Акула не может остановиться

Глава третья. Две правды

В соседнем районе отец считался хорошим человеком.

Он жил на другом краю посёлка, ближе к старой пилораме. Об этом знали продавцы на рынке, мужчины возле гаражей, две женщины из пекарни и старик, торговавший рыболовными крючками из деревянного ящика. Когда Виктор шёл между рядами, его окликали по имени, хлопали по плечу, спрашивали совета. Он помнил, у кого заболела мать, кому требовалась запчасть и чей сын собирался поступать в училище. Иногда, если были деньги и подходящее настроение, он помогал щедро и сразу. В другие дни его самого искали до вечера.

— Человек без людей никто, — говорил он Андрею.

В такие дни от него пахло мятной жвачкой, одеколоном и едва заметно — вчерашним спиртом. Он шёл широко, не спеша, будто весь рынок был улицей его собственного города. Андрей держался рядом и старался ступать так же.

— Витька! — закричал мясник в белом фартуке. — Наследника вывел?

— А то. Показываю, как люди живут.

Мясник перегнулся через прилавок и протянул Андрею кусок копчёной колбасы.

— Бери. С таким батей не пропадёшь.

Андрей взял колбасу и посмотрел на отца. Виктор улыбался.

Возле гаражей трое мужчин грузили в прицеп доски. Увидев Виктора, они заговорили наперебой. Через десять минут он уже командовал погрузкой, через двадцать работа пошла быстрее, а к полудню вокруг него собрались люди, которые до его появления едва здоровались друг с другом. Отец умел соединять компанию одним голосом. Даже чужой тяжёлый труд рядом с ним становился похож на праздник, который вечером почти неизбежно продолжался бутылкой.

— Вот человек, — сказал один из мужчин Андрею. — Где твой отец — там дело движется.

Другой добавил:

— А мать твоя зря на него наговаривает. Мужику свобода нужна.

Виктор не возразил. Он только усмехнулся, принимая защиту как нечто заслуженное. Эти люди не видели его дома, зато охотно свидетельствовали в споре, которого не слышали.

Три недели назад отец обещал забрать его на рыбалку. Андрей просидел одетым с пяти утра до полудня, пока мать не заставила снять сапоги. На следующий день Виктор появился без удочек, зато принёс большой армейский бинокль. На одном стекле была царапина, ремешок пах чужим потом. О рыбалке он не упомянул.

Бинокль оказался настоящим. Через него дом напротив приближался так сильно, что можно было рассмотреть трещины между кирпичами. Андрей решил, что подарок равен обещанию, хотя одно никак не вытекало из другого.

— Спасибо, — сказал он тогда.

— Пользуйся. Мужику глаз нужен.

Теперь бинокль висел у Андрея на шее. Отец велел взять его на рынок, хотя смотреть там было не на что.

Возле молочного ряда их остановила женщина в красной шапке.

— Виктор Сергеевич, родной, выручил ты нас тогда. Если бы не ты, не знаю, что с Леночкой было бы.

— Да ладно тебе, — сказал отец. — Любой бы так сделал.

— Не любой.

Она обняла его. Виктор смутился и стал похож на мальчишку, которого поймали за хорошим поступком.

Андрей хотел спросить, что именно сделал отец, но не стал. Ему нравилось стоять рядом. Взрослое уважение немного доставалось и ему, как свет от чужого окна.

У выхода Виктор купил два горячих пирожка и один сунул сыну.

— Матери не рассказывай, кого встретили.

— Почему?

— Начнёт выдумывать.

— Что?

— Что-нибудь. У неё талант.

Они сели в автобус. Виктор уступил место старухе, хотя свободных сидений было достаточно, и всю дорогу ехал стоя. Старуха поблагодарила его дважды.

Мать открыла дверь ещё до звонка. Наверное, увидела их из окна.

— Нагулялись?

— Чего ты начинаешь? — спросил Виктор.

— Я ещё ничего не начала.

Он снял с Андрея бинокль и повесил на крючок.

— Сына привёл целого. Какие претензии?

