- -
- 100%
- +
– Ишь ты, крыса! – прорычал Заруцкий, приближаясь. – Думал, обманешь меня, вора?
Пашка молчал, опустив взгляд. Он понимал, что бежать бесполезно. Заруцкий был крепким, опытным атаманом, да и мешок с сокровищами тянул Пашку к земле.
– Что у тебя здесь?! – как зверь заорал донской казак.
– Сокровища… – прошептал Пашка, надеясь хоть как-то смягчить гнев Заруцкого. – Я… я хотел…
– Молчать! – оборвал его Заруцкий. – Ты хотел украсть то, что по праву принадлежит мне, атаману Ивану Мартыновичу Заруцкому!
Он выхватил мешок из рук Пашки, грубо оттолкнув того в сторону. Сокровища снова были у него. Но в глазах Заруцкого не было удовлетворения. Лишь усталость и какая-то обреченность.
– Зачем тебе они? – спросил Пашка, пытаясь понять мотивы этого человека.
Заруцкий тяжело вздохнул и присел на поваленное дерево. Пламя факела плясало на его лице, обнажая морщины и шрамы – следы долгой и жестокой жизни.
– Зачем? – переспросил Заруцкий. – Чтобы купить свободу… покой… хотя бы на старости лет. Эти сокровища – все, что у меня осталось. Все, ради чего я бежал из Коломны в Рязань, а потом в Астрахань, бросив все. Предал всех…
В его голосе прозвучала такая тоска, что Пашка невольно посочувствовал ему. Заруцкий мечтал не о власти и славе, о российском престоле.
– Смутное время… – продолжил Заруцкий, глядя на огонь. – Татары отняли у меня все. Семью, дом, веру… Я сражался за народ, верил, что строю светлое будущее. А в итоге остался ни с чем, заклейменный как предатель. Эти сокровища – мой шанс начать все сначала.
Он замолчал, погрузившись в свои мысли. Пашка понимал, что Заруцкий не станет его убивать. Он видел в глазах этого человека не только гнев, но и отчаяние.
– Я отдам их… – пробормотал Пашка. – Возьми все. Но отпусти меня.
Заруцкий посмотрел на него долгим пристальным взглядом.
– Ты молодой еще, – сказал он наконец. – Жизнь у тебя впереди. Не заколю тебя. Живи.
Заруцкий поднялся с поваленной березы, взял торбу и направился вглубь леса.
– Уходи! – крикнул Заруцкий мальчишке через плечо. – И забудь обо всем, что видел!
Пашка стоял как вкопанный, смотрел ему вслед, пока фигура Заруцкого, словно призрак, не растворилась, поглощенная деревьями и кустарником. Он понимал, что ему повезло остаться в живых. Поднявшись, он стал ощупывать карманы и обнаружил, что в одном из них осталась какая-то вещица – медальон. Он открыл медальон и увидел портрет красивой женщины. Она смотрела на него с полотна, запечатлевшего ее изящные черты: высокие скулы, тонкий нос, пухлые губы. На ней было дорогое платье, явно иностранного покроя, украшенное кружевами и жемчугом. Какая-то королева, княгиня, а может быть, просто знатная дама. Портрет был написан с такой тщательностью и любовью, что Пашка на мгновение замер, пораженный красотой. Он больше не чувствовал ни злобы, ни отчаяния, только опустошение.
Пашка остался один. Один на один со своим страхом, со своей виной, со своей сломанной жизнью. Он понимал, что Заруцкий даровал ему второй шанс, но не знал, что с ним делать. Он больше не был тем Пашкой, который воровал в господском доме. Он был другим. Истерзанным, сломленным, но живым. Новая жизнь, о которой он так мечтал, теперь казалась недостижимой, отравленной страхом и нищетой. Пашка вдруг задохнулся от новой волны ярости. Не раздумывая, он бросился в погоню. Кровь стучала в висках, разум заволокло пеленой гнева. Он гнал, как одержимый, перепрыгивая через корни деревьев, спотыкаясь о кочки, не чувствуя боли и усталости. Лишь одна мысль пульсировала в голове: «Догнать его, гада! Вернуть! Мое!» Заруцкий, услышав погоню, попытался ускориться, но годы и раны давали о себе знать. Пашка настиг его в небольшой лесной ложбине, где рассветные лучи солнца пробивались сквозь кроны деревьев, освещая их предстоящую схватку.
