Мой суровый февраль 2. Тень прошлого

ГЛАВА 4

Понедельник начался как обычно – будильник в шесть утра. Я встала первой, стараясь не разбудить Максима. В ванной плеснула холодной водой в лицо, посмотрела на себя в зеркало. Лёгкие тени под глазами, но в целом выгляжу неплохо для своих тридцати пяти.

Приняв душ, я прошла на кухню готовить завтрак. Овсянка для девочек, яичница для Максима. Привычные движения успокаивали – достать кастрюлю, налить молоко, помешивать кашу.

В половине седьмого пошла будить девочек. Сначала в комнату Сони.

– Солнышко, пора вставать. Школа ждёт.

Соня застонала, натянула одеяло на голову:

– Мама, ещё пять минуточек!

– Никаких минуточек. Вставай, соня. У тебя сегодня проверочная по математике, помнишь?

– Ой! – Соня резко села в кровати. – Я забыла повторить правила.

– Всё ты знаешь. Давай умываться – и завтракать.

Потом зашла к Вере. Она уже сидела в кроватке, обнимая своего плюшевого зайца.

– Доброе утро, милая. Как спалось?

– Хорошо! Мама, а мне сегодня можно надеть платье с единорогами?

– Конечно, можно. Давай я помогу тебе одеться.

Пока я помогала Вере с пуговицами, она болтала без умолку:

– А знаешь, Маша в садике в прошлый раз сказала, что у неё есть настоящий единорог! Но я думаю, она врёт, потому что единороги только в сказках, правда? А ещё воспитательница сказала, что мы будем рисовать весну! Я нарисую цветочки и солнышко!

– Обязательно нарисуй, – улыбнулась я, заплетая ей косички. – Покажешь мне вечером?

– Покажу! И папе покажу! И Соне!

Когда мы вышли в кухню, Соня уже сидела за столом, листая учебник математики.

– Убери учебник, испачкаешь, – я поставила перед ней тарелку с кашей. – Ешь, пока горячая.

– Мам, а можно мне с вареньем? – попросила Вера, устраиваясь за столом.

– Немножко можно, – я добавила ложку малинового варенья в её кашу.

Максим появился в кухне в половине восьмого – свежевыбритый, в домашних джинсах и футболке. От него пахло гелем для душа с запахом кедра.

– Доброе утро, девочки мои, – он поцеловал сначала Соню в макушку, потом Веру, потом подошёл ко мне, обнял сзади. – Как мои красавицы?

– Папа, у меня сегодня проверочная! – сообщила Соня.

– А я буду рисовать весну! – не осталась в стороне Вера.

– Вот это да! День обещает быть продуктивным, – Максим сел за стол, и я поставила перед ним тарелку с яичницей.

– Макс, – начала я, наливая ему кофе. – Ты сможешь сегодня забрать девочек? У меня репетиция с ансамблем до шести, никак не успею.

На миг в его глазах мелькнула досада – едва заметная, но я уловила. Он помедлил с ответом, отпил кофе.

– У меня встреча с клиентом в шесть…

– Соню нужно забрать в пять, у неё продлёнка, Веру в шесть тридцать. Никак не перенести встречу?

Максим вздохнул:

– Ладно, заберу. Перенесу встречу на более раннее время.

– Спасибо, – я коснулась его плеча. – Я знаю, это неудобно…

– Всё нормально, – он взял мою руку, сжал. – Справлюсь.

Но что-то в его тоне заставило меня насторожиться. Та же нотка, что вчера вечером – будто он делает одолжение, а не выполняет обычные родительские обязанности.

– Папа, а ты поможешь мне с уроками? – спросила Соня.

– Конечно, солнышко. Что задали?

– Английский и окружающий мир. По английскому надо выучить новые слова.

– Никаких проблем, – Максим улыбнулся дочери, и его лицо сразу смягчилось.

