Полоса разгона

Небывалое волнение всколыхнуло всю Чудессу чохом после прогона местным телевидением вечернего перевыпуска программы последних новостей. Днем-то далеко не все могли это, смотря как посмотреть потому что, видите ли, ходили на работу каждый день кроме выходных пока. В сюжетах программы достоверно и всесторонне отсвечивался тот малоизвестный доселе факт, что граду Чудессе баснословно свезло хапнуть себе слот на проведение именно в ней Международного конгресса полутайных обществ, тем самым оставив далеко позади лишенными такой чести достославные заграничные культурные центры в виде городишек Чепусити, Досталдорфа и Гавгавбурга. В этой связи гости студии, а поименно глава администрации штафирка Кварталюк и глава полиции полковник Бородан слаженным дуэтом призвали широкий круг лиц на районе: за ради всего, что еще свято, храните граждане спокойствие и вошедшие у всех вас в похвальную привычку достойные обычаи соблюдения и порядка и гостеприимства. Во всяком случае, в том числе ожидаемого здесь массового понаезда, всем будет лучше вести себя прилично и не круглить огромные глаза, не говоря уже о квадратных, ввиду господ участников, пусть и экзотически обряженных и премило приукрашенных даже под чудиков. А еще один гость студии местный выдающийся деляга Бруздалов заявил, что завсегда готов сдать городу свой шикарный и всем хорошо известный центровой особняк под дефицитную гостиницу, а то и отель, если только левые звезды налепить успеть, как всего-то делов. Тут уж массам, воедино сплотившимся по ту, не ту, а обратную сторону телеэкранов Чудессы, стал окончательно ясен пень, что пусть и волей-неволей, а одна из ног у всех без исключения уж точно занесена над порогом, за которым наготове им раскинуться простором многообещающие перспективы подновленных интересов общественной и лично каждого жизни. А это, тоже точно, весомый повод и заодно способ для утоления самой ненасытной жажды приключений и прочего новья, если кто таковой более ли менее страдает. Короче, мягко разостланная стараниями заботливых отцов города узорчатым ковром дорожка в недалекое будущее жестко будоражила всеобщее воображение и еще разжигала фантазийное буйство. Так неужели ж не было через почему и нипочем переволноваться?!

Как бы то ни происходило, а уже сталось поздно, самое время подошло покемарить с устатку всем: и телезрителям, и телеведущим, и гостям телестудии. Ночь напролет вся Чудесса беспокойно ворочалась и металась во сне, ненароком сгоняя начиняющих сновидения ворчливых призраков с насиженных мест, рассеянных по закоулкам ночного хаоса подсознания и опасливо загоняя их туда обратно, но под утро все равно затихла и поустаканилась. А с рассветом, например, дом Бруздалова заполонила кипучая возня с приготовлениями его к новой роли гостеприимного пристанища, не пойми пока кого. В холле спешно воздвигалась стойка приема будущих постояльцев, по всем хоромам пошел ураганный шмон, опустошающий их от дорогих хозяйских цацек, стаскиваемых частично на сохранение в подвальные хранилища, частично в фуру трансагентства для отправки вслед за хозяином дома на тещину дачу. Руководил сортировкой движимого исключительно задорого и еще задороже имущества сбившийся с ног дворецкий Бруздалова Викентий, которого тот называл по старинке управдомом. Ну и ладно, так тоже можно, почему бы и нет.

— Манюня ты ж уважаемая! — охрипло орал управдом Викентий. — На куд-куда весь этот тихий ужас поволокла? Да такому чуду красная цена в тритатушки три алтушки станет, и то на аукционе для погорельцев. А ну, быстро вертай это барахло где стояло, должна же хоть какая-то эстетика здесь остаться тоже.

— Эй, шеф! А гляньте сюда к нам, — отвлек Викентия один из работяг, покусившихся на роскошное полотнище в массивной раме, — зацените какая картина стремная, и куда ее — в погреб или тачку?

— Шеф — это не ко мне, шефа мне своего хватает, — для начала внес полу-ясность управдом, — а для вас я Викентий, или просто — хозяин. Лучше вниз ее спустить, будет ужо шефу на нее пялиться, чем глаза и вкус портить пусть немного отдохнут друг от друга.

