Из-за облака. Проза. Поэзия

Обворожительная зима

Ей чуть за тридцать. Но об этом знает она, да летящие навстречу снежинки. Трогательный силуэт, свежесть лица, изящность и лёгкость походки.

Взглянув, не определишь ни возраста, ни семейного статуса. Тонуть в глазах – ничего не сказать. Бездонность.

Из тех, что заставляет обернуться при утренней спешке, отыскивая её взглядом в толпе.

История, словно начатая акварель, со слабыми красками и размытая временем, известна лишь близким подругам, немногим сотрудникам по работе.

«Слава Богу, ни сочувствия, ни дружеской снисходительности».

Нейтральность диалогов; городские новости, косметика, модные сапоги для наступившей стужи. « Как они могут так много курить»?

«» – присутствие какой-то лёгкой тревоги, с ощущением холода и бесприютности. На третий день цветения сакуры, в воздухе цвета персика, над ледяной вершиной горы

Мысли путаются.

– Тебя к телефону!

Беспокойный был сон, стремительный, почти не запомнившийся. Чёрные ветви за стылым стеклом.

Хочется горячего чаю.

В высоком светлом здании, по ночам, из-за освещения, напоминающего средневековый замок, одна такая. Остальных забирают мужья, подкатывая к парадному на автомобилях к концу рабочего дня. Бип – бип! Закрывающиеся двери, взмах руки, хруст снега под колёсами.

Отрицая торопливость, плавно ступая по лестнице, поворачивает к универсаму. Кефир, галеты, фрукты. Медленно идя по людной улице, задерживается возле строящегося храма, откуда видна излучина реки, дальний берег, низкое солнце. Сверкающий лёд, заснеженность, белая пелена.

«Что? Вы ошиблись, я не Светлана».

Мягко улыбнувшись, уходит, уходит в сумерки, в свет фонарей, растворяется в сверкающей замяти. Чуть зябко. От холодных огромных окон, от уличного сквозняка. От одиночества. Знакомые, близкие уголки. Тёмные, с искрами отсвета рекламы. Пульсация времени, разбавленная непонятной грустью. Впрочем. «». Боже, завтра и послезавтра – выходные

Просыпаться, разметавшись на смятой за ночь постели, варить кофе. Стоя у окна, в короткой рубашке и босиком, смотреть вдаль, над крышами, в неведомый простор, до горизонта, словно ища невидимую звезду за недоступной чертой. За белоснежным дивным пологом, упавшим так рано в этом году.

«Странно. Он опять снился мне. Зачем? Уже пять лет, или шесть? Как летит время. Так пять или шесть? Кажется телефон».

– Мариша, приезжай к 14 часам, будут все наши, шашлыки готовим!

– Оленька, здравствуй. Не смогу, извини, надо закончить перевод, к понедельнику пообещала.

«Уехать в бор, бродить среди сугробов и провисших под тяжестью заснеженных сосновых лап, по узкой тропке. Посидеть за столом на открытой веранде просторного дома, дыша лесным холодом, дымком мангала, слабым мясным ароматом. Наблюдать за мужской частью компании, вспоминая свой двадцатиминутный болезненный роман».

– Не обижайся. Правда, не могу. Зима, зима. «». Все-таки шесть

Над стадионом витала музыка. В лучах прожекторов, в самом углу ледовой площадки – она упала. Не успев сообразить о причине падения, почувствовала крепкие руки. Через мгновенье эти руки усадили её на скамью.

– Не ушиблись?

– Колено!

Он быстро пробежал сильными пальцами по ноге, ощупал голень.

Внезапно зашлось сердце от волнения. Но сопротивляться не хотелось. Замерла.

– Порядок! Заживёт. Но на коньках недели две – не кататься!

– Вы доктор?

– Что вы! Пока еще студент. Давайте провожу.

– У меня обувь в раздевалке. Вот номерок. Если вам не трудно.

Заглянул прямо в глаза. Улыбнулся.

– Вы очень красивая сейчас.

И стряхнул снежинки с её шапочки.

Она только набрала воздуха, чтобы ответить, а его уже не было. Вернулся с сапожками, прижатыми к груди. Помог переобуться. После коньков ноги обрели привычную устойчивость.

– Спасибо вам.

Он, не отпуская её локоть, шёл рядом. До самого подъезда.

«Ничего не помню. Только его мягкий, очень яркий шарф, баритон, внимательные глаза, незнакомый пряный аромат».

Сколько не пыталась, обходя отделы мужского парфюма не нашла аналогов. Но это позже.

А сейчас.

– Можно, я позвоню завтра?

Она продиктовала свой номер телефона. Расстались.