– Стой! – заорал Пашка, срывая голос.
Заруцкий обернулся, в его глазах не было ни удивления, ни страха. Лишь тень непреодолимой усталости. Он не стал ждать нападения, а сам шагнул навстречу Пашке. И началась драка. Яростная, неистовая, беспощадная. Без правил и жалости. Пашка набросился на Заруцкого, как голодный волк на добычу. Удары сыпались градом, сбивая дыхание, оглушая болью. Заруцкий, хоть и был старше, мощное тело его помнило не одну кровавую сечу в Смутное время, когда Русь корчилась в огне междуцарствия. Он рубился с поляками, шведами, с шальными отрядами мародеров, не разбирая ни веры, ни крови. Его сабля знала вкус крови и пороха, а руки – тяжесть булата и горячие рукояти пищалей. Он выжил там, где гибли более молодые и крепкие духом. Видел такое, что и в кошмаре не приснится. Умел выживать и убивать.
Вот и сейчас, в этой лесной ложбине, он пытался защититься. Его руки, привычные к сабле и щиту, неуклюже парировали удары Пашки. Он помнил приемы, отработанные до автоматизма, но тело не слушалось его. Молодость и ярость Пашки брали верх. В ход шли кулаки, локти, колени. Они катались по земле, сбивая листья и вздымая пыль, рыча и хрипя от натуги. Заруцкий понимал, что проигрывает. Не потому, что он стал слабее, а потому что внутри него больше не было той ярости, той жажды убивать, которая когда-то делала его непобедимым. Он устал от крови, устал от насилия, устал от борьбы. Он просто хотел покоя. К тому же, в глазах Пашки он увидел нечто большее, чем просто жадность. Там был страх, отчаяние, боль. Заруцкий видел в этом мальчике отражение себя самого, молодого, озлобленного, отчаявшегося. Он вспомнил свою молодость, свою ненависть ко всему миру, свою готовность убивать за кусок хлеба и за право жить. Пашка, ведомый жаждой вернуть сокровища, бил с остервенением, вкладывая в каждый удар всю свою боль и обиду. Наконец, после долгой и изнурительной борьбы Пашка одержал верх. Свалив Заруцкого на землю, он придавил его всем своим весом, не давая подняться. Дыхание сбилось, в глазах темнело. Но он не отпускал.
– Отдай! – задыхаясь, выкрикнул Пашка. – Отдай то, что мое!
Заруцкий, обессиленный и избитый, молча смотрел на него. В его глазах не было ни злобы, ни ненависти, только какая-то глубокая, всепоглощающая усталость. Пашка, не дождавшись ответа, сорвал с плеча Заруцкого холщовую торбу. Дрожащими руками он распахнул ее и увидел то, ради чего и затеял эту драку: золото, драгоценности, сокровища. Его сокровища. В этот момент ярость, которая им завладела, начала отступать, сменяясь липким страхом. Что он наделал? Что его ждет теперь? Пашка крепче сжал торбу, словно она была его единственной защитой, его единственным спасением. Он огляделся по сторонам, словно ожидая увидеть чьи-то глаза, наблюдающие за ним из гущи леса. Теперь он был один на один со своим преступлением и со своими сокровищами.
