный массив на глубине сотого этажа: лифт натужно трещал на спуске, медлил, изливался печальным визгом на отметке «минус сто». Внизу только глухая толща земной коры. Может, там, где-то еще ниже, плещутся дьявольские души, ослепленные человеческой злобой, бессилием, страхом, жаждой бесплодной власти… похотью, с какой засматривались на раскрытые детские рты облаченные в парчу священнослужители старой церкви. Маленькие детские язычки с нетерпением ждали белковой плоти Христа.

Мало что разумеющий Ваня смотрел на объемные изображения святых, выпирающие из стен, летающие невысоко над красными коврами (ангельские лица одухотворены, отстраненны, в меру наполнены многозначительностью), наблюдал за мельтешением платьев, за распевными голосами служителей культа… они непременно усилены – громогласие бушевало под высокими сводами потолка, на котором горели живые проекции судного дня.

Картины изнывающих в адском пламени грешников мало кого могли оставить равнодушным. Невиданная жестокость… люди покинуты богом, оставлены гореть в страшном огне, лишены спокойствия.

Матушка молилась, чтобы ванино поветрие прошло, но генетическое заболевание невозможно победить пустыми словами, пусть даже сказанными в порыве истинной, страстной веры… Церковь молилась за всех российских бедных деточек, зараженных газовой – с шизофренией, прогерией, деменцией, аутизмом, биполярным расстройством, сердечной недостаточностью… причиной которых стал нейрогаз. Но громогласная молитва не могла достучаться до бога, застывала, терялась где-то в хороводе грешников на алом потолке… там, где вспыхивали блики адского пламени… и мучения детей вторили мучениям черноротых нечестивцев…

бедные, ни в чем не повинные дети, которые просто родились в это время, в этом месте…

Осознание того, что рано или поздно Ваню ждет та же чудовищная боль, неутолимая, не-прекращающаяся, приводило Женю в тихое исступление. Она работала, позабыв про себя… работала, чтобы купить сыну медикаменты, способные победить боль, старалась изо всех сил… но трескучий голос матушки все время жужжал ей в ухо:

– Ты плохая мать! Ты недостаточно работаешь! Ты не заботишься о своем сыне, как должно… Мне за тебя стыдно!

Старуха многое повидала на своем веку. Узрела двадцать пять лет назад в новом, отстроенном американцами Петербурге, настоящий рай, сошедший с небес, защитивший ее от волны нелепого, нестерпимого насилия. Им с крохой Женей дали эту комнату, взамен той, что была разрушена вакуумным снарядом.

Страх блестел в ее базедовых глазах: она частенько вещала об ужасах, которые испытала до прихода Строителей. О голоде, смертельной холодности городских стен, бомбах с нейрогазом, разрывающих пространство, превращающих целые районы в истошные ошметки… о блестящем горизонте, который не предвещает ничего хорошего… о шепоте беспилотников, невидимых адских птиц, несущих смерть, единую для всех, безвозвратную, тревожную, страшную, смутную… о жалости к себе и к своей судьбе, которая всегда несправедлива, всегда несет разрушение.

– Но могло быть еще хуже, слава Богу, – говорила, облизывая иссушенные губы. – И будет. Ты еще попомнишь мои слова, когда я умру.

Последний год был слишком долгим… Но Компинк дает шанс на спасение. Остается только добраться до клиники…

Женя неподвижна. Долгая холодная тьма обступает ее, обкрадывает реальность, превращает жизнь в скомканную бес-пробудность. Нейрогаз висит в грязном воздухе истошным знаменем болезненного забытья. Но Женя, в отличии от остальных, многое помнит…

Небоскреб просыпается, с сотого этажа над поверхностью, до сотого этажа под ней. Оркестр без дирижера играет нескладно, но пресный мотив прослеживается. Ванин подбородок (совсем как у упыря-отца) мелко дрожит. Отца, негодяя, подонка. Не посчастливилось встретиться с ним восемь лет назад. Тогда… Женя вспоминает, хоть и не желает этого… тогда в соседнем районе была вечеринка в честь семнадцатилетия Строительства. Мелкий бриз серпантина падал ливнем с блестящего потолка.

Заметила милого незнакомца. Ткань из углеводорода на его широких плечах. Когда заговорил, между ног разыгрался томительный зуд. Это была судьба.

Выбрались за границу города, поближе к стальному гиганту, потоковой вышке. Целовались. Пили сладкое вино. Он говорил, что американцы хотят мирового господства, поэтому построили это. Женя верила, хоть и не понимала, о чем он. Ей было все равно.