— Медаль дать?

— Можешь просто рот закрыть.

Андрей прошёл на кухню. Он знал, что первые минуты безопаснее провести там. Пока родители выясняли, кто начал, можно было налить воду и убрать продукты. Обе старшие сестры давно учились в городе и жили отдельно: одна уехала ещё в год, когда Андрей пошёл в первый класс, другая к тому времени была уже на третьем курсе. От них остались две пустые кровати и привычка матери во время ссор говорить «дети», словно за стеной по-прежнему слушали все трое.

Отец повысил голос.

На кухонном столе Андрей разложил покупки. Хлеб, пакет молока, дешёвые конфеты, консервы. Отец обещал принести деньги, но денег среди продуктов не было. Возможно, он отдал их женщине в красной шапке. Или другому человеку. Или пропил вчера. Все три объяснения подходили к нему одинаково хорошо.

— Ты его против меня настраиваешь! — крикнул Виктор в коридоре.

— Мне не надо! Ты сам прекрасно справляешься!

— Конечно, ты святая! А кто детей моими похоронами пугает?

— Потому что ты сдохнешь под забором!

Наступила тишина.

Андрей замер с банкой в руке.

Потом отец сказал негромко:

— Не дождёшься.

Хлопнула дверь.

Мать вошла на кухню и увидела продукты.

— Денег опять нет?

— Не знаю.

— Конечно, не знаешь. Тебе он только хорошее показывает.

Она достала сигарету, но не зажгла — после истории с ножом старалась при детях курить у окна.

— Думаешь, он тебя на рынок из любви повёл? Красоваться. Вот, смотрите, какой отец. Раз в месяц ребёнка вывел — уже герой.

— Там его все знают.

— Ещё бы. Дома-то его никто не видит.

— Он одной женщине помог.

Мать коротко рассмеялась.

— Женщине?

— У неё красная шапка.

— Очень важная подробность.

— Она сказала, любой бы не сделал.

— Правильно сказала. Любой сначала собственным детям помогает.

Андрей поставил банку в шкаф.

— А что он сделал?

— Не знаю. И знать не хочу.

Она знала. Андрей понял это сразу, но спорить не стал.

Вечером отец вернулся трезвым. Такое случалось редко после ссоры и потому казалось подозрительным. Он принёс деньги, положил несколько мятых купюр на холодильник и попросил Андрея выйти с ним во двор.

Они сели на скамейку возле пустой песочницы. Снег вокруг неё растаял, но песок оставался твёрдым, как цемент.

— Мать что-нибудь говорила? — спросил Виктор.

— Говорила.

— Что?

— Что ты красуешься.

Отец закурил.

— Она думает, если человек кому-то помог, значит, обязательно ради выгоды. По себе судит.

— Она сказала, ты сначала должен детям помогать.

— А я не помогаю?

Андрей посмотрел на окна их квартиры. На кухне горел свет.

— Помогаешь.

— Вот. Просто ей сколько ни дай — всё мало. Она сама решила разводиться. Не я.

— Почему?

— Сказала, что больше так жить не хочет. Собрала документы, всё решила.

— А ты хотел остаться?

Виктор стряхнул пепел в снег и посмотрел в сторону гаражей.

— Я не хотел с ней воевать. Раз решила — значит решила. Но от вас я не отказывался. Я рядом живу, прихожу.

— Иногда.

— Когда могу.

— Она говорит, с тобой невозможно.

Отец повернулся к нему.

— А ты сам как думаешь?

Андрей пожал плечами.

— Вот и правильно, — сказал Виктор. — Не лезь во взрослое.

Он обнял сына за шею, притянул к себе и поцеловал в макушку. Щетина царапнула лоб. Андрей не отстранился. Отец умел обнимать так, будто они давно не виделись и следующей встречи могло не быть.

— Я тебя люблю, — сказал Виктор.

— Я тебя тоже.

Это было правдой. Обещанная рыбалка тоже когда-то была правдой — в ту минуту, когда отец обещал.