И в этот момент он увидел Заруцкого. Точнее то, что от него осталось. Заруцкий лежал неподвижно, с искаженным от боли лицом. Его взгляд был пустым, безжизненным. И вдруг Пашке показалось, что от Заруцкого отделилась темная тень. Сначала небольшая, едва заметная, она росла, приобретая очертания человека. Тень поднималась над телом Заруцкого, словно пар над остывающим костром. Тень эта была странной. Она не отражала силуэт Заруцкого, а была какой-то размытой, нечеткой, словно сотканной из ночного мрака. Она двигалась не плавно, а рывками, как будто ее что-то тянуло в разные стороны. И вот тень взмыла вверх, пронзив кроны деревьев. На мгновение Пашка увидел, как за тенью распахнулась какая-то иная реальность – мир, полный хаоса и мрака, мир, где тени плясали свой безумный танец. Но видение тут же исчезло, словно сон, и тень Заруцкого растворилась в небесах, оставив после себя лишь пустоту.
Пашка застыл, парализованный ужасом. Он не понимал, что произошло. Ему казалось, что он сошел с ума. Но одно он знал наверняка: Заруцкий больше не был в этом мире. Его тень, его душа, его сущность исчезла, провалилась в какую-то иную реальность, в мир теней и призраков. Пашка остался один. Один на один со своим преступлением, со своими сокровищами и с пугающей мыслью о том, что где-то, за гранью реальности, бродит тень Заруцкого, ожидая своего часа, чтобы отомстить ему.
Он вернулся в город утром, когда солнце мягко рассеивало тени на улицах, и на бабьем рынке, словно в порыве забвения, выменял золотую цепь на новый кафтан и хлеб. В воздухе пахло утренней росой и пряностями, а вокруг шумели торговцы, их голоса сливались в гулкое эхо. Он шел, не замечая окружающего мира, и в сердце его все еще звучала глухая тревога. Он ощущал, что тень Заруцкого все еще витает где-то рядом, невидимая, но ощутимая как ледяной шепот. Каждая фигура, каждый прохожий казались ему возможными предвестниками чего-то недоброго, и его взгляд то и дело скользил по лицам в поисках знакомых черт или признаков опасности.
Пройдут годы, и судьба, словно незримая рука, расставит свои крестики и нолики на карте Пашкиной жизни. Время перемен и революционных вихрей захлестнет Россию, изменит ее лицо и судьбы миллионов. Но среди бурь и потрясений, среди шумных улиц и грохота заводских цехов Пашка найдет свой новый путь. Коломенский завод, словно маяк во мраке перемен, примет его в свои ряды. А вскоре, как дар судьбы, ему будет предоставлен участок земли – маленький клочок рая, где он, словно в закатных снах, сможет построить свое будущее.
Так начался его новый путь – путь не из легких, но наполненный верой и надеждой. Пусть прошедшие годы будут полны испытаний и страха, что Аманд найдет у него сокровища, он знал: впереди – безбедное будущее, которое он сам создаст своими руками благодаря награбленным Заруцким сокровищам.
Коломенский центральный рабочий кооператив. Универсальный магазин №2, 1924 г.
Усадьба Анино
Усадьба Анино выглядела как двухэтажный деревянный дачный домик, Аманд Струве зимой вместе с семьей переезжал в отапливаемый дом. Но летом усадьба оживала. Вокруг распускались пышные клумбы, наполняя воздух сладким ароматом пионов и роз. Аннетта Вильгельмина фон Крюденер была женщиной с утонченной красотой, доставшейся ей от предков, и мудростью, что далась годами. Разница в возрасте с Амандом вносила в их отношения особую ноту: он видел в ней опыт и спокойствие, она же находила в нем неутолимую энергию и юношеский задор. У Аннетты уже были дети от первого брака, и Аманд принял их с той же любовью и заботой, что и своих собственных. Старший сын Карл был юношей рассудительным и тяготевшим к точным наукам, а младшая дочь Софи – мечтательницей, утопавшей в книгах и грезившей о дальних странствиях. Аманд находил общий язык с обоими: с Карлом часами обсуждал технические новинки и перспективные проекты, а с Софи читал стихи и с упоением слушал ее фантастические рассказы. Аннетта была не просто женой Аманда, она была его опорой и вдохновительницей. Именно она привила ему любовь к литературе и искусству, научила ценить красоту в самых простых вещах. Именно она, с присущей ей грацией, руководила обустройством усадьбы, превращая ее в райский уголок. Она умела вдохнуть жизнь в каждый уголок дома, наполнить его теплом и уютом. Ее заботливые руки готовили изысканные блюда, ее нежные слова успокаивали и поддерживали.