Через три месяца он сбежал от беременной девушки. Вскоре она узнала (козел прислал сообщение через интерсеть на ее работе, в прачечную), что годом ранее он попал под распыление при осаде Красноярска. Дрался за сепаратистов, сбежал с поля боя, когда остальные разрывали друг друга на части…

– Шлюха! Как ты могла! Так и знала, что вырастешь проституткой! Как мы теперь жить будем! Что люди скажут!

Слюна брызгала из перекошенного матушкиного рта. Но в глазах, Женя видела это очень ясно, в глазах: дикий страх, запоздалое сожаление.

Женя хотела сделать аборт, но матушка отговорила ее. Ведь, любая жизнь бесценна. В конце концов, не у всех детей проявляется газовая болезнь: Бог точно должен был уберечь ребёнка…

Этой ночью она так и не уснула. Уставший взгляд пробегает по тонким сухим пальцам, покрытым мелкими морщинами. Шепот пролетевшего рядом с окном дрона выхватывает Женю из небытия тревожных воспоминаний. Она хочет курить.

Крохотная девушка накидывает холщовый халат – тяжелая грубость ложится на плечи. Палец мягко прожимает маленькую кнопку рядом с окном. Проем вытягивается, превращается в узкую дверь. На маленьком балконе ветрено, пахнет утренней сыростью. Лепесток курительной трубки разогревается, вспыхивает бардовым огоньком… Женя не спит с пяти утра прошлого дня. Перекрученные суставы ломит от смертельной усталости.

Рассвет. Внизу деловито курсируют пешеходы. Запах жженой резины просачивается в мозг… Из темной подворотни, окутанной ледяной дождливой анти-материей, выворачивают черные воротнички крахмальной банды. Стремительный клин разрезает воздух, распугивает прохожих, выталкивает их на противоположный тротуар.

В крови Жени копошится отвращение. Эти бандиты используют нейрогаз, чтобы… они делают это ради денег… превращают ядовитые растения в смертоносные наркотики… Девушка стискивает хрупкие пальцы. Напряженные губы выдувают пары искусственного табака в холодный осенний воздух…

Глава 6. Кафе Брукхайн

Молчаливый автопилот ведет машину сквозь плотное движение, переплетение дорожных знаков, пешеходных переходов… к далекому кафе Брукхайн. Денисов развалился в водительском кресле, посасывает обрубок сигареты, выдувает дым в крохотную щелочку запотевшего окна. Мимо мелькают всполохи блеклых фонарей, окруженных рассветом.

– Как ты? – косится на Фролова глубокими серыми глазами. – Нормально?

Напарник пожимает плечами.

– Нужно принять это как данность.

Хотя у самого в мыслях: трескучая темнота… У блестящих клинков страха одно желание – потрошить, потрошить, потрошить, взрезать темную субстанцию болезненной памяти, которая всколыхнулась, проявилась на неразличимом снимке прошлого. Вот Фролов. Вот его далекое, недостижимое, тревожное, заблудшее детство. Вот интернатское юношество, полное бессмысленного одиночества. Потом холодные казармы полицейской академии, четыре года уголовного права и стрельб из табельного пистолета. А дальше работа, поток, работа, сестра, работа, тьма.

Убаюкивающая отстраненность. Но теперь… теперь все по-другому…

– Ты прав, – Денисов кивает. – Только как данность. По-другому никак. Знаешь, я, черт, каждый божий день вспоминаю Влада, школьного друга своего. Которого… ну, убило выстрелом в голову, прямо на поле боя, – молчит о том, что сам спустил курок – как негнущийся палец встретился со смертоносной сталью, и разгоряченное дуло выплюнуло тупоконечную пулю «дум-дум». – Перед этим он надышался нейрогазом. Терять тяжело, раны так и остаются… внутри, как бы… но жизнь продолжается… И, ты, не надо унывать. Мы его поймаем… поймаем убийцу. Ты всегда можешь рассчитывать на мою помощь. Особенно после того… в метро.

Фролов качает головой.

– И не вспоминай, – касается холодными пальцами мокрого воротника. – Иногда мне кажется, что…

Фраза застывает… неоконченная, будто брошенная.

– Не, ну, согласись, было весело, -грузин ударяет его в плечо.

Плечо слабо и податливо.

– Да уж. Особенно, когда ты чуть не истек кровью. Очень весело.

– Опять ты сгущаешь краски, – усмехается. – Бурчишь вечно, как старик… Давай, ну же, не все так плохо. У тебя появился шанс поквитаться за свою подругу. Не ахти, конечно, повод, но, какой есть.

Молчание скрашено музыкой, вызванной Денисовым. Что-то тихое и мелодичное. Фролов не разбирает слов.

– Спасибо, – говорит он. – Мы… мы сегодня поймаем его, и…

Звуки не вылезают из гортани. Слишком тяжелы, чтобы подняться из легких.