— В следующие выходные ко мне поедешь, — сказал он. — У Тамары поживём. Отдохнёшь от вашего бабьего царства.

— Мама разрешит?

— Я отец. Мне её разрешение не нужно.

Андрей посмотрел на него с восхищением. Возможность жить без разрешения казалась высшей формой свободы.

Домой они поднялись вместе. Мать молча взяла деньги с холодильника, пересчитала и положила в карман халата.

— Скажи спасибо, — сказал Виктор.

— За что? Это на детей.

— Вот за это с тобой никто жить не может.

— А с тобой, конечно, очередь стоит.

Он шагнул к ней.

Мать не отступила. Она подняла подбородок и улыбнулась — той улыбкой, которой заранее объявляла себя победившей, если он её ударит.

Андрей встал между ними.

Не потому, что считал себя сильным. Просто оказался ближе всех.

— Уйди, — сказал отец.

— Не надо.

— Я сказал, уйди.

— Не надо её бить.

— Видишь? — сказала мать. — Даже ребёнок знает.

Виктор посмотрел на сына, и что-то в его лице изменилось. Ярость не исчезла, но потеряла направление. Он опустил руку, которую Андрей до этого момента даже не замечал.

— Я её не трогаю.

— Потому что он стоит, — сказала мать.

— Замолчи ты хоть раз.

Он развернулся, схватил куртку и вышел. Дверь ударилась о стену, отскочила и осталась полуоткрытой.

Мать закрыла её на замок.

— Молодец, — сказала она Андрею. — Хоть один мужчина в доме.

Ему стало стыдно от похвалы. Он не понимал почему.

Ночью мать рассказала свою версию.

Они сидели на кухне вдвоём. Андрей пил чай, а мать говорила, что Виктор всегда был таким: красиво разговаривал, всем помогал, приносил чужим последнее, а дома не оставалось ни денег, ни сил. Говорила, что терпела ради детей. Что однажды он ударил её, когда она держала одну из дочерей на руках. Что обещал бросить пить после каждого запоя и сам верил в обещание ровно до следующего вечера.

— Почему ты за него вышла? — спросил Андрей.

— Потому что он другим был.

— Когда?

Мать задумалась.

— Вначале.

— А потом?

— Потом показал настоящее лицо.

— Он говорит, ты сама решила разводиться.

— Да, сама. Кто-то должен был это закончить.

— Почему?

— Потому что вместе с ним жить было нельзя.

— Маленький ещё такие вопросы задавать.

— Он тоже так сказал.

— Вот видишь, что он делает? — сказала мать пустому стулу. — Ребёнка допрашивать меня присылает.

Андрей остался сидеть. Ему хотелось услышать конец, в котором один из взрослых признает свою вину и объяснит, что теперь делать. Но мать рассказывала только о том, почему она не могла поступить иначе.

Через неделю отец изложил другую версию.

Он говорил, что женился по любви, работал за троих и приносил всё домой. Что мать ревновала его к друзьям, унижала при детях, искала деньги по карманам и умела довести человека одним взглядом. Что он уходил пить, потому что дома его не ждали. Что бил редко и никогда без причины — эту фразу он произнёс тихо, быстро, словно надеялся проскочить мимо неё.

— А какая может быть причина? — спросил Андрей.

Отец долго молчал.

— Никакой, — сказал наконец. — Это я неправильно сказал.

Это было первое признание, услышанное Андреем от кого-либо из них. Маленькое и бесполезное. Оно ничего не исправляло, но запомнилось лучше всего остального.

Обе истории начинались любовью. В обеих один человек долго терпел, а второй всё разрушил. Мать говорила о ранних родах, несостоявшейся учёбе и работе, которую приходилось тащить вместе с домом. Отец — о сыне, которого якобы спас от нерождения, но ради которого так и не изменил своей жизни. В обеих дети служили причиной остаться и доказательством принесённой жертвы. Только имена виноватых менялись местами.

Андрей пытался соединить рассказы, как две половины сломанной игрушки. Они подходили по краям, но внутри занимали одно и то же пространство.

