Над Нейвой рекою идем эскадроном
- -
- 100%
- +
Сидевшие у костра бойцы сморщились.
– Вот… а у меня до сих пор в носу этот смрад стоит. Вас тогда сюда погнали, а нас бросили под Верх-Нейвинск[27]. Железку охранять, что ведёт от Екатеринбурга к Нижнему Тагилу. Деревня Тарасовка там рядом. Я, грешный, даже подумывал там к девкам сбегать. Устроились мы, значит, ничего не подозревая, сидим, ждём у моря погоды.
– Так почто ты к девкам в деревню не смотался? – спросил один из красноармейцев.
– Не люблю без разведки соваться, вдруг там одна Баба Яга живёт.
Все дружно расхохотались.
– Так вот, слышим канонада, то отдаляется от нас, то приближается. Вдруг командиры забегали, по связи им что-то сообщили. По бронепоезду приказ: «Сдвинуться назад, к станции «118 километр»!» Вдруг оттуда по нам орудийный залп! Мы назад к Верх-Нейвинску, значит, а по нам и оттуда из орудий… Паровоз отбили. Со стороны Тарасовки показались белочехи, шедшие цепью. Рассыпали и нас в цепь. И мы – «ура» на белых, а справа снаряды разорвались, и прямо в нашу цепь попали. Шум, крик поднялся, всё смешалось, командиры куда-то делись… Большая часть обратно к бронепоезду рванула, я туда же. Из бронепоезда отстреливаться стали, а он загорелся! Те, кто там забаррикадировались, все заживо сгорели. Венгры, кажется… Они нашей местности совсем не знают. Другие выскочили – и к берегу озера, а там чехи из лодок высадились, с того берега приплыли, и из пулемётов всех наших, кто туда бежал, – всех положили…
А я благодаря Евгению Леонтьевичу Серёдкину, комиссару из Верхней Синячихи, спасся. Вот кого век не забуду! Выскочили мы втроём, а он говорит: «Ребята, ложись! И ползком под вагонами. А они горят, и запах этот смрадный! Чехи, видимо, тушить пытались, до нас огонь не дошёл, а нас видимо за мертвецов приняли. Когда стемнело, мы вылезли, и пошли.
Идём, а навстречу цепь. Серёдкин крикнул: «Кто вы?» Ему отвечают: «Свои!» А тут месяц выглянул, и у идущих в цепи погоны заблестели. Мы – бежать в кусты! По нам залп, но мы успели спрятаться.
– И вас не нашли? – спросил Роман.
– Если бы нашли, меня бы здесь не было! Им тоже жить хочется, побоялись ночью в кусты лезть. Наутро мы осмотрелись: ни души вокруг. Я на дерево влез: мать честная! Весь берег трупами усеян… Справа озеро, кое-где лодки к берегу прицеплены, слева селение большое, туда и решили двинуться. По дороге бабку встретили, она нам и рассказала, что это Верх-Нейвинск, и он весь белыми занят. Тогда мы вернулись к озеру и на лодке к Калитве выплыли, оттуда в Нижний Тагил, затем в Алапаевск и к вам на подмогу. А она, подмога та, вон какая получилась.
– А Серебряков живой? – спросил Федорахин.
– Не знаю, я его с начала боя не видал. Похоже, они вместе с командиром Кушниковым в штаны наклали да утекли, пока мы за них отстреливались.
– Да ну! Не может быть, ведь они фронтовики и побольше нашего с тобой видели! – запальчиво возразил Роман.
– А я тебе говорю, может! Я там был, хошь – не верь! А вам я скажу вот что ребята, за что воюем-то?
– За светлое будущее, – пробурчал кто-то угрюмо.
– Вот то-то и оно! А зачем оно мне нужно, если мне и сейчас неплохо.
И Фёдор, поднявшись, с силой воткнул штык своей винтовки в землю.
– Пошли домой! – дёрнул он за рукав Романа.
Молодой командир отмахнулся:
– Сначала дядю повидаю, потом видно будет.
А Фёдор, не дослушав, шагнул в лес.
– Федька, ты хоть наган с собой прихвати на всякий случай! – крикнул другу вдогонку Федорахин.
– А зачем он мне, у нас поохотиться ружьё неплохое есть.
И бывший красноармеец скрылся в лесной чаще. Вслед ему с завистью и тоской смотрели оставшиеся бойцы.