Викентий не зря достал носовой платок, отер им от испарины лоб, после чего платок немедленно заполоскался в воздухе воплощенным всплеском благородного негодования, вскипевшего в недрах его владельца.

— Петюня ты наш находчивый, — погнался за следующим по списку недотеп Викентий, — вот зачем, мне интересно, ты коврик из ванной сволок? Он же завалящий и синтетический, а не бесценный артефакт. Чего-чего! Ну-кося вытруси, раз уж так уж и снеси его взад где лежало.

— Алё, Викентий, а можно Вас, пожалуйста, не подойдете?! — кликнула одна из горничных от парадного порога. — Тут пришли какие-то и Вас, кажись, спрашивают.

Управдом обернулся на зов и тоже заметил трех завидных девиц, независимо околачивающих каблуками коврик у входной двери.

— Доброго дня, уважаемые дамы, — категорически приветствовал оных юных девиц, пробираясь к ним ближе, Викентий, — Чем обязаны приятному визиту в дом Бруздалова?

— Ой, да шуршали рядом, ну и ломанулись на работу устроиться, если чё, — дружно хихикнули девицы, — по объявлению.

— Так-так, — пытливо воззрился Викентий, — а что это за объявление, мне интересно, и где оно такое размещалось, чтоб вам заметно было?

— Здрасьте Вам, так-так! А ничего что по телику начальник Ваш трещал на весь район, что гостишку поднимает?

— Гостиницу не отрицаю. Хорошо, можете оставить свои резюме, мы с вами свяжемся.

— Ой, да какие там сразу ме, тоже скажете! Нет, Вы только гляньте, где такое ваще бывает?! — и девицы демонстративно выставили по длинной стройной ножке каждая из-под своей полы богатых шелковых манто.

— Понял вас, так что резюме не дожидаемся, а в каком качестве думали потрудиться по опыту работы, если не большой секрет?

— Ой, да администраторшами, ясен пень, не горничными же! Как раз через два дня на третий и всем удобно будет. Это возможно?

— Может быть, может быть, не я тут один решаю, — попробовал еще раз с трудом отвязаться Викентий, — зайдите на недельке, а мы пока подумаем.

— Ой, да что блин за понты себе дешевые, мужчина! Какой-то Вы нерешительный, а навскидку показались таким интересным, надежным, и Вас кажется Викентием звать, да?

— Викентием, правильно угадали, а вас?

— А мы будем Маша, Даша и Глаша, это если не по випасу только. Так что мы очень на Вас рассчитываем, прикиньте Викентий! Чау-мяу по какау!

И девицы взмахнули с разворота шелками своих манто, обдав напоследок трепетные ноздри оторопевшего управдома пряными ароматами и так впечатляюще удалились.

— Ой, да ну и денек выдался, а то ли еще будет, — пробормотал сам себе Викентий, и живо метнулся обратно вглубь дома вдогонку заново попавшемуся там олуху, — ты что это, Вованя, творишь, уважаемый? И где только твои глаза от нормальной мордахи потерялись? Дома, когда не умывался? Почему это не умывался? Ой, да потому что стыд и срам неумытым-то, стыд и срам!

В долгом времени, иль вскоре, но так оно все и случилось как по расписанию. Прибыв поперед планеты всей, самые лакомые первые ряды в очереди на обустройство в доме Бруздалова ангажировала делегация знаменитого в энигматичном смысле, а вообще-то и органично эзотеричного Ордена глобальеров. Возглавляла делегацию величественная дама, первой расписавшаяся в гостевой книге своим доподлинным именем, в приблизительном переводе читаемым как Бравацкая Зора Астраловна, княжна Парижская. Когда же все иже с ней представители этой конкретной делегации, к слову как-то уж приметно многочисленной, разубрались по апартаментам, от них все же осталась пара достаточно плотных ребят, занявших прочные позиции по обе две стороны гостеприимной стойки с неясными намерениями.

Намерения эти, впрочем, прояснились довольно скоро с воспоследствовавшими, хотя и непредвиденными и не слишком приятными для некоторых неурядицами. С подкатами новых делегаций всем стало ясно понятно, что разборчивые амбалы, на кажном скаженном лбу которых явно кой-той жлоб расписался сильно укрупненным шрифтом и прописался заодно, даже не собираются допускать в свою милую компанию никого из элементарно чуждых им нечистоплюев. В любом разе на подступах к подавленной администраторше вкупе с ее гостевой книгой броневой грудью восстал живой заслон, самоотверженно презирающий любые попытки одолеть воспрещение доступа без обходняков.