Когда отец жил отдельно, мать реже плакала. Когда мать не стояла рядом, отец реже кричал. По воскресеньям он становился хорошим человеком. По понедельникам мать могла смеяться за завтраком. Никто не называл это счастьем, потому что счастливая семья, по словам взрослых, должна была находиться под одной крышей.

Андрей видел другое: под разными крышами они становились добрее.

Но вслух он этого не сказал. В их доме правда редко заканчивала спор. Обычно она только выбирала, кого ранить следующим.

Глава четвёртая. Три дня

К отцу Андрей переехал в пятницу после школы.

Переезд состоял из спортивной сумки, двух учебников и бинокля с поцарапанным стеклом. Мать не помогала собираться. Она стояла у окна, сложив руки на груди, и наблюдала, как сын укладывает носки между тетрадями.

— Сам решил — сам отвечай, — сказала она.

— Я только попробую.

— Конечно. Там же свобода.

Андрей застегнул сумку.

Отец ждал у подъезда в старом фургоне. Машина дребезжала даже с выключенным двигателем. Виктор погрузил вещи, потрепал сына по затылку и сказал матери:

— Не переживай. Мужиком верну.

— Верни хотя бы сытым.

Он рассмеялся, словно она удачно пошутила.

Отец жил в половине деревянного дома возле пилорамы. Во дворе стояли разобранный мотоцикл, ржавая бочка и длинный стол из неструганых досок. Летом за ним собирались друзья; зимой стол покрывало снегом, но пустые бутылки всё равно иногда появлялись под лавкой.

Внутри было холодно и интересно. На стенах висели инструменты, рыболовные сети, календарь с морем и фотография Виктора в молодости. В холодильнике лежали половина колбасы, банка солёных огурцов и кастрюля с застывшим жиром.

— Ужин королевский, — сказал отец. — Завтра мяса возьмём.

Он пожарил картошку с луком. Андрей ел, обжигаясь, а Виктор рассказывал, как они будут жить: утром вместе обустраивать мастерскую, днём Андрей делает уроки, вечером учится водить фургон по двору. Весной пойдут на реку. Летом поставят палатку. Если мать разрешит — нет, поправился отец, разрешение не потребуется.

В тот вечер всё казалось возможным.

Утром Виктора разбудил стук в окно. За стеклом стоял мужчина в меховой шапке и показывал куда-то в сторону дороги.

— Я на час, — сказал отец. — У Серёги трактор сел. Поможем вытащить.

— Я с тобой.

— Там холод собачий. Сиди, уроки делай. Сейчас вернусь, мясо привезу.

Он надел куртку и ушёл.

Андрей сделал математику, прочитал две страницы по истории и разобрал старый дверной замок, найденный возле печи. Когда стало темно, он съел оставшуюся картошку. Отец не вернулся.

Ночью Андрей несколько раз просыпался от шума двигателя на дороге. Каждый раз садился, слушал и снова ложился. Дом потрескивал от мороза. В соседней половине никто не жил.

Утром Виктора не было.

Андрей нашёл в шкафу крупу. Пахла она пылью, но насекомых внутри не оказалось. Он налил в кастрюлю воды, высыпал слишком много и поставил на плиту. Каша сначала не густела, потом сразу пригорела. Верхнюю часть можно было есть, если не задевать дно.

После завтрака Андрей вышел во двор. До ближайшего дома было метров двести. Там жила двоюродная тётка отца, и Виктор однажды сказал: если что понадобится, иди к ней. Андрей дошёл до калитки, увидел женщину, развешивавшую бельё, и повернул обратно.

Он не знал, какие слова произнести.

«Здравствуйте, отец ушёл и не вернулся» звучало как жалоба.

«Дайте еды» — как просьба.

«Вы не знаете, где он?» — как признание, что сын не знает собственного отца.

В доме он выпил воды и нашёл несколько сухарей в пакете за плитой. Один пах плесенью. Андрей срезал тёмный край ножом, остальное съел.

Отец появился к вечеру третьего дня.