В восемь мы начали собираться. Я помогла девочкам надеть куртки, проверила рюкзаки.

– Ланчбокс взяла? – спросила я Соню.

– Да, мам.

– Сменка?

– Тоже.

– А ты, зайку не забыла? – обратилась я к Вере.

– Нет! Он тут! – Вера показала зайца, торчащего из рюкзачка.

Максим уже ждал у двери с ключами от машины.

– Поехали, а то опоздаем.

В машине девочки болтали о своих планах на день. Соня рассказывала, что после контрольной у них будет физкультура – её любимый урок. Вера перечисляла, с кем будет играть в садике.

Сначала заехали в школу. Соня чмокнула нас обоих и убежала, на ходу махая рукой. Потом отвезли Веру в садик. Она обняла сначала Максима, потом меня:

– Пока, мама! Пока, папа! Вечером покажу рисунок!

– Обязательно посмотрим, – пообещала я.

Когда мы остались вдвоём в машине, Максим сказал:

– Что у тебя с машиной? Ты её две недели назад в сервис отогнала. Когда её вернут?

– Сегодня позвоню, узнаю, когда можно забрать.

– Да, узнай, пожалуйста. Сама же понимаешь, я не всегда могу вас отвозить утром.

– Ты куда-то торопишься сегодня? – спросила я.

– Сегодня не тороплюсь. Но кто знает, что будет завтра. Ты не представляешь, какие клиенты бывают капризные. Могут назначить встречу на ранее утро. Поэтому лучше, чтобы ты тоже была на колёсах.

– Понимаю, – ответила я и уставилась в окно.

Мы ехали молча. Утренние пробки, обычный московский понедельник. Я смотрела в окно и думала о предстоящем дне – репетиция с младшей группой в десять, потом индивидуальные занятия, после обеда – подготовка к концерту.

– Лен, – вдруг сказал Максим. – Ты обиделась? Из-за машины.

Я повернулась к нему, удивлённая вопросом:

– Нет. Почему ты так решил?

– Не знаю. Замолчала, ушла в себя, о чём-то задумалась.

– Предстоит тяжёлый день, – ответила я. – Конец учебного года, концерты, экзамены. Обычная весенняя запарка.

Он кивнул, но я видела, что не до конца поверил.

У музыкальной школы он остановился, наклонился ко мне:

– Хорошего дня. Люблю тебя.

– И я тебя, – ответила ему.

Я вышла из машины, помахала ему и пошла к входу. Обернулась – Максим всё ещё стоял, из-за руля смотрел мне вслед. Наши взгляды встретились через лобовое стекло, и мне показалось, что в его глазах мелькнуло что-то… необъяснимое? Или не показалось?

Он уехал, а я вошла в школу, начала готовиться к обычному рабочему дню. Зашла в свой кабинет, сняла пальто и повесила на вешалку. До первой репетиции оставался час, и я решила разобрать накопившиеся документы – заявления от родителей, расписание экзаменов, программы концертов.

Села за стол, включила компьютер. На столе стопка бумаг ждала моего внимания. Я взяла первое заявление, начала читать, когда зазвонил телефон. Посмотрела на экран и замерла.

Катя.

Полгода молчания – и вдруг звонок. Сердце забилось чаще. Что-то случилось? С ней? С ребёнком?

– Алло? – ответила я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.

– Лена… – голос Кати был странным. Глухим, будто она плакала. – Лена, прости, что звоню.

– Катя, что случилось? Ты в порядке? Ребёнок?

– Штефан в порядке. Лена… мама умерла.

Я почувствовала, как комната поплыла перед глазами. Села обратно в кресло.

– Что? Когда? Как?

– Два дня назад. Инфаркт. Она была на кухне, готовила ужин. Я была у врача со Штефаном, Ганс нашёл её… он приехал на обед. Скорая приехала быстро, но было уже поздно.

Я молчала, не зная, что сказать, наконец выдавила из себя:

– Прими мои соболезнования.