Естественно, силами всех последними доприбывших приподнялся невероятный хай, на который быстро примчались сами глава районной администрации Кварталюк и глава районной полиции Бородан. Мотивировали их к тому, в том числе и требовательные звонки из столичной аж Многосторонней комиссии содействия успешности данного конгресса, образованной из не кое-как высоких представителей притаканных министерств, служб и ведомств.

— Ты, девочка, чья тут? — не слишком любезно осведомился у не очень видной администраторши Кварталюк.

— Я? Так администратор я, — проглянула к нему с-под мощных безмолвных торсов притесненная девица, — то есть ваще дежурный администратор Отрывалова.

— Да уж заметно, какое у тебя тут отрывалово, — легко попавшись на удочку, поддался искушению съязвить Кварталюк, слабо видимо представлявший себе, слыхала ль та и не раз подобное, — спрашивается, куда это ты смотришь?

— А куда это мне смотреть, мне так-то не видно ничего, — возмутилась Отрывалова, — чем из меня крайнюю делать, Вы бы лучше с этими вот двумя мордоворотами разобрались!

— Так то ж иностранные мордовороты, а ты своя, наша, понимать надо ответственность!

Пока Кварталюк забавлялся умыванием администраторши, Бородан как мог, утишал потерпевших произвол, помалу оттесняя их к входу-выходу и обязательно обещая разобраться, правда, по-русски, а те всем своим видом показывали, что его совсем логически не понимают, но вид полицейской формы, тем не менее, уважать приучены.

А некто господин синьор Скрепицца ломано настаивал на том, что он, будучи чистокровным и прирожденным графом, заслуживает подобающего тому обращения, диктуемого элементарной графологикой. А еще некто, Господи прости, герр Махаузер нелицеприятно брюзжал во всеуслышание, что таким фон баронам, как он сам, и близко не к лицу дозволять трепать себе нервы не по делу без предела, и что в гробу он видал и всяких там големов. В общем, иноязычных слов звучало много и громко. Остальные иноземцы из каких-то их орденов да краев тоже не отставали от своих предводителей, а топотали и бакланили вполне неинтеллигентно, вовсю обнаруживая наглядно, до чего военное досталось им зараз настроение. Настал момент, когда Бородану вышло понятно, что невыносимо тяжко одному ему нести такой вот свой должностной крест, и он взмолился до Кварталюка.

— Ну же, Михал Сергеич, пора что-то делать с этими, как их, мать их, фу ты ну ты бортанутыми, или я вызываю подкрепление и за себя не отвечаю!

Ну, что тут поделаешь! Кварталюк с невольной недовольной миной потянулся за мобильником и знамо первым делом набрал номер своего предшественника по занимаемой должности, а еще гуру по жизни Ивана Симеоновича. Тот (о счастье!) милостиво дозволил заселить бесприютных заезжих в свою безразмерную как резина дачу, каковая за отсутствием хозяев благополучно пустовала сама по себе одиноко, новость несколько успокоила толпу пострадальцев. Но тут же засеял свежую смуту, на сей раз фон барон Махаузер, непримиримо заявивший, что ни он, ни его свита ничем не хуже никогошеньки из бравацкой банды, и потому им предпочтительно держать от себя подальше всяких там зомбаков, которых он в гробу видал в задубелых тапочках, и лучше по-хорошему. Все непонятые фон бароном бессознательно уважили, насколько много всяко разного успел тот повидать в гробу, и сильно не возражали, хотя и обеспокоились, устроится ли все, чтоб им так жилось отдельно тоже, но с удобствами, а не вообще и как-нибудь.

— Спрашивается вопрос, — шепнул Кварталюку на ухо Бородан, — за каким таком все они здесь сегодня собрались, если им совсем не слишком здорово кучковаться-то гуртом?

Что тут скажешь! Ничего не попишешь, пришлось Кварталюку вторым делом набрать единственную в городе риэлтерскую фирму, чтоб дополнительно выбить под отдельное жилье бывшее поместье знаменитой балерины Эхматовой, бросившей его давным-давно, но ненароком снабдившей его своим памятным именем (поначалу чисто в рекламных целях, а потом уж притершееся так, что и не оттереть). Благо оно было и по добрососедству.