Сначала во двор въехал чужой автомобиль. Из него выбрался Виктор — помятый, небритый и весёлый. Он обнял водителя, обещал зайти завтра и долго не мог попасть ключом в замок.

Увидев сына, отец замер.

— А ты чего здесь?

Андрей сидел за столом. Перед ним лежали выполненные уроки и разобранный замок.

— Я живу здесь.

Виктор несколько секунд вспоминал.

— Точно. Господи. А я думаю, что забыл.

Он открыл холодильник, посмотрел внутрь и сразу протрезвел настолько, насколько умел.

— Ты ел?

— Да.

— Что?

— Кашу. Сухари.

Отец заглянул в кастрюлю с чёрным дном.

— А к тёте Рае не ходил?

— Нет.

— Почему?

— Зачем?

— В смысле зачем? Поесть. Там полон дом народу, тебя каждый знает.

— Я её почти не знаю.

— Она родня.

— Твоя.

Виктор снял куртку. Из кармана выпала связка гаек и покатилась по полу.

— Ну ты даёшь, — сказал он без злости. — Три дня голодом сидеть, когда вокруг люди. Гордый, что ли?

Андрей пожал плечами.

— Надо было просто зайти. Сказал бы: батя уехал, кормить нечем. Тебе бы стол накрыли.

— А ты где был?

— Трактор вытаскивали. Потом к Юрке заехали. Потом… Да какая разница? Телефона там нет. Я думал, к вечеру вернусь.

— К какому?

Отец посмотрел на него и вдруг засмеялся. Не потому, что вопрос был смешным. Смех помогал ему проходить места, где требовался ответ.

— Сейчас всё сделаем, — сказал он.

Он умылся, сходил к соседям, вернулся с хлебом, яйцами и куском сала. Разжёг плиту и приготовил яичницу. Двигался быстро, виновато и заботливо. Положил Андрею большую часть, сам ел хлеб с салом.

— Злиться будешь? — спросил Виктор.

— Не знаю.

— На меня долго нельзя злиться. Я человек такой.

— Какой?

— Непутёвый, значит.

Он сказал это с улыбкой, будто непутёвость была не выбором, а редкой породой характера — как цвет глаз.

— Зато я тебя не брошу, — добавил отец.

Андрей посмотрел на пустую кастрюлю.

— Ты уже забыл.

Улыбка исчезла.

Виктор встал, достал из кармана деньги и положил на стол.

— Вот. Будут лежать здесь. Если задержусь — магазин рядом.

— Мне домой надо.

— Да ладно тебе. Один раз получилось.

— Три дня.

— Зато теперь знаем. Всё, вопрос закрыт.

Для отца он действительно был закрыт: ошибка обнаружена, деньги оставлены, яичница приготовлена. Андрей понимал эту логику. Она даже казалась справедливой.

Но вечером он собрал спортивную сумку.

Виктор отвёз его молча. Возле материнского дома выключил двигатель и долго барабанил пальцами по рулю.

— Матери расскажешь?

— Она спросит.

— Скажи, задержался на день.

— На три.

— Два с половиной.

Андрей взялся за ручку двери.

— Ладно, — сказал отец. — Говори как было.

Он обнял сына. От куртки пахло морозом, дымом и чужим домом.

— Я правда думал, ты к родне пойдёшь.

— Я правда думал, ты вернёшься.

Они сказали это почти одновременно.

Мать открыла дверь, посмотрела на сумку и не спросила, почему Андрей вернулся. Только поставила перед ним горячий суп.

Он ел медленно. Она сидела напротив и ждала рассказа, который подтвердил бы всё, что она говорила об отце.

Андрей не дал ей этого рассказа.

— Ну как? — спросила мать.

— Нормально.

Это не было правдой. Но и её победой становиться не должно было.

Глава пятая. Радио Артура

Артур был младшим братом матери и жил один.

Позади у него остались два брака, оба неудачных, взрослый сын, редкие подработки и множество знакомых, которые охотно вспоминали, каким весёлым он бывал в компании. В собственных семьях Артур присутствовал хуже, чем в чужих застольях. Андрей узнает это позднее. В детстве он видел другое: небольшую квартиру, старое радио и взрослого, который радовался его приходу.