– Да, спасибо, – ответила Катя. – Ты там сообщи своей маме, папе. Я не буду им звонить. Позвонила тебе, просто… чтобы вы знали. Мамы больше нет.

– Как ты сама? – спросила я. – Как сын? Ганс?

– Всё хорошо. – И Катя отключилась.

Я смотрела на телефон и думала: «Она даже не спросила про Веру. Катя полностью вычеркнула дочь из своей жизни». Мне стало так больно и обидно за девочку, что я разрыдалась, громко, с надрывом и всхлипами. Вдруг дверь в кабинета открылась, и вошёл мужчина.

– Елена Михайловна… Господи! Что с вами? – мужчина подошёл ко мне. – У вас кто-то умер?

Я продолжала всхлипывать, не глядя на него. Он молча сел за стол напротив меня и ждал, когда я успокоюсь. Постепенно моя истерика сошла на нет. Посмотрев на мужчину, я спросила.

– Вы кто? Почему вошли без стука?

– Я новый преподаватель по классу гитары. Всеволод Алексеевич. Пришёл обсудить репетицию, которая будет через час. И я стучал, просто вы не слышали. Так что у вас случилось? Вы так горько плакали.

ГЛАВА 5

Я посмотрела на этого незнакомого мужчину – Всеволода Алексеевича. Ему было около сорока, тёмные волосы с проседью, добрые карие глаза за очками в тонкой оправе. Что-то в его лице, в спокойном участливом взгляде располагало к откровенности.

– Простите, – я вытерла слёзы салфеткой. – Я не должна была… Это не профессионально.

– Бросьте, – он махнул рукой. – Мы все люди. Иногда нужно выговориться. Хотите воды?

Он встал, не дожидаясь ответа, налил воды из кулера в углу кабинета, поставил стакан передо мной.

– Спасибо, – я сделала несколько глотков. – Мне только что позвонили… сообщили, что человек умер. Мать… одной женщины.

– Мама вашей ученицы? – спросил он осторожно.

Я покачала головой:

– Нет. Это… сложная история. Женщина, Алия, бывшая подруга моей матери. Катя, её дочь – бывшая любовница моего мужа, она родила ему ребёнка. Девочка живёт с нами. Моя… приёмная дочь, можно сказать. Хотя официально Катя не отказалась от родительских прав, мой муж признал девочку…

Всеволод молчал, давая мне время собраться. И вдруг, неожиданно для себя самой, я начала рассказывать. Всё. С самого начала.

– Её зовут Вера. Ей четыре года. Её мать – Катя – бросила её два года назад. Просто оставила в Казани после того, как мой муж вписался в метрику ребёнка. Катя написала записку и уехала в Германию, чтобы выйти замуж. Заодно прихватила с собой Алию.

Всеволод слегка приподнял брови, но ничего не сказал.

– Да, – я криво усмехнулась. – Он мне изменил. С Катей. Пять лет назад у них был роман, потом она забеременела. Приехала к нам в Москву, вместе с Алиёй. Моя мама пригласила их на свой юбилей два года назад. Тогда я и узнала об измене и о ребёнке.

– И вы… приняли ребёнка? – в голосе Всеволода не было осуждения, только удивление.

– А что мне оставалось? – я пожала плечами. – Ребёнок ни в чём не виноват. Вера… она хорошая девочка. Называет меня мамой. Я люблю её. Не как родную дочь Соню, но… люблю.

– Это требует огромной силы духа, – тихо сказал Всеволод. – Простить мужа, принять его ребёнка от другой женщины.

– Простить… – я задумалась. – Знаете, все говорят, что я простила. И я сама так говорю. Но иногда… иногда я смотрю на него и думаю: а действительно ли он изменился? Или просто рад, что всё устроилось? Что я оказалась такой удобной, всепрощающей женой?

Всеволод наклонился вперёд:

– А что вы сами чувствуете?