Вскоре раздался гудок и шум, приближающегося поезда. Уцелевших красноармейцев Алапаевского полка погрузили в порожняк и отправили в город на переформирование, чтобы снова бросить в последний бой. Но нашему герою не суждено было в нём участвовать.
* * *А в северную часть района пока только доходили слухи о тяжёлых боях в низовьях Нейвы. Вернувшиеся с фронта крестьяне, взявшиеся за работу с новыми силами, собрали знатный урожай. После весеннего восстания власти старались лишний раз не дразнить местных хлеборобов, и до поры до времени не трогали. Но после известных событий под Ирбитом и Егоршино, очевидно, зная, что рано или поздно эту местность придётся оставить, вышестоящие большевистские органы решили зачистить и эту часть района, чтобы ничего не оставить противнику. Ведь по сёлам Ирбитского тракта эта директива уже вовсю выполнялась. Угоняли, забивая, скот, на станции грузили по вагонам отобранное зерно… Но как только появились красные продотряды в Махнёво, Мугае[28], Меркушино[29], так и полыхнуло по всему краю. Масло в огонь подлило осквернение мощей праведного Семёна Верхотурского.
Верхотурский военный совет не замедлил бросить против повстанцев все собранные силы. В один из этих дней, когда семья Толмачёвых занималась обмолотом своего богатого урожая, несколько конных подъехало к их мельнице. Услышав знакомый голос, Василий вышел на улицу. Тотчас же один из верховых крикнул:
– Васька, давай с нами, тебе ли дома сидеть! У нас офицеров не хватает!
Конечно же это был его давнишний приятель Алексей Цепелев.
– Здорово! А ты-то разве не офицер?! Извини, Лёха! У меня дома пока дел по горло! С обмолотом надо управиться! Да и женюсь я скоро!
– Как знаешь! Видно, у вас ещё большевики не всё забрали! Поглядим, как вы завтра запоёте!
– Ну, погляди! А воевать, извини, не пойду!
Вдалеке послышался конский топот. И четверо всадников, дав шенкеля своим лошадям, поскакали в сторону Махнёво. Тотчас же к мельнице прискакали новые конные, с красными лентами на фуражках. Василий на всякий случай сунул руку в карман и сжал рукоять браунинга.
– С кем разговаривал?
– Со знакомым. А что?!
– С контрой ты разговаривал! Понял! А ну, говори, куда ускакали?
– Туда! – махнул рукой Толмачёв в сторону села Махнёво.
Но всадники как будто не собирались уезжать. На голоса вышли отец и брат Александр.
– А ты кто такой? Офицер, небось?
– Офицер, – спокойно ответил Василий.
– Хорошо, что не запираешься!
– А мне что запираться, у меня и в документах написано, что я прапорщик!
И, повернувшись, хотел идти обратно, к своей работе.
– Стоять! Тебя никто не отпускал! Зерна много намололи?
– Василий резко повернулся:
– А ты кто такой здесь командовать? И что за дело тебе, сколько я зерна намолол? Сколько бы ни намолол – всё моё!
– Василий! – дёрнул его за рукав отец. – Ты что?!
Брат Александр тоже начал покрываться потом. Дело принимало дурной оборот.
– Офицер! И документы, говоришь, у тебя есть! А вот сейчас заберём тебя с собой! И узнаешь, кто мы!
– Слушай, катился бы ты отсюда, пока цел!
Сказав это, Василий медленно, не вынимая руку из кармана, положил палец на спусковой крючок «браунинга». Отец, тем временем оправившись немного от страха за сына, пятясь спиной, подошёл к углу мельницы, где были прислонены вилы. Брат, повернувшись, зашёл в мельницу и снял со стены ружьё.
– Арестуете, значит?
– Правильно мыслишь, контра!
– А за что вы меня арестуете? И за что контрой называешь? За то, что в своём доме я тебе на дверь указал? Я что, уже не хозяин в своём доме? – вскипел Толмачёв. – Я против советской власти не воевал – все докажут! Все соседи! Да и вами арестованные из нашей деревни!
– А ты почему не в Красной армии? Она сейчас так нуждается в грамотных командирах!
– А плевать я хотел на все армии мира! Я из-за ваших разборок в сельхоз институт в Ирбите поступить не могу!
– Что-о? – вскипел самый злобный из красноармейцев и схватился за эфес шашки.
Василий не дрогнул ни одним мускулом, лишь сильней сжал рукоять пистолета. «Все равно, если что, успею не одну пулю в него всадить, а потом и по другим пальну».