В летние вечера, когда семья собиралась на веранде, Аннетта всегда была в центре внимания. Ее тихий голос, мягкий смех и добрые глаза притягивали к себе. Она рассказывала истории из своей жизни, делилась воспоминаниями о детстве в имении своих родителей, о путешествиях по Европе, о встречах с выдающимися людьми. Ее рассказы были полны мудрости и изящества, словно драгоценные камни, бережно хранимые в памяти. Аманд слушал ее, завороженный, чувствуя безграничную благодарность за то, что судьба подарила ему эту удивительную женщину. В такие моменты он понимал, что Анино – это не просто усадьба, это символ их любви, их общей истории, их счастливой жизни. На веранде, увитой диким виноградом, пили чай с домашним вареньем, слушали стрекот сверчков и рассказывали истории. Часто в усадьбу наведывался егерь Корней. Корней был высоким, худощавым мужчиной с обветренным лицом и пронзительным взглядом, который, казалось, видел людей насквозь. Он знал лес как свои пять пальцев, и Аманд уважал его за мудрость и глубокую связь с природой. Сегодня Корней пришел с необычной новостью. Нахмурившись, он присел на край плетеного кресла и откашлялся.
– Неспокойно нынче в лесу, господин Аманд Егорович. Неспокойно. Зверь какой-то странный объявился.
Аманд, разливавший чай по фарфоровым чашкам, замер с чайником в руке.
– Странный? Какой?
Корней почесал затылок, словно подбирая слова.
– Следов не видно. Ни копыт, ни лап. Только сломанные ветки и испуганные перелеты птиц. Да еще и… тишина. Глухая, неживая тишина там, где он побывал.
Дети Аманда, обычно шумные и непоседливые, притихли, внимательно слушая рассказ егеря. Даже жена Аманда, сидевшая в углу с вязанием, приподняла голову.
– И что это может быть? – тихо спросила Аманд, ощущая, как по спине пробегают мурашки.
Корней вздохнул.
– Не знаю. И это самое страшное. Знаю одно – в лес сейчас лучше не ходить. Особенно вглубь. До выяснения обстоятельств. – Он поднялся. – Пойду, еще посмотрю. Нужно узнать, что это за зверь и откуда он взялся.
Аманд проводил его взглядом. Над лесом сгущались сумерки. Стрекот сверчков, казавшийся таким умиротворяющим еще недавно, теперь звучал тревожно и настойчиво. В воздухе, пропитанном ароматом цветов, повисла тень необъяснимого страха. Вечером, когда дети уже спали, Аманд долго не мог уснуть. Слова Корнея эхом отдавались в голове. Какой зверь мог вызывать такой страх? Он вспомнил старинные легенды о лесных духах, о странных существах, живущих на границе между мирами. Обычно он не верил в эти сказки, но сейчас, в этой тишине, нарушенной лишь редкими криками ночных птиц, ему почему-то казалось, что в них может быть доля правды. Он встал с кровати и подошел к окну. Луна заливала усадьбу серебристым светом. Сад казался призрачным и нереальным. Аманд поежился. Завтра он обязательно поговорит с Корнеем еще раз. Нужно узнать, что происходит в лесу. В эту ночь сон не шел к нему долго.
Усадьба имения А. Струве «Анина дача» за деревней Солосцово.