– Не знаю, – призналась я. – Вчера, например, он сказал что-то… ничего особенного, просто тон был такой… довольный. Будто он выиграл в какую-то игру. А сегодня утром еле согласился забрать девочек из школы и садика. Будто делает одолжение.

– Елена… простите, я могу называть вас по имени?

Я кивнула.

– Елена, а что вы хотите? Для себя?

Вопрос застал меня врасплох. Я молчала, думая.

– Я хочу, чтобы девочки были счастливы. Обе. Чтобы семья была крепкой.

– А вы сами? Вы счастливы?

– Я… – я запнулась. – Я стараюсь быть счастливой. Для них.

– Но это не ответ на вопрос, – мягко заметил Всеволод.

– Да, наверное, не ответ, – я вздохнула. – Алия всегда любила моего отца, а моя мама его увела у неё. Мой отец и Алия переспали один раз, они оба были несвободны на тот момент… – я горько ухмыльнулась. – Алия настаивала, что Катя – дочь моего отца. Слава богу, экспертиза показала, что это не так. Алия и Катя приехали к нам, чтобы отомстить. Сейчас я это понимаю. Ну, и сбросить балласт в виде Веры. Жених Кати, Ганс, был категорически против девочки.

– Сложная история, – Всеволод откинулся на спинку стула. – Все переплетены, все друг другу что-то должны, все виноваты и все жертвы одновременно.

– Да, именно так, – я удивилась точности его формулировки. – А сейчас позвонила Катя и сказала, что Алия умерла. И представляете? Она даже не спросила про дочь. Поэтому я сорвалась и впала в истерику. Хотя, что уж говорить, это первый звонок от Кати за полгода. Для неё дочери больше не существует.

– Это больно.

– Больно за Веру. Она маленькая, она не понимает, почему мама её бросила. Сейчас уже не спрашивает о ней, может, забыла её, мамой называет меня, но… что я скажу ей, когда она вырастет? Что родная мать выбрала комфортную жизнь в Германии вместо неё?

Всеволод помолчал, потом сказал:

– Знаете, я тоже воспитываю неродного ребёнка. Мой пасынок. Его мать, моя бывшая жена, погибла в аварии три года назад. Ему было семь. Никого их родных у него не было, и чтобы мальчика не забрали в детский дом, я усыновил его. Сейчас ему десять. И он тоже называет меня папой, хотя знает правду.

Я подняла на него глаза:

– И как вы справляетесь?

– День за днём. Иногда легко, иногда тяжело. Но знаете, что я понял? Дети чувствуют, любят их или нет. Если вы действительно любите Веру, искренне привязались к ней, она это знает. И этого достаточно.

– Надеюсь, вы правы.

Мы помолчали. Потом Всеволод посмотрел на часы:

– До репетиции ещё полчаса. Хотите, схожу за кофе? Здесь рядом есть хорошая кофейня.

– Спасибо, но у нас есть кофемашина в учительской.

– Тогда давайте я сделаю кофе? Вы пока приведите себя в порядок.

Он вышел, а я посмотрела в зеркальце – глаза красные, тушь размазана. Достала косметичку, попыталась привести лицо в порядок.

Всеволод вернулся с двумя чашками кофе, поставил одну передо мной:

– Не знал, как вы любите, сделал капучино.

– Спасибо, в самый раз, – я сделала глоток. Кофе был хороший, с густой пенкой.

– Елена, можно я скажу, что думаю? – спросил он. – Вы можете послать меня куда подальше, я пойму.

– Говорите.

– Мне кажется, вы взвалили на себя слишком много. Пытаетесь быть идеальной для всех – для мужа, для дочерей, для родителей. А для себя?

– У меня есть работа, которую я люблю.

– Это хорошо. Но этого достаточно?

Я не ответила. Потому что не знала ответа.