Звонок раздался на заре. Разбудив, спросил о самочувствии. Спросонья замешкалась, голос дрожал, перед глазами за заиндевевшим окном кружился буран, сердце взлетало и падало вслед за вихрями снега – и вдруг ясно увидела его, бегущего навстречу с сапожками, прижатыми к груди.

Внезапное мгновение счастья, от которого даже трудно дышать.

Вставать не хотелось, согреваясь неожиданным вниманием, свернулась калачиком, подбив по себя подушку, уснула.

И тут же полёт к нему. Аллея, еле видимые дымные дали, заметённые беседки. Скамьи под пушистым нетронутым саваном. И ладони схватывает морозом. Сорвав с себя шарф, кутая её руки, дышит на пальцы. Совсем рядом стрекочут сороки.

Громче. Яростней. И она проснулась.

Совершенно забыв, что сказала в ответ.

Больше не звонил. Трижды, в течение дня, набирала его номер. Гудки. Напоминавшие долгие вскрики пароходов на реке – из детства. «Где – же ты»?

Откуда ей было знать, что в тот же день, он летел в Москву, которую не знал, никогда не понимал, не любил. Сошёл с самолета в Домодедово. Добрался до метро. Думая о ней, вспоминая утренний продрогший голос.

Привычно спустившись по эскалатору, домчался до Парка культуры, где исчез навсегда от взрыва невменяемой смертницы – террористки.

Как там в переводе? На третий день цветения сакуры, в розовом свечении прозрачного воздуха… Что-то не так. Не завершённая картина. Надо подумать.

И накинуть шаль на плечи. Зимний день короток.

Милана

Всего один лишь вечер, да даже малая часть его, прозвучавшая томительной нотой.

Когда солнце, бессильно барахтаясь в море, цепляясь лучами за тонкие облака, погружается в лазурную пучину.

Когда листья платанов перешептываются под дуновением ласкового бриза, а в тени кипарисов вспыхивают загадочные белые звезды, приглашая откликнуться еще бледных, но уже различимых на небосклоне своих двойников.

Мгновение спустя золотой луч рассекает лоно залива пополам – блеск печальной луны. Морской запах перемешивается с цветочным.

Скольжение хрупкой красивой руки по каменным перилам крутого и долгого мраморного спуска, летящий по ступеням подол вечернего платья – улетающий, тающий аромат, под перестук каблучков. На повороте лестницы – стремительный поворот головы. Волосы еще в полете, а глаза – замерли, поразив меня персидской красотой.

Ей 24. Она из Антиба. Но уже успела побывать замужем и прожить пять лет в Париже. Легка и порывиста. Невероятно чистоплотна и ценит минимум косметики. Во время нашего первого танца долго смотрела мне в глаза, взглянув потом на жену, спросила.

– Вы давно вместе?

– Да.

– Я бы хотела такой жизни.

Я вздрогнул, все одиночество мира глядело на меня глазами Миланы.

После танца, распахнув стеклянную дверь, вышел на балкон, в звенящую и восхитительно-черную ночь. Легкое дуновение с моря и быстрый шепот за спиной.

– Можно, я постою с вами?

Взяв ее ладонь, почувствовал горячее сплетение пальцев.

Высокий, смуглый, он поразил ее в первый день своего приезда в Антиб. Ранним утром возле отеля притормозил автомобиль – такси из Ниццы – доставивший из аэропорта пожилую пару. Стройного поджарого мужчину военной выправки, и совсем невероятно легкую, гибкую женщину, восточной, совершенно дикой волнующей красоты.

Юноша уже вынимал чемоданы из багажника, властно отстранив водителя рукой от прописанных ему обязанностей. На нем были светлые брюки, такого же цвета летние туфли и белая сорочка, расстегнутая на половину от горла и открывшую крепкую грудь.

Они сняли два номера, родители на первом этаже, а для повзрослевшего сына – на втором. Небольшую угловую комнату с видом на далекие Альпы. Милана, сидя за стойкой, оформляя оплату за проживание, видела его блеснувшие горячей чернотой глаза, когда отец вручил ему ключ, строго наказав при этом не опаздывать к завтраку.

Стоял август, Милане исполнилось 18, Мишель был на год старше. Он тут же вернулся, протянул ей руку, назвав себя. И она почувствовала мгновенный озноб. А когда они втроем пошли на завтрак в залитую солнцем столовую, он, найдя глазами ее глаза, ослепительно улыбнулся. Смутившись, дрогнувшим голосом, Милана, сославшись на головокружение, отпросилась у своего отца – хозяина отеля, сходить к морю.

Погулять на свежем воздухе, быть может искупаться.

Вода успокаивала жарко бившееся сердце, причина беспокойства была где-то рядом, и пока она пыталась избавиться от нахлынувшего, в спину ударил его звонкий голос – Милана! Она обернулась.