Впоследствии п/л «Рассвет»
Завтрашнее утро пришло с обманчивым спокойствием. Солнце щедро лило свет на поля, птицы весело щебетали, и даже стрекот сверчков, казалось, забыл о вчерашней тревоге. Но Аманда было не обмануть. Он чувствовал – что-то не так. Легкая нервозность, словно тонкая нить, натягивалась в его груди. После завтрака, убедившись, что дети заняты играми в саду, Аманд направился к дому Корнея. Его жилище располагалось на самом краю деревни, почти у самой кромки леса. Старый дом, сложенный из толстых бревен, казался частью самого леса, врастающего корнями в землю. Корней встретил Аманда на пороге. Лицо Корнея, и без того изборожденное морщинами, выглядело еще более осунувшимся, чем вчера. В глазах читалась усталость и… страх.
– Я знал, что вы придете, господин, – проговорил он хриплым голосом, пропуская Аманда в дом. Внутри царил полумрак. Тяжелый запах трав и сушеных грибов смешивался с запахом старой древесины.
– Расскажи мне подробнее, – начал Аманд, стараясь говорить спокойно, – что происходит в лесу? Какой зверь наводит такой ужас?
Корней долго молчал, словно собираясь с духом. Затем вздохнул и опустился на деревянную лавку.
– Зверь… Я бы не назвал это зверем, господин. Скорее… сущность. Что-то древнее, что пробудилось от долгого сна. О нем ходили легенды еще до того, как ваши предки поселились в этих краях. Дело в Заруцком, Тень Леса, как вы ее называете… это дух Заруцкого.
– Легенды? – Аманд присел напротив него, стараясь унять нарастающую тревогу. Какие легенды?
Корней снова вздохнул, словно каждое слово давалось ему с трудом.
– Говорят, что в лесу живет… Тень Леса. Тень Ивана Заруцкого Она невидима, неслышна, но ее присутствие ощущается всеми. Она крадет звуки, гасит свет, вселяя в сердца ужас. Говорят, она забирает тех, кто заходит слишком глубоко в лес, кто нарушает его покой. Но не убивает. Она делает что-то хуже. Говорят, что тех, кого она забирает, больше никто не видит в прежнем обличье… Они становятся частью леса, его тенями.
Аманд слушал затаив дыхание. Звучало нелепо, сказочно, но в голосе Корнея было столько искренней убежденности, столько неподдельного страха, что он не мог не поверить ему.
– Но почему она проснулась сейчас? – спросил он. – Почему раньше ее никто не видел?
Корней покачал головой.
– Не знаю, милостивый государь. Может, ее потревожили. Может, кто-то нарушил древний запрет. Может… время пришло. Но одно я знаю точно: мы должны быть осторожны. Мы должны держаться подальше от леса, пока эта сущность Ивана Заруцкого не уйдет. Не так давно кто-то потревожил его сокровища. Я не знаю кто, но дух Заруцкого почувствовал это. Его гнев пробудил древнюю силу, спящую в лесу. Он теперь бродит по лесу, ищет вора. Он хочет вернуть свое добро и отомстить тому, кто его потревожил.
Аманд похолодел, сокровища, которые он нашел у монастырских стен, выкрали у него. И вор не пойман. Аманд задумался. Держаться подальше от леса… Это было не так просто. Лес кормил их, давал дрова, кормил охотой на зверя и птицу, защищал усадьбу от ветра с полей. Да и как объяснить детям, почему им нельзя больше играть в их любимых местах и ходить за ягодами?
– Что мы можем сделать? – спросил он, глядя в усталые глаза Корнея. – Есть ли какой-то способ остановить эту… Тень Леса?
Корней снова покачал головой.
– Я не знаю, господин Аманд Егорович. Я слышал, что есть старинные обряды, заклинания… Но они забыты. Никто больше не помнит древние слова. Мы можем только молиться и надеяться, что эта сущность оставит нас в покое.