– Извините, если лезу не в своё дело, – добавил Всеволод. – Просто… я вижу в вас сильную женщину, которая несёт на себе столько, что хватило бы на троих. И мне кажется, никто не спрашивает, как ВЫ себя чувствуете. В истории, которая произошла в вашей жизни, в большей степени, пострадали вы, взвалив на себя грех мужа, и невинная девочка. Ваш муж, Катя, Алия, вышли из ситуации с минимальными потерями.

– Вы первый спросили за долгое время, – призналась я.

– Тогда я буду спрашивать чаще, – улыбнулся он. – Если не против. В конце концов, мы теперь коллеги.

Я улыбнулась в ответ – первая искренняя улыбка за это утро:

– Спасибо, что выслушали. Мне правда стало легче.

– Всегда пожалуйста. И Елена… эта Вера – счастливая девочка. У неё есть вы. Это дорогого стоит.

Дверь приоткрылась после деликатного стука, пришла моя первая ученица на репетицию:

– Можно, Елена Михайловна?

– Минуту, Таня, – ответила я и дверь снова закрылась.

– Мне пора, – сказал Всеволод, вставая. – Увидимся на общей репетиции. И… если захотите поговорить ещё, я всегда готов выслушать.

Всеволод уже взялся за ручку двери, но вдруг остановился, обернулся.

– Елена, можно ещё один вопрос? Самый последний, обещаю.

Я кивнула.

Он вернулся к столу, но не сел, просто опёрся ладонями о спинку стула, посмотрел мне прямо в глаза.

– Вы правда простили мужа? Не на словах, не для мамы, не для детей, не для того, чтобы «всё было как раньше». А внутри. По-настоящему?

Я отвела взгляд. В горле сразу пересохло. Вопрос был слишком точным, слишком обнажающим.

– Я… думаю, что да, – тихо ответила я наконец. – Стараюсь каждый день. И вроде получается. Когда он обнимает девочек, когда смеётся с ними, когда приносит мне чай в постель, потому что знает, что я устала… В эти моменты я чувствую – да, я его простила. И даже люблю. Не так безумно, как в первые годы нашей жизни, конечно. Но люблю. Спокойно. Осознанно.

Всеволод молчал, слушал внимательно.

– А когда он делает что-то не так? – спросил он мягко. – Когда появляется та самая нотка в голосе, про которую вы говорили? Когда кажется, что он… удовлетворён результатом, а не самим процессом прощения?

Я сглотнула.

– Тогда… тогда на секунду всё возвращается. Как вспышка. И я думаю: а вдруг он просто рад, что я осталась? Что не ушла, не устроила скандал, не забрала Соню, не разрушила ему жизнь? Что я оказалась… удобной. Но потом проходит. Я смотрю на него и вижу – он старается. Реально старается. И я снова себя убеждаю: это уже другое время. Другие мы.

Всеволод медленно кивнул.

– Знаете, что самое сложное в прощении? – сказал он почти шёпотом. – Не только забыть обиду. Самое сложное – перестать проверять человека каждую минуту. Перестать искать доказательства, что он «всё-таки не изменился». Потому что пока ты проверяешь – ты не живёшь. Рана всё ещё кровоточит.

Я посмотрела на него с каким-то новым интересом.

– И как перестать проверять?

– Не знаю, – улыбнулся он. – У каждого свой срок. У кого-то год. У кого-то пять лет. У кого-то никогда, как у меня. Я так и не смог простить жене измену. Она сама мне призналась, что забеременела не от меня. Три года я пытался простить. Но… каждый раз проверял телефон, если она задерживалась где-то, начинал накручивать себя, что вот, она снова мне изменяет. Морально очень тяжело, недоверие разъедает изнутри. Мы с ней поговорили, как взрослые люди, и решили расстаться. А спустя пять лет она погибла. Если у вас не так, то значит, вы действительно простили.

Я молчала долго. Слова ложились тяжело, но правильно.