Налетев вихрем, заговорил, растормошил, околдовал, и она уже не могла сопротивляться его глазам, обаянию, точеным сухим рукам. Увидев за его спиной идущих на пляж людей – вспыхнула, освободила свои ладони от нервных долгих пальцев Мишеля и кинулась прочь.

Напрямик, вверх по узкой тропинке, промельком загорелых ног, испуганной вздрагивающей козочкой, пряча загоревшиеся щеки.

– Что случилось, доченька! Вся запыхалась!

– Нет, нет папа, все хорошо! Я приму душ и вернусь!

– Поспеши! Потом позавтракаем вместе!

И ей стало так уютно и спокойно, мыслями возвратившись туда, на берег, к его прикосновениям – она залилась счастливым смехом и убежала к себе.

Ощущение солнечного невесомого счастья не покидало ее и тогда, когда после возражений отца, уговоров родителей Мишеля, после долгих и основательных бесед двух старших мужчин – она уехала в Париж. С женихом.

Потом месяц, проведенный в Марокко и Алжире, у родственников матери Мишеля.

В раскаленной африканской неизвестности, под обжигающей синевой неба, блуждая в финикийских и византийских развалинах на побережье, вкусив щедрость и роскошь самобытного гостеприимства, носимая на руках возлюбленного и на волнах нескончаемого радостного тепла, задыхаясь от его поцелуев – они вернулись в купленную для них квартиру на улице Жофруа в Латинском квартале.

В Париже уже стояла осень, солнечная и тихая. Степень бакалавра позволила ей устроиться на работу в окружной департамент полиции. Статистика ночных правонарушений, компьютер и ворох документов.

Выручал Мишель, приезжая за ней на машине, забирая после работы, привозил домой, отправлял в душ и готовил ужин. Его энергия восхищала, только она знала, да еще его родители, чем он занимается. Подразделение DST строго регламентировано и не афишируется.

Бесконечные тренировки и поездки по стране не утомляли его, и Милана не помнит дня его возвращения без букета цветов.

Как то вечером, в самый разгар парижской чудесной весны.

– Я сейчас вспомнила африканское побережье. Мне казалось, что за морем я видела маяк Антиба.

– Не может быть. Это же очень далеко!

– А мне хочется верить, что я видела, пусть даже мне все это показалось!

– Влюбленные видят даже то, что не видят другие.

Они шли по Латинскому кварталу, рука в руке.

– Не хочешь поговорить с нами?

– В чем дело, ребята?!

Из затемненной стороны дома шагнули трое, судя по внешности и речи – арабы.

– Ты можешь идти, а девушка пусть останется!

И тогда Мишель быстро ответил на арабском. Они замерли, быстро переглянулись и двинулись навстречу. Мишель, левой рукой прижав Милану к стене, быстро сделал три шага вперед. Она закричала. Или только хотела закричать, зажав ладонью рот. Он успел уложить двоих, но третий, пригнувшись, по-лисьи, сделал стремительный выпад в его в спину, справа, повыше пояса.

Мишель еще успел развернуться, вывернуть ему руку и ударить локтем в висок. Упали они разом, и сверкающее лезвие ножа зазвенело по мостовой. И тогда Милана услышала свой голос. Она еще сумела найти силы вызвать полицию и позвонить в скорую медицинскую помощь.

И уже в машине, находясь рядом с ним, припала к его груди.

– Мишель! Что ты сказал им? Не оставляй меня! Ты слышишь?

Врач аккуратно приподнял ее и сделал укол, после чего она горько заплакала.

В госпитале, в залитых ярким светом коридорах, словно спасительное пробуждение от сна, проступили лица родителей Мишеля. И она не знала, куда спрятать дрожащие руки. Стылое ожидание результатов операции. Сверкающие плитки кафеля, зеленые и желтые. Мертвая тишина.

Молодой, с седыми висками, хирург. Испарина на лбу.

– Будем надеяться на лучшее.

Она напросилась в палату, куда доставили его из операционной. Замерла, присев рядом.

С другой стороны кровати – медсестра. Переплетение проводов, прозрачных трубок, монитор, холодное перемигивание светодиодов. Рассветало.

За минуту до ухода в другой мир он открыл глаза и четко произнес.

– Я сказал, что не отдам тебя никому!

И она потеряла сознание.

В мире для нее два места – Париж и североафриканское побережье, куда не хочется возвращаться. Какие уж тут слова утешения? Я держу ее ладони, и мы оба неотрывно смотрим на дальний маяк, тот самый, что она так хотела увидеть с противоположного берега Средиземного моря.

И я верю в это! Именно любовь позволяет заглянуть за дымку заманчивых горизонтов.

Хотя бы раз в жизни.