Оставалось самое легкое: набрать третьим делом автовокзал и повелеть временно снять со всех рейсов лучшие из автобусов для переправки всего этого иноходячего недоразумения к местам не столь отдаленных, но вполне загородных резиденций. А уж как им оттуда добираться на свои сборища, не чураясь любования чудными видами бескрайних пейзанских пашен, это собственно их последнее дело. Да хоть европёхом, об этом и говорить нечего.

Так вот и обосновались Орден вампиеров во главе с фон бароном Махаузером на даче Тукана и Орден зомбиеров во главе с графом ди Скрепицца в поместье когда-то Эхматовой.

В урочный час доблестные рыцари-неофиты Плесканьяк, Наливуа и Захорошар заступили втроем на ночное дежурство в нумерованных покоях княжны Парижской, удобно расположившись в преддверии ее будуара. Подобные предосторожности не были продиктованы одной лишь вздорной прихотью взбалмошной княжны. Усиленно неусыпной охраны требовала не столько нерушимость покоя мадам Бравацкой, сколько сохранность редкостного инвентаря многообразного назначения, в том числе и магического конечно, с которым она никогда и нигде не расставалась, да и нужды в том не усматривала.

Рыцари без страха и упрека какое-то время покорно скучали. По протоколу мало что из развлечений было им доступно во время несения вахты, разве что телевизор, но и тот в исключительно беззвучном режиме. Потом всё ж они подобтерлись, подосвоились и подоборзели по обстановке. Настал момент, когда Плесканьяк расслабленно потянулся и со скабрезным улыбасиком извлек из-за пазухи колоду карт. Тут же Наливуа встречно осклабился не менее двусмысленно и вытянул из-за спины на всю недолгу притаившийся там за-под поясным ремнем пузырь вполне доброкачественного горячительного. Далеко не постная улыбчивость сослуживцев с неизбежностью передалась и пустопорожнему Захорошару, одобрительно закивавшему из-за довлеющей ему вполне шаровитости в ответ на дружески предложенные соблазны.

Пока жизнь привратников полным ходом налаживалась, Зора Астраловна с нескрываемой задумчивостью перебирала кое-что ни попадя из числа своих несметных сокровищ. Пособляла ей в этом занятии ее камеристка и компаньонка по имени Шаккалю, способная легко а и как нечего делать ворочать кофры и саквояжи с баулами своими разительно шалыми ручищами. Начало тому занятию положила россыпь амулетов, испещренных загадочными письменами, кодами и рунами и большей частью имевших вид продырявленных медальонов а ля Калиостро, потому что именно такая форма позволяла пропускать сквозь них незначительные предметы с целью колдовского воздействия на их то внешнюю видимость, а то и внутреннюю сущность если что. Мадам поводила над ними руками, то ли творя ворожбу, как это могло кое кому-нибудь показаться, то ли попросту и без излишне серьезных намерений провозбуждая в тактильной памяти ощущения, воспронимающие до кончиков пальцы и положительно подтягивающиеся за ощупыванием рельефной гравировки.

Затем последовала россыпь самоцветов как полудрагоценного, так и драгоценного достоинства, каковое различие таяло перед дарованным всем им поровну предрасположением к чувственным до волшебства эффектам воздействия, причем у каждого в своем роде в полном согласии с зодиакальной привязкой. Хотя среди них и попадались натуральные камни, в основном это были синтетические кристаллы, притом взращенные алхимагами Ордена глобальеров одним одинаково затейливым образом вокруг крупиц зеркальной амальгамы, затаенных в их кристальных сердцевинах и так сообщающих им помимо обычной способности светопреломления неотъемлемо присущее зеркалам свойство отображать в обманчивом удвоении единственно сущее окружающее. Так что каждый из бесподобных кристаллов являл собой миниатюрное зеркало мира, преисполненного и преображенного игрой преломленного света.