– Вот то, что вы сейчас сказали… – призналась я наконец. – Я ещё проверяю его. Смотрю переписку в телефоне. Беру в руки, чтобы прочитать, иногда даже неосознанно, когда он не видит.

– Это нормально, – тихо сказал Всеволод. – Главное – быть уверенной, что это не навсегда. И ещё… – он помедлил. – Если когда-нибудь поймёте, что любви больше нет, а осталась только привычка или страх одиночества – не держитесь за это чувство. Вы и так уже совершили подвиг. Больше ничего никому не должны доказывать.

В дверь снова постучали.

Всеволод выпрямился.

– Пойду. Увидимся позже. И… спасибо, что ответили честно.

– Спасибо, что спросили, – ответила я.

Он вышел, а я ещё несколько секунд сидела, глядя на закрытую дверь. Странно, но после разговора с почти незнакомым человеком мне действительно стало легче. Будто груз, который я несла одна, стал чуть меньше.

ГЛАВА 6

Репетиции прошли на автопилоте. Я механически делала замечания ученикам, поправляла постановку рук, считала такты. Но мысли были далеко – смерть Алии, разговор с Всеволодом, его слова о проверках и недоверии.

В пять вечера, когда закончилось последнее занятие, зазвонил телефон. Максим.

– Лен, я забрал девочек раньше, – его голос был деловитым. – У меня срочно образовалась встреча с клиентом. Очень важный заказ, дом за городом, никак не смог перенести. Я отвёз их к твоим родителям, договорился с мамой.

– Макс, ты мог предупредить заранее…

– Прости, всё очень быстро закрутилось. Клиент из Питера, специально приехал. Хочет посмотреть объект сегодня. Это может быть крупная сделка.

– Понимаю, – вздохнула я. – Во сколько вернёшься?

– Поздно. Дом в Истре, пока доедем, пока всё покажу… Часам к одиннадцати, наверное. Не жди меня, ложись.

– Хорошо. Удачи с клиентом.

– Спасибо.

Он отключился. Я посмотрела на телефон, потом набрала номер автосервиса.

– Добрый вечер, Фролова Елена Михайловна. Моя машина «Шкода», номерной знак…

– Да-да. Ваша машина готова. Можете забрать в любое время до восьми вечера.

– Отлично, буду через час.

Я собрала вещи, закрыла кабинет. В коридоре встретила Всеволода – он выходил из класса с гитарой в чехле.

– Елена, как прошёл день?

– Нормально, спасибо. Работа помогает отвлечься.

– Это хорошо. До завтра?

– До завтра.

В автосервисе всё прошло быстро. Машина выглядела как новая – помыли, почистили салон. Я расплатилась, села за руль. Было приятно снова быть мобильной, не зависеть от расписания Максима.

До родителей доехала за сорок минут. Во дворе их дома услышала детский смех – девочки играли на площадке под присмотром дедушки.

– Мама! – Вера первая меня заметила, побежала навстречу. – Смотри, я научилась высоко качаться!

– Молодец, солнышко.

Соня подбежала следом:

– Мам, а почему папа нас так рано забрал?

– У папы важная встреча. Пойдёмте в дом, бабушка, наверное, ужин приготовила.

Папа обнял меня:

– А мы тут хорошо время проводим. Вера мне все стихи из садика рассказала, Соня показывала, как проверочную написала. На пятёрку, между прочим!

В доме пахло пирогами. Мама суетилась на кухне, накрывая на стол.

– Лена, хорошо, что приехала. Садитесь ужинать.

– Мам, сначала девочек покормим, потом поговорить надо.

Она посмотрела на меня внимательно, уловила что-то в интонации:

– Что-то случилось?

– Потом, мам.

За ужином девочки наперебой рассказывали о своём дне. Вера показывала рисунок весны – криво, но с душой нарисованные цветочки и огромное жёлтое солнце.

– Красота! – похвалил дедушка. – Настоящий художник растёт!