Тамила

Такой я увидел её в наше первое утро. На берегу озера. Сидящую на деревянном настиле. С подвернутым подолом, босая.

Туфли, крепко обнявшись между собой, лежали рядом, подчёркивая раздельность бытия. Она даже не обернулась на звук моих шагов и щелчок фотоаппарата.

– Очарованы тишиной?

Произнёс, чтобы увидеть её лицо, в надежде, что незнакомка повернется для ответа.

– Не тишиной.

Ответила чуть слышно. И добавила тут же, поправив шляпку.

– Одиночеством.

– Одиночество, иногда, лучшее средство.

– Спасибо. Вы тоже испытывали такое?

Обернулась. Влажные глаза. Тень от шляпы на смуглых щеках.

Чистые пальцы перебирали мягкость долгого свитера. Оглаживали колени.

Она смутилась, и я отвёл взгляд.

– А я вас где-то видела.

– Это исключено. Я приехал недавно, из России.

– Вчера?

– Ну что вы. Уже полгода.

– А я полгода без любви. Что может быть ужасней?

Княжна Ольга

В 1844 году во время приезда в Англию император Николай Павлович встретил и узнал в числе прикомандированных к нему лиц одного из старейших пажей королевы Виктории, Кинерда, который прислуживал ему еще во время первого посещения Николаем Павловичем Великобритании в 1817 году, то есть 27 годами ранее.

Когда император удалился вечером, в 11 часов, в свои комнаты, он снова увидел там Кинерда и вступил с ним в разговор.

– Много лет прошло с тех пор, как я был здесь в последний раз, – сказал Николай Павлович. – Был я тогда молод, и мы весело проводили с вами время. Теперь я император и дедушка. Вы думаете, что я счастливый человек потому, что я «великая особа». Да, я счастлив, но не потому, почему вы думаете, и покажу вам сейчас, в чем заключается мое счастье.

И Николай Павлович открыл шкатулку и достал из нее миниатюрные портреты императрицы и великих княжон.

– Вот, – сказал он, – источник моего счастья: жена и дети. Может быть, мне и не следовало бы этого говорить, но в Петербурге нет красивее девушки, чем моя дочь Ольга.

Ольга Николаевна родилась в Аничковом дворце 11 сентября 1822 года и была третьим ребенком и второй дочерью в семье императора Николая Первого и Александры Фёдоровны.

Как и все дети императорской семьи, Ольга до пяти лет находилась под присмотром няни Марии Васильевны Кайсовской. Затем её первой гувернанткой стала Шарлотта Дункер, которую в 1836 году сменила Анна Алексеевна Окулова. Основными предметами обучения великой княжны были арифметика, всеобщая и отечественная история, физика. Также её обучали языкам – французскому, немецкому и английскому. Одним из наставников был поэт Василий Жуковский, с которым великая княжна, уже покинув родной дом и переехав в Германию, до конца его дней состояла в переписке.

Он писал о шестилетней великой княжне:

Ольга Николаевна очень прилежна. Она раз в неделю занимается уже и со мною и всегда очень, очень внимательна. Слушает прилежно, и что поймёт, того не забывает… Жаль мне только того, что не имею более времени: с нею очень приятно учиться.

Преподавателем русского языка и русской словесности был ректор Санкт – Петербургского университета Пётр Александрович Плетнёв.

Ольга много внимания уделяла рисованию. Уроки ей давал известный художник Александр Иванович Зауервейд.

Занималась ваянием под руководством скульптора Ивана Петровича Витали, прекрасно пела, играла на фортепиано и органе.

Наряду с домашним обучением великие княжны числились в классах Смольного женского института. Хотя большую часть программ они выполняли дома, при посещении института родственниками великие княжны надевали форму и вставали в ряды своего класса. Ольга Николаевна числилась в «белом классе», выпуск которого должен был состояться в 1838 году.

Привлекательная, образованная, говорящая на нескольких языках, увлекающаяся игрой на пианино и живописью, Ольга расценивалась как одна из лучших невест в Европе. Фридрих Гагерн, сопровождавший в Россию в 1839 году принца Александра, так описывал великую княжну:

Вторая великая княжна, Ольга, любимица русских; действительно, невозможно представить себе более милого лица, на котором выражались бы в такой степени кротость, доброта и снисходительность. Она очень стройна, с прозрачным цветом лица, и в глазах тот необыкновенный блеск, который поэты и влюблённые называют небесным, но который внушает опасение врачам.

Так, оставаясь одной из перспективных и превосходно воспитанных невест Европы, Ольга, испытывая добрую зависть к счастливым бракам её брата Александра и сестры Марии, страстно тосковала о любви. Между тем ранг невесты не позволял относиться к этому без расчёта на политику влияния России.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.