Усладившись перебором камней, самоудовлетворенная мадам Зора велела Шаккалю подать ей чудесную нефритовую шкатулку а-ля Сен-Жермен, где сохранялась обычно коллекция ее самоцветов, чтобы собственноручно уложить их все без разбору в нее обратно. Шкатулка, сама по себе примечательная, когда-то была изготовлена в лучших традициях тибетского индастриала вполне возможно и самыми непальскими, что на есть, камнерезами с выполнением на всех ее гранях резных изображений сакрально-мистических опознаков. Тут присутствовали: скрюченный в священной муке индусский уроборос Шеша, не без всепроникающего змеевидства стилизованный под Тойфелеву башню арабский Алиф, пронзенный стрелой и зажавший в жадной пасти яблоко всезнания Калиостровский опять и снова змей, и, наконец, египтянский коптанх-ниломер, усложненный навороченной формой строенного Т, а еще увенчанный нимбом и сплошь увитый змейками Клеопатры. Весь этот змеюшник впоследствии был контрастно дополнен уже умельцами-глобальерами, двусторонне вытравившими модерновый всеобраз Мандельброта, как на крышке, так и на днище шкатулки.

Более того, шкатулочка была еще и с секретом, раскрыть который, не постеснявшись присутствия мадамочки Шаккалю, как раз собиралась княжна. Перед тем просто так на всякий случай решила она проверить тайник, растворяющийся одновременным нажатием двух кнопок, утопленных в днище шкатулки по боковым краешкам мандельбротова всеобраза. Выполнив задачу нескромного открытия, мадам Зора обмерла и похолодела от нахлынувшего ужаса. Тайник был пуст…

Сторожевые рыцари как раз собирались опрокинуть по очередной чарочке, когда донесшийся до них дико женский визг из оберегаемого ими будуара переполошил их до такой степени, что от неожиданности они расплескали всю увеселительную жидкость и на себя и на разложенные по столешнице игральные карты, а следом пали и сами чарки. Со всех сбившись нетрезвых ног, рванула шатко-валкая троица к запертым наглухо дверям, ведущим к месту внезапного происшествия, и принялась отчаянно в них колошматить, пока зареванная мадамочка Шаккалю не отворила им, впустив охранников, куда им так срочно понадобилось.

Представшая глазам последних, а еще разметавшись на полбудуара княжна отчаянно заламывала руки, уставшие от поколачивания по лбу ударами сгоряча подвернувшейся незадачницы Шаккалю. Тем не менее, завидя здесь же ворвавшихся она внове ощутила приливчатость свежих сил и набросилась теперь же и на них уже.

— Бездельники! Куда все смотрели только?! — несдержанно орала княжна Парижская. — Я вас не просто выгоню, я вдобавок пошлю всем вдогонку такое проклятие, какого свет еще не видывал, вы у меня все до одного света белого невзвидите! Да вы понимаете, чего мы лишились?!

Рыцари застыли перед ней навытяжку по стойке оловянного солдатика каждый, а по их тихо-смирно выпученным аж по самые бровки осоловелого выражения глазкам легко было заметить, что они ни-ни не понимали.

— У меня такое пропало, такое! — верещала обеднелая княжна. — Это же сами ключи самого Калиостро! Все теперь пропало — всё! Вообще всё!

В полной безысходности она погнала в толчки с пинками всех лишних без пользы недоумевающих (что бы это все значило, коли остро?) вон из помещения и сама потом врезалась с разбегу в постель вся такая изнемождённая и заходящаяся без сил рыданиями.

Нет, так и не дошел черёд до бисерно-перламутрового футляра с фермуаром, долженствовавшего замкнуть повестку вечера и покоившего в себе диадему в форме незатейливой связки меленьких бело-розовых брильянтиков, на которой болталась двойная подвеска с нежданно-негаданно увесистыми черными солитерами. Черно-бриллиантовые висюлищи располагались на связке таким образом, что если натянуть диадему на лоб пониже, они сползали хозяйке на самые глазки, после чего на мир можно было взирать уже сквозь их мглистые слезки. Они так прямо и назывались — Слезы Брахмы. Имелась и своя завораживающая воображение легенда, по которой всем им вкупе со знаменитым Черным Орловым когда-то довелось составлять одно целое темное Око Брахмы дотоле, доколе некий мало именитый дока-евроювелир не расколотил его натрое, раскрепощая тем самым от тягла издревле зависшего во тьме того Ока мрачного проклятия. Вот какой достойный внимания раритет мадам Зора нынче вечером так и не удосужилась осмотреть перед сном, которого она в свою очередь лишилась в эту ночь напрочь.