После ужина мама отправила девочек смотреть мультики в гостиную, а мы остались на кухне втроём.

– Что случилось, Лена? – мама села напротив меня.

– Мам, пап… Алия умерла.

Мама побледнела, схватилась за край стола:

– Что? Когда? Как?

– Два дня назад. Инфаркт. Катя позвонила сегодня утром, сообщила.

– Господи… – мама закрыла лицо руками. – Мне же сон приснился. Помнишь, рассказывала? Она прощалась…

Папа обнял маму за плечи:

– Наташ, успокойся.

– Как успокоиться? – мама подняла на него глаза полные слёз. – Мы же с ней с первого курса дружили. Да, последние годы всё испортилось, но… Боже, Алия… Ей же всего шестьдесят два было.

– Катя сказала, что это случилось на кухне.

– Бедная девочка, – прошептала мама. – Как же Катя теперь? Одна в чужой стране, с маленьким ребёнком…

– У неё есть муж, – напомнил папа. – Этот немец, как его…

– Ганс, – подсказала я.

– Да какая разница! – мама махнула рукой. – Мать – это мать. Никто не заменит.

Мы помолчали. В гостиной девочки смеялись над мультиком.

– А Вера? – вдруг спросила мама. – Катя спрашивала о ней?

Я покачала головой:

– Нет. Даже не упомянула.

Мама поджала губы:

– Вот кукушка. Прости, Лена, но это правда. Бросить родного ребёнка… А теперь даже не спросить.

– Наташ, – папа погладил её по руке. – Не злись. Алия умерла. Не время для злости.

– А я и не злюсь на Алию. Она прожила свою жизнь как могла. Да, хотела отомстить, да, наделала глупостей. Но она любила Катю. Всё для неё делала. А Катя… Катя предала собственного ребёнка.

– Мам, не надо, – попросила я. – Вера счастлива с нами. У неё есть семья, дом. Есть мы.

– Это да, – мама вытерла глаза. – Ты молодец, доченька. Не каждая бы смогла. Приняла чужого ребёнка, простила мужа…

При слове «простила» я невольно вспомнила утренний разговор с Всеволодом. Проверки. Недоверие. Рана, которая всё ещё кровоточит.

– Лен, ты умница, – сказал папа. – Приняла трудное решение, сохранила семью. Максим это ценит. Я вижу, как он на тебя смотрит, как с девочками возится. Дурак был, что связался с этой… с Катей. Но теперь образумился.

– Надеюсь, – тихо сказала я.

Из гостиной послышался голос Веры:

– Мама, можно ещё один мультик?

– Иду! – крикнула я и встала. – Пожалуй, поедем домой. Завтра в садик рано.

– Может, останетесь? – предложила мама. – Максим же поздно вернётся.

– Нет, спасибо. Дома уроки проверить надо у Сони, вещи на завтра приготовить.

Мы стали собираться. Мама обняла меня у двери:

– Лена, если что – звони. В любое время. И про Алию… я схожу в церковь. Поставлю свечку. Она была православной, хоть и татарка. Что ни говори, а были мы когда-то близкими подругами.

По дороге домой девочки уснули. Я поглядывала в зеркало заднего вида – Вера прижималась к Соне, обе мирно сопели.

Дома проверила уроки у Сони, помогла собрать ранец к школе. Соня сидела за своим столом в комнате, сосредоточенно выводя буквы в тетради по английскому. Я подсказывала произношение, проверяла ошибки, а она иногда отвлекалась, рассказывая о школьных сплетнях.

– Мам, а правда, что у моей подруги Маши из класса родители разводятся? – вдруг спросила она, не отрываясь от тетради.

– Не знаю, солнышко. А тебе откуда об этом известно?

– Маша пришла сегодня в школу и плакала. Сказала, что её мама громко кричала на папу и сказала, что всё, хватит, что она разводится с кобелём. Мам, а почему кобель?