Но эти другие сейчас же приструнили своего свирепого товарища, схватив его за руки:
– Погоди, Стёпка, не дури! Нам надо обратно к командиру явиться, сообщить, что в деревне нет контриков!
И, повернувшись к отцу Василия, крикнули:
– Вот что, хозяин! Чтобы всё зерно собрали и нас ждали с подводами!
А тот, что спорил с Василием, уже развернув на ходу коня, сказал:
– Берегись, офицер! Мы ещё вернёмся!
И, тронув коней, всадники ускакали в ту сторону, откуда приехали.
За обедом отец сказал матери:
– Всё, мать, теперь нужно ворота задние не закрывать. И окно в огород всегда держать без ставня! Гости могут нагрянуть в любой момент. Похоже, сильно их наш Василий обидел.
– Да, зерно надо бы, тятя, в срочном порядке куда подальше и поглубже запрятать, – вставил своё слово Василий. – Ночью сегодня же под зародом выроем яму и туда всё спустим! Пусть ищут!
Глава 13
Полковник Смолин
Иннокентий Семёнович, зло сплюнув, раздражённо вскочил на подножку штабного вагона. Ещё раз взглянул в сторону уходящего бронепоезда чехов и выругался:
– Мать их, этих союзничков!
И, не обращая внимание на приближающийся шум аэроплана, склонился над картой. Вот уже две недели прошло с его назначения на должность командира боевой колонны в составе 1-го, 2-го и 3-го степных полков, а продвижение на его участках: Кунара[30], Антрацит[31], Ирбитские вершины, Егоршино[32] – идёт с трудом. Сколько событий произошло, с тех пор как он с оружием в руках во главе партизанского отряда выступил против советов. Успешные бои на станциях Тугулым[33] и Подъём. Освобождение Тюмени и его речь на параде по случаю этой победы, и, наконец, трагедия, потрясшая и вырвавшая его на время из военных рядов. Никак он не ожидал, что враг может быть до такой степени жестоким, что за отца расквитается с детьми. Все, проживающие в Туринске родственники жены, включая детей, были расстреляны. Чудом спаслась только жена Вера…
Как же он ей благодарен за то, что она держится молодцом, не упала духом, да и его поддержала… Молится, говорит, что так Богу угодно, чтобы их дети раньше на небе оказались. Поступила сестрой милосердия в его колонну, и как в германскую, которую прошла вместе с ним, деля радости и невзгоды, так и сейчас лечит раненых, причём как своих, так и вражеских. Всех этих унтер-офицеров, противостоящих ему, боевому офицеру… Несмотря на то, что те сделали с их семьёй.
В дверь постучали.
– Войдите!
Появился адъютант Домбровский, ведя за собой троих человек, по виду иностранцев. Полковник вопросительно взглянул на него.
– Вот иностранные журналисты. Хотят вас видеть.
– Пусть видят! Вот он я! – с иронией в голосе проговорил Иннокентий.
Англичанин и француз, поклонившись, представились, как Пьер Дебуа и Блэк Мэрел. Последним представился американец, выделявшийся из прибывших гостей высоким ростом: «Джон Гревер».
– Чем могу быть полезен? – спросил Смолин по-английски.
– Мы хотели бы взять у вас интервью для наших газет, – проговорил Мэрел.
– Хорошо, только два вопроса: на каком языке будем общаться? На французском или, если угодно мсье Дебуа, на вашем? И почему вы выбрали мой участок фронта?
– Давайте на французском! Я не против, да и все дворяне в России, насколько я знаю, благоволят больше к французскому. А выбрали мы вас как боевого офицера по рекомендации вашего генерала господина Вержбицкого. Да и участок у вас самый сложный и самый важный.
– Тогда не будем терять времени, которого у меня и так нет. Спрашивайте!
– Господин Смолин, расскажите, почему замедлилось ваше так хорошо начатое наступление? Ведь у вас офицерские кадры, а командный состав противника в общей своей массе состоит из унтер-офицеров?
– Во-первых, у нас идёт гражданская война. Бойцу не так-то легко стрелять в своего брата. Во-вторых, наши позиции проходят по заболоченной местности, а противник многочислен и хорошо вооружён. А я не хочу просто так терять людей в лобовых атаках! И при этом красные хоть медленно, но всё-таки отступают. И наконец, в-третьих, наступательная операция не прекращена – она приостановлена, в штабе идёт разработка новой крупномасштабной операции по полному уничтожению противника.