– А мне, вот, хочется сожрать чего-нибудь… чего-то натурального, – Белок уже в горле застревает. Фу, черт… Думал, за три-то года привыкну… Дорого как, собака. Вот теперь думай, на что бабки тратить. С этими пошлинами.

Фролов молчит.

Что ж, Денисов прав. Выбирать не приходится. Навязчивый образ Лизы тонет в утреннем многоголосии образов, автомобильных сигналов, потоковых картин: будничного присутствия, игры виртуальных светотеней, бликов, знаков, пятен.

– Недавно слышал в какой-то передачке, что нейрогаз изобрели ещё во времена Первой Мировой войны, – говорит Денисов. – Но не успели использовать.

– Неправда… Это было в 2037-м.

Денисов усмехается:

– Знал, что клюнешь… Что-что, а твои рефлексы зануды на месте, значит, не все так плохо, а?

Что ж, это срабатывает. Боль есть, но она переходит в разряд глубокой, подспудной. Неужели, так быстро? Мысли сами собой переносятся к нейрогазу, ученым, позабытым трагедиям прошлого… Добрые умники хотели создать дешевую еду, думает Фролов. Накормить голодных. Особенно Африку… А что в итоге? Родилось оружие массового поражения/забвения/истребления. Стройный ряд, ведущий к блистательной аннигиляции.

Род человеческий неисправим.

Автомобиль мелко дергается на кочке, плавно перетекает на соседнюю полосу… свободную, как горячий потоковый пляж, а после: сворачивает на стремительное кольцо, вливаясь в общее движение.

Служебная машина набирает скорость. Смазанное серое полотно слева медленно распадается (авто вливается в… становится единым с…) на разноцветную плеяду электрических, магнитных, векторных, реактивных машин. Парящий над мокрым асфальтом Традфорд, совсем невысоко, обдувает асфальт быстрыми лопастями, отдавшись на волю всеведущего потока. Водитель внутри комфортабельной коробки спит: кресло превратилось в широкую кровать.

Под асфальт вшиты точнейшие датчики, нервные окончания потока… многие многие многие окончания… собираются в колоссальную систему городского управления. Пока таких скоростных дорог в Петербурге немного: одно стремительное кольцо, и ещё пара стрелообразных многополосных линий, прорезающих город.

Справа (он должен двигаться с нереальной скоростью, думает Фролов, хотя обманутый мозг этого не воспринимает) ползёт гусеница монорельса. Кажется, едва-едва. Через минуту она приближается, почти прижимается к машине. Фролов встречается взглядом с переливающимся вагоном, бсконечной рекламой: Игра смерти, Игра смерти, бесконечные круги ада для тревожных душ, болезненных созданий, сумасшедших чело-веков, которые пытаются выбраться из мастерского лабиринта. Маленькие испуганные Тесеи совсем не готовы встретиться со страшилищем-Минотавром. Лучшие труспичеры/программисты города трудятся над созданием потоковых чудовищ, зубастых, кровавых, невозможных…

Игра смерти. Ах, да, черт… Фролов сжимается. Пять лет, каждый раз, снова и снова, Игра смерти. Горячее разгулье толпы, следят в барах, комнатах, клубах, домах за Игрой. Любимая городская забава. Новый год так не встречают, как это…

Фролов фокусирует взгляд на тесном вагоне. Утренняя толкучка. Одиночки в очках, шлемах… отблескивающие пустые глаза, пальцы крепко сжимают костлявые поручни, блеск, сонливость, прозрачные стекла, обсыпанные пылью, потерянность, тихий гул магнитного движения, вселенная ливня, нависшего неба над головой, обернутых в ботинки ступней, лакированных туфлей, открытых женских лодыжек… кожа похожа на пергамент, где едва проступают жухлые точки родинок…

И потом: гусеница откланяется, блестящий вагон уплывает прочь, становится похож на длинную темную линию… Открывается нелепый вид на зеленоватую бугристую воду канала.

– А ведь мы могли, слушай, могли бы поработать до обеда, и потом все, – говорит Денисов. – Может, конечно, и получится так… Не хочешь после в бар?

– Я…

– Ну, сам понимаешь…

Фролов кивает.

– Посмотрим, – говорит. – Может, и хочу.

Лобовое стекло негромко сигналит. Пора выводить машину с кольца. Изменения в дорожном полотне заметны по мелким-мелким шероховатостям и едва подрагивающему рулевому колесу.

– Так как ты с ним познакомился? – говорит Фролов.

– С кем? – Денисов открывает глаза… взгляд упирается в лобовое стекло, в левом нижнем углу которого вспыхивает одинокий кружок дежурных уведомлений. Полицейский эфир выдает близлежащие места преступлений… мигает так, будто не знает, что Денисов не собирается просматривать эти бесконечные массивы насилия, убийств, краж, разбоев, наркоторговли… нет, нет, и нет.