Очень меня подзарадовало, когда дядюшка мой из самых верхних побуждений, вообще-то без левых сомнений сильно ему свойственных, ни с того ни с сего наладил меня на лекцию заезжего одного умника в целях повышения общеобразовательного уровня лично моего культурного облика. Дядя мой Вася мой недавно вернулся к нам из столицы, где долго ли коротко проработал все это последнее время до самого, что ни на есть пенсяка. А потом, столкнувшись со мной в моем нынешнем состоянии, нашел его немножко убогим, а самого меня малоразвитым, наверное, стопудово сравнивая с не давешним столичным окружением себя самого. Я обычно со старшими не спорю почти никогда, потому что незачем вроде бы, но дядечке Васечке все же возражал время от времени, что так, мол, и так, я как-никак и без того добился кое-чего в своей молодой еще совсем биографии, но тем не менее. Старикам походу сложно затевать переворот по поводу зависших в их мозговых извилинах убеждений, туго залипших на въевшиеся смолоду чужие предвзятые мнения, ну и пусть себе тешится, если хочется, а мне что, с меня не убудется. Так что я вежливо поблагодарил дядю за заботу вот так сдержанно по-мужски, да и двинул себя в администрацию, где должна была немедленно состояться та лекция.

Мероприятие организовал самолично наш главрайадмин, и он же непосредственно представил профессора собравшейся публике, которой набилось в отведенном на то зальчике под завязочку. В основном тут был представлен весь наш с района менталитет, то бишь полиция в полном штабном составе и еще кое-кто по мелочи, а залетных типа меня раз и обчелся. Но я, надо подсказать, не сильнее всех и стеснялся, потому что имел ответственное приглашение на документе за очень даже серьезной печатенцией.

Ну, так вот, профессор Слоносов, чтоб он был слишком нам здоров, как сказанул Кварталюк и все это усекли, слыл крупным экспертом в области самых, слышьте-ка, потаенных доктрин самых сумеречных зон эзотерики, метафизики и металирики. Сказал и сказал, спорить с этим особо было некому, так что следующим подорвался на трибуну с микрофоном уже сам себе Слоносов, раз передал ему-таки слово Кварталюк. И вот что оно самое все узнали от некислых щей профессора, постараюсь перетолкнуть его речугу дословно, я ведь все на моб запилил по своей простой привычке, а еще, чтобы с дядей потом доступней было инфу поделить.

Как всем подряд известно, современное естествознание плотно попало на такой уровень непонимания окружающей среды, где всем же без разбора ясно внятно, что самая грандиозная часть бытия отказывает в доступе даже самым дошлым умам из всех поныне возможных. И это потому, что всё и вся и так и эдак и без них переполнено непроницаемо темной материей в паре с неощутимо темной энергией. Так что весь наш проявленный в хорошем освещении космопорядок смотрится на таком-то вот фоне с подзатмением ничем не чище бесприметной букашки-потеряшки, барахтающейся в той тьме, что превыше света, туды ее сюды. Аналогично и сообщак архимагистров (не путать с архимандритами), сплотившихся из неких безразличных для нетренированного глаза их кругов, в обход всяких бяких там наук достиг якобы в своих эзоистерических изысках предела в виде определенной пороговой двери. Но вот обнаружили ее архаровцы сильно плотно закрытой для себя. Не согласные с таким голимым фактом, эти неумехи сообща и порознь упираются настырно биться и ломиться в эту дверь, не чая вырваться за пределы гравитационно заорганизованной родимой нашей вселенной, закованной в постылую, хотя и удобную по размеру кольчугу вечных возвращений одного и того же белого бычка. А вот тут уже в полный рост возвышается неслабо тревожная проблематичность, связанная с концами всех времен и не только. Ну, там еще с погружениями в истинные мотивы движущих сил — эволюционирующего к концу истории грехопрогресса, — так стремительно ускорившегося на заре новейшей эры Водолея (к слову, поспевшей не в лад с окончательным закатом эпохальной Кали-Юги), — со всеми ее геопатическими и недологическими транспермутациями сверхперезрелого материализма и квазилиберального капитализма.