– Мистер Смолин, мы поставляем вам крупные партии вооружений, вам помогают союзники. Когда мы летели сюда на аэроплане, то видели, как отсюда отошёл бронепоезд с чехами, – заметил англичанин.
После этих слов журналиста глаза полковника засверкали недобрым огнем. Высунувшись из вагона, он взял видавшую виды трёхлинейку у часового:
– Вот каким вооружением мы пользуемся! – и, постучав по стенке блиндированного поезда, добавил:
– Да, и вот этот хваленый самодельный бронепоезд… А теперь посмотрите сюда! – и он достал стоящий в углу новенький английский карабин. – Вот это мы отобрали у красных! Кто их вооружает?! Что касается союзников-чехов, то их бронепоезд не сделал ни одного выстрела…
И Смолин рассказал, как несколько часов назад прошёл бой с красными, и как чехи даже не вышли из бронепоезда посмотреть окончание боя… А один из них, наглый офицер, потребовал от полковника бумагу с рапортом об участии в бою бронепоезда, на что Иннокентий ответил: пускай командир чехов напишет сам, что хочет.
И ведь он накропал эту депешу и преспокойно принес Иннокентию на подпись… У бывалого фронтовика чуть слёзы не побежали из глаз: чех написал, что при небольшой помощи русских чехи дрались, как львы! Смолин пристально взглянул офицеру в глаза, но тот даже не потупился… Не попрощавшись, Иннокентий уходил прочь от чешского бронепоезда, ругаясь матом в адрес отъезжающих союзников.
– А теперь, мистер Мэрел, и вы, мсье Дебуа, если мне не верите – пройдёмте со мной на позицию, и вы сами убедитесь, с каким оружием мы воюем и каким числом. Заодно расспросите других командиров и бойцов о чешском бронепоезде.
Но иностранцы вежливо отказались, сославшись на то, что на позиции их не должны видеть красные.
– Что ж, тогда извиняйте, мне пора, а то, если я так попусту буду лясы точить, так нам действительно Егоршино вовек не взять.
И, давая понять, что время, отпущенное журналистам, закончилось, Смолин встал. Но неожиданно для полковника американец попросил не только провести его на позиции, но и дать издали взглянуть на дислокацию красных. Как разведчик Иннокентий Семёнович обратил внимание, что этот заокеанский гость, в отличие от двух других журналистов, не задавал вопросов, а лишь отмечал что-то у себя в записной книжке. В дверь снова постучали. Вошедший Домбровский доложил:
– Только что ваша жена вместе с преданными бойцами на Успенском заводе захватила у красных медикаменты и прочее госпитальное имущество!
Лицо Иннокентия Семёновича расплылось в улыбке.
– Поручик, вы в армии. На войне. Вот и докладывайте по форме! Здесь жён нет! «Сестра милосердия Смолина с преданными ей бойцами захватила госпитальное имущество противника. Охранявшие посёлок милиционеры сдались…»
Смолин снова обратился к иностранцам:
– Надеюсь, вы поняли, как нам всё достаётся? А теперь всё-таки пройдёмте со мной на позиции!
Но журналисты поспешили раскланяться, ссылаясь на то, что позиции находятся на болоте, а у них нет спецодежды для работы в таких условиях. Со Смолиным отправился лишь Джон Гревер. По дороге американец внимательно рассматривал окружающее пространство, что-то записывая и подчёркивая. Они остановились возле трёхдюймового орудия, и в это время над их головами пролетел самолёт. Дойдя до передовых окопов, американец попросил у полковника бинокль и внимательно окинул взглядом позиции красных. Спросил на неплохом русском одного из бойцов. Затем, обращаясь к Смолину, заметил:
– Будет большой неожиданностью, если в вашей гражданской войне верх возьмёт ваша сторона. Заметьте, господин полковник, я говорю даже не о победе, а о чаше весов, которые могут склониться в вашу сторону. Я днём раньше был на позициях красных, и видел более чем достойного противника, со своими принципами, имеющего своё понятие о чести. А также я встречал там и офицеров вашей императорской армии. По всему увиденному я уполномочен, господин Смолин, сделать доклад своему командованию.
Возвратившись обратно к штабному вагону, они распрощались. Американца на дрезине отправили до Богдановича, узловой станции Транссиба.