Аманд чувствовал, как по его спине пробегает холодок. Молиться и надеяться… Он понимал, что должен что-то предпринять. Он так и не смог поймать вора. Он должен защитить жену и своих детей, свою усадьбу, свой завод и железнодорожный мост. Даже если для этого ему придется столкнуться с чем-то, что выходит за рамки его понимания.
В добротной избе Корнея царил полумрак, густой и теплый, словно окутывающий пеленой. Единственная свеча, воткнутая в глиняный подсвечник на столе, отбрасывала причудливые тени на бревенчатые стены, превращая их в подобие заколдованного леса. Аманд, сгорбившись, сидел у стола, его взгляд был прикован к темному окну, за которым бушевала стихия. Странный ветер, словно одержимый дух, завывал и свистел в щелях, врываясь в избу с леденящей силой и разгоняя по углам тревожные шорохи. Ему чудилось, что в этом завывании слышатся стоны, шепот, неведомая угроза, словно мертвецы тянут к нему свои костлявые руки из потустороннего мира.
Сама изба, сложенная из огромных смолистых бревен вековой сосны, дышала основательностью и вековым уютом. Сруб, поставленный еще прадедом Корнеевым, хранил в себе дух многих поколений, запах коры и сушеной травы, шепот молитв и звон детского смеха. Под высоким потолком, закопченным дымом печи, висели пучки сушеных трав и грибов, а на полках стояли глиняные горшки и деревянная утварь, простые и незатейливые, но такие необходимые в крестьянском быту. Пол под ногами был дощатый, неровный, помнивший сотни ног, ступавших по нему на протяжении долгих лет. Крепкая лавка, на которой сидел Аманд, была выстругана из толстого бревна, тщательно отшлифована временем и поколениями хозяев. Каждая трещинка и зарубка на ней казались живой историей, рассказанной молчаливыми свидетелями прошлого. В углу избы, возле печи, стояла широкая лавка, на которой обычно спали дети. Рядом висели домотканые полотенца, украшенные вышивкой, и старинные иконы в потемневших от времени окладах. Иконостас, хоть и скромный, придавал избе ощущение святости и защищенности.
Несмотря на кажущийся уют, в избе ощущалась тревога. Украденные сокровища Заруцкого, таинственный исчезнувший вор, тень… Все это сплелось в один клубок страха, с каждым днем все туже затягивавшийся вокруг сердца Аманда. Он чувствовал, что в этот дом, сложенный из крепких бревен и освященный молитвами, проникла тьма, нарушившая вековой покой и грозящая разрушить все, что ему дорого. Корней, сидя напротив, с озабоченным видом поглаживал густую бороду и казался олицетворением мудрости и опыта, но даже он не знал, как справиться с надвигающейся бедой. Его слова звучали неутешительно, но Аманд уже и не надеялся на лучшее, понимая, что борьба предстоит не с обычным вором, а с чем-то гораздо более зловещим и непостижимым.
В избу из сеней вошла Мария, дочь Корнея, словно сошедшая со страниц старинной книги. Она была одета в цветастое платье, волосы заплетены в тугую косу, на лице – спокойствие и благородство. Она неторопливо подошла к столу, в ее руках блестел начищенный самовар.
– Самовар поставила, батюшка, чай сейчас будет горячий, – тихо произнесла Мария, ставя самовар на стол. Она ловко разожгла угли, и вскоре из самовара пошел пар, наполняя комнату ароматом чая с травами и ягодами. Мария, как и положено по русскому обычаю, взяла чайник с заваренным чаем. Аккуратно разлила чай по глиняным чашкам. Затем подала чай Корнею, а следом – Аманду. Она же неспешно села рядом, сложив руки на коленях. Аманд, отхлебнув горячего чая, чувствовал, как тепло разливается по его замерзшим мыслям. Но даже чашка чая не могла изгнать гнетущую тревогу. Корней, напротив, лишь вздохнул, по-прежнему теребя бороду.