Артур не расспрашивал об оценках и не решал, кем племяннику следует стать. Не потому, что обладал особой педагогической мудростью. Ему просто не требовалось ничего от Андрея. Если был трезв, ставил чайник, находил печенье и включал радио громче. Если пил, Андрей быстро понимал это по голосу и уходил.

Радио работало только после удара по левому боку.

— Контакт отходит, — объяснял Артур.

— Может, починить?

— Тогда придётся придумать, куда девать свободное время.

Он хлопал по деревянному корпусу, из динамика вырывался треск, а затем диктор продолжал фразу с середины, будто тоже ненадолго потерял сознание. Андрей смеялся. Артур делал вид, что именно такого результата и добивался.

Чай у него почти всегда оказывался слишком крепким, печенье — немного старым, зато никто не спрашивал, почему Андрей пришёл и когда собирается уйти. Иногда они слушали футбол. Артур комментировал увереннее радиоведущего и менял прогноз после каждого гола.

— Я так и говорил, — объявлял он.

— Ты говорил наоборот.

— Я проверял, следишь ли ты.

К нему приходили обе старшие сестры. Артур одинаково радовался всем, рассказывал одни и те же истории, искал на кухне что-нибудь к чаю. Жил небогато, ничего не обещал и редко повышал голос.

Один раз всё-таки накричал на Андрея — из-за собственного сына. Андрей тогда сказал мальчику что-то злое и считал себя правым. Артур встал между ними и впервые приказал ему уйти.

По дороге домой Андрей был оскорблён. Когда злость прошла, он понял: дядя защищал сына и в тот раз имел право кричать. Больше Артур на него голоса не повышал.

Лет в четырнадцать Андрей всё чаще приходил к Артуру после школы. Не потому, что там было красиво или благополучно. В квартире пахло сигаретами, еда иногда заканчивалась, на подоконнике стояли пустые бутылки. Но никто не спрашивал, почему он молчит, не требовал выбрать сторону родителей и не выливал на него накопленную за день злость.

Можно было сидеть возле радио и ничего не объяснять.

К концу жизни Артур попытался измениться. Устроился сторожем, стал реже пить, говорил родственникам, что завязывает. Получалось неровно. Несколько трезвых недель сменялись срывом, потом он снова выходил на смену и начинал сначала.

Сердце не выдержало раньше, чем стало понятно, получится ли.

В тот день Артур не ответил на звонок. Его сын поехал искать отца, и уже потом родственникам сообщили, что Артур умер. Андрей запомнил не слова, а то, как мать после разговора положила телефон на стол и несколько секунд держала ладонь сверху, будто аппарат мог снова зазвонить и отменить новость.

На похоронах Андрей не ломался.

Он здоровался с родственниками, половину которых видел впервые, слушал истории об Артуре, помогал переносить вещи, отвечал на вопросы. Люди говорили о двух браках, сыне, выпивке, последних попытках работать. Никто не делал из умершего великого человека. Но почти каждый мог вспомнить момент, когда тот был добр или смешон.

Андрей стоял рядом с матерью и сёстрами. Грустил открыто, разговаривал с родственниками, слушал воспоминания и не пытался вынести умершему приговор. Ему было около четырнадцати, и он не складывал из смерти взрослую философию. Просто впервые потерял близкого человека.

После похорон он примерно на полгода отдалился от всех. Учился, отвечал, если спрашивали, мог смеяться в компании. Но внутренняя часть жизни стала закрытой. Первая близкая потеря научила его странному порядку: сначала пережить необходимое рядом со всеми, потом исчезнуть и оставаться одному столько, сколько потребуется.

Вернувшись к людям, Андрей уже умел говорить о дяде смешное: про радио, которое лечили ударом, про футбольные прогнозы и чай, способный растворить ложку. Не всякое воспоминание о потерянном человеке обязано было заканчиваться его смертью.