На следующий день в штабном вагоне состоялось совещание командиров двух колонн. На станцию Антрацит, где сейчас вела бои колонна Смолина, прибыл его приятель по 11-му Сибирскому полку, командир правой боевой колонны Константин Владиславович Киселёв. Статный высокий брюнет, он басовито сетовал, заходя в вагон и подавая руку Смолину:
– Как ты далеко залез! Кругом лес да болота. Добираться через Камышлов[34] пришлось, хотя напрямки рукой подать…
Киселев кивнул на окружающий полотно железной дороги ельник.
– Главное, Костя, вылезти отсюда, да побыстрей, – ответил Иннокентий. – Ну, как твои девочки? Как жена?
– Ничего. Ругает меня. Мало, говорит, тебе одной тяжёлой контузии…
– Ладно, приступим к делу!
И приятели, раскинув карту, склонились над ней.
– Противник с трёх сторон охвачен нашими частями, но продолжает драться, надо отдать ему должное.
– А иногда и успешно наступает, Иннокентий, – заметил Киселёв.
– Так вот, от Алапаевска идёт одна железная дорога, по которой перебрасывается пополнение, боеприпасы, и другие грузы. К началу операции она должна быть взорвана, лучше всего рвануть мост, но если не получится, то хотя бы дорогу. Кому вы можете поручить это дело?
– Наверное, команде конных разведчиков из сотни Вольшевского.
– Костя, у меня такой офицер есть! Мы с ним вместе партизанили, он из переселенцев с Украины будет. Домбровский! Приведите в штаб прапорщика Якобенко! – приказал Иннокентий Семёнович.
Вскоре перед командирами предстал невысокий молодой прапорщик.
– В тыл к красным пробраться и кое-что там взорвать не побоитесь? – испытующе поглядев на бойца, спросил Смолин.
– Волков бояться – в лес не ходить, – с чуть заметным украинским акцентом ответил Якобенко.
И офицеры обрисовали суть его задачи.
Прошло ещё две недели в мелких стычках с красными. Белая сторона за это время потеряла аэроплан, который бесславно погиб, не принеся пользы, врезавшись в землю в один из вылетов. Основные действия теперь развернулись с востока от Егоршино, где наступала правая боевая колонна полковника Киселёва. Неделю шли тяжёлые кровопролитные бои, красные вначале развивали успешное наступление, чуть было не взяли Ирбитский завод, но из-за нехватки резервов выдохлись и стали откатываться назад, уступая позиции более многочисленному противнику. Причём в последнем бою за Ирбитский завод белые понесли значительные потери. Теперь командование возлагало все надежды на колонну полковника Смолина.
И вот так долго готовившаяся операция началась. Вся артиллерия была рассредоточена на хорошо укреплённых в болоте островках и направлена на железнодорожное полотно. Также большая часть пехоты и кавалерии была отведена и тщательно замаскирована. Другая часть под командованием капитана Мельникова, не теряя огневого контакта с противником, начала отступать. Красные, ухватившись за это отступление, ринулись вперёд, наступая двумя эшелонами, включая один бронепоезд и эшелон с товарными вагонами. Когда вся колонна красных втянулась в полосу приготовленной ловушки, артиллерия из всех орудий обрушила на наступающих лавину огня. Одновременно началась атака с флангов и контратака с фронта. Четвёртый Уральский полк красных был разбит, его остатки в панике бежали, оставив белым оружие, бронепоезд и эшелон с товарными вагонами. А белые бойцы вступили на станцию Ирбитские Вершины, последний пункт перед станцией Егоршино. Но дальше продвинуться не удалось.
Но неожиданно пришла помощь с запада, со стороны Екатеринбурга. До сих пор медленно наступавший по Северо-восточной железной дороге особый отряд полковника Рюттеля одержал значительную победу под станцией Реж. В плен сдалось и добровольно перешло на сторону белых около 750 красноармейцев, мобилизованных крестьян села Покровского, а также режевских, и алапаевских рабочих. И оборонявшие станцию Егоршино на юге – 1-й Крестьянский коммунистический полк, а на востоке 1-й Горный, совместно с Камышловским – оставили позиции и без боя отступили к Алапаевску. Они остановились на новом естественном рубеже – реке Реж у станции Коптелово и села с тем же названием в восемнадцати километрах от Алапаевска.