– Милостивый государь, как дела с вором? – спросил Корней, его голос был глухим и усталым. Аманд покачал головой.
– Ничего нового. Словно в воду канул. Ни следов, ни зацепок. И никто ничего не видел. Будто его и не было вовсе.
– Заруцкий в ярости. Ему теперь покоя не будет. Считай, всех своих сокровищ лишился. А что будет с мостом, с заводом… Все это теперь под угрозой. Если вор выйдет на нас, на нашу деревню… – Корней умолк, не в силах договорить.
Аманд понимал его страхи. Ему предстояло защитить не только жену и детей, но и свою деревню, завод, мост, ставший артерией жизни для всех. И эта защита казалась ему непосильной задачей. Он, простой человек, должен противостоять чему-то неведомому, тому, что выходит за рамки его понимания. Он чувствовал, как тьма сгущается вокруг, готовая поглотить его. И в этом чувстве, в завываниях ветра, в тишине лачуги ему слышался шепот, предупреждающий о неизбежном столкновении с чем-то страшным, с чем-то потусторонним, с чем-то, что могло сломать его, разрушить его мир.
Мария же, с детства любящая лес, часто уходила на рассвете туда за ягодами и грибами. Несколько дней назад она заблудилась в чаще. Страх охватил ее, но вдруг сквозь густые ветви она увидела странное зрелище. В лучах восходящего солнца между деревьями плясали тени. Они были высокими, извивающимися, словно призраки, и, казалось, обладали собственной волей. Мария замерла в изумлении, наблюдая, как тени борются друг с другом, изгибаются, нападают и отступают. Звуков не было, но она ясно ощущала ярость и злобу, исходящие от этих невидимых противников. Борьба продолжалась несколько минут, прежде чем тени, словно устав, рассеялись в сумерках, оставив после себя лишь гнетущее ощущение, что здесь произошло что-то важное и страшное. Мария, потрясенная, поспешила домой, чтобы рассказать об этом отцу. Корней поспешил рассказать свою историю Аманду. Тяжело вздохнув, он посмотрел в потускневшее пламя свечи.
– Господин Аманд, я должен сказать… Я тоже встречался с Заруцким.
Аманд вздрогнул.
– С Заруцким? Но он же…
– Да, он, – кивнул Корней. – Только это был не тот Заруцкий, а сущность в человеческом обличии. Явился он ко мне ночью, когда уже все спали. Стучит в окно, шепчет, зовет по имени. Я, грешным делом, подумал – померещилось. Но вышел. И стоит передо мной, весь… как тень, но глаза горят, как угли. И, знаешь, не узнать его. Голос хриплый, не его видать при жизни. И вид – бледный, изможденный, будто высосал из него кто-то всю силу.
Корней замолчал, вспоминая тот жуткий визит. Он дотронулся до старого, потертого кожаного мешочка с крестом, висевшего у него на шее, и перекрестился.
– Отдал он мне вот эту мурмолку. Сказал, что она ему дорога, что в ней – память о его предках, донских казаках, а сам шепчет: «Сокровища… ищи сокровища… они нужны мне, иначе… тьма поглотит все». И прошептал еще, что ищет свои припрятанные сокровища, но не может найти. Будто кто-то ему мешает. Сказал, что чувствует, как тьма сгущается вокруг него, вот-вот поглотит. Вот тогда я и понял, что все это – не просто воровство из вашей усадьбы, а что-то… совсем иное, что имеете вы отношение личное к сокровищам.
Аманд, потрясенный рассказом Корнея, взглянул на свою кружку с остывшим чаем. Его охватило предчувствие беды. Он понял, что это не просто кража. Что в этом деле замешано нечто сверхъестественное, что-то темное и загадочное. Корней, словно прочитав его мысли, продолжил.