Иннокентий Семёнович Смолин, не задерживаясь ни в Егоршино, ни в других освобождённых от красных пунктах, продолжил преследование красных и остановился со своей колонной на станции Самоцвет, что располагалась в нескольких километрах от правого берега реки Реж. Здесь наступающих догнал приказ о переименовании западного отряда генерала Г.А. Вержбитского в 4-ю Сибирскую дивизию. А 1-й, 2-й, 3-й, 6-й Степные полки, соответственно, переименовывались в 13-й Омский, 14-й Иртышский, 15-й Курганский и 18-й Тобольский полки. А в сентябре пришло известие о смене командующего сибирской народной армией. Гришин-Алмазов был заменён Ивановым-Риновым, который сразу же издал приказ по армии «о ношении погон», неоднозначно воспринятый её бойцами. Случилась здесь и ещё одна встреча. Всё тот же адъютант Домбровский привёл к Иннокентию Семёновичу четырёх солдат и доложил:
– Перед вами команда подрывников прапорщика Якобенко.
Полковник вопросительно окинул взглядом представших перед ним в грязном продранном обмундировании, похудевших и измученных бойцов.
– Ваше высокоблагородие! Прапорщик Якобенко ваш приказ выполнил. Полотно железной дороги мы взорвали, при этом пустили под откос воинский эшелон красных.
– Где сам Якобенко?
– Их благородие геройски погиб, отстреливаясь до последнего, – отрапортовал один из солдат.
Иннокентий Смолин попросил поподробнее рассказать о выполнении этого задания. И вот что он услышал.
Накануне операции, как было запланировано, прапорщик Якобенко выбрал четырёх добровольцев, и с ними прибыл к месту боевых действий правой колонны. Затем с двумя десятками из сотни Вольшевского через деревню Антоновку прорвался в тыл к красным. Добровольцы вернулись обратно, а команда подрывников начала свою работу. Местные жители предупредили прапорщика об усиленной охране моста через реку Реж. Тогда было решено взорвать железку. Проводником вызвался быть местный крестьянин по прозвищу Фаля. Когда паровоз проехал, заложенную мину взорвали.
Оказалось, что в эшелоне, скорей всего, перевозили под Нижний Тагил один из полков. Много красноармейцев погибло и покалечилось, одному видному комиссару оторвало ноги. Группа отошла в лес, но была замечена батраком местного села Ермаки, который немедля донёс комбеду. Все местные комбедовцы тотчас же были брошены на розыски подрывников. Хорошо знающие местность красногвардейцы тем не менее долго не могли найти группу, прочёсывая лес. Но всё тот же батрак, выслуживаясь перед большевистским начальством, напал на след белогвардейцев в болоте. Их сейчас же окружили, завязалась перестрелка, двое красных было убито. Группа решила прорываться. При прорыве из кольца красных и был убит Якобенко. Оставшихся в живых подрывников комбедовцы не преследовали…
Смолин вспомнил молодую жену, а теперь вдову Якобенко. Он видел её в Омске: хрупкая светловолосая молодая женщина с маленьким ребёнком на руках приходила прощаться со своим мужем, когда бойцы уходили в тыл врага…
– Домбровский! Передайте приказ начальнику контрразведки колонны – он скоро будет здесь – провести следствие по убийству Якобенко. Найти виновников его смерти! Разыскать могилу героя – мы его перезахороним в городе. А я напишу приказ по полку о награждении его посмертно и буду ходатайствовать перед командованием о назначении пенсии и о помощи семье героя.
Глава 14
Бой под нижней Синячихой
После подхода боевой колонны к реке Реж, на противоположном берегу которой красные заняли оборону и успешно взорвали мост, Смолин собрал совещание штаба. Стало ясно, что этот очередной рубеж хотя и ненадолго, но всё же задержит взятие Алапаевска.
– Съезжу-ка я к Казагранди в Останино. Это в тридцати километрах от города. Посмотрю, как там дела. По последним сведениям, за сутки он преодолел, наступая, несколько десятков километров. Причём нигде не встречая сопротивления… – проговорил, не отрывая взгляда от карты, Иннокентий Семёнович.
– Наверное, из красного командования никто не ожидал такого быстрого разгрома местного формирования, которое большевики бросили навстречу штабс-капитану, – пробасил командир 13-го Омского полка капитан Мельников.
Подпоручик Вандзяк, бывший партизан, а ныне командир разведроты, с усмешкой добавил:
– Знали бы вы, какой неожиданностью обернулся проход Казагранди к Алапаевску для местных деревенских совдепчиков! Они никак не могли знать о разгроме красных, да и не верили слухам. Наш отряд они приняли за своих, и все попались Николаю в руки!