Когда хлеб объявили оружием: ЛитРПГ о войне без мечей

— Это ошибка, — сказала она.

Голос вышел ровным. Лучше, чем могла бы выйти рука: пальцы всё-таки сдвинули квитанцию, и на строке «Арендная корректировка» остановился ноготь.

Два процента.

Не разорение. Не изгнание. Не запрет.

Два процента — такая сумма, из-за которой приличные люди не кричат. Из-за неё не бегут к стражникам. Из-за неё не собирают соседей. Два процента слишком малы, чтобы выглядеть насилием, и слишком точны, чтобы быть случайностью.

— Индексация квартального доверия, — сказал писарь. Он произнёс это так, как люди произносят чужие слова, выученные перед входом. — Городской арендный реестр пересчитал коэффициенты.

— У меня договор до конца сезона.

— Договор остаётся.

— Цена изменилась.

— Коэффициент изменился. Цена следует за ним.

Талия подняла глаза.

Писарь сглотнул. На шее у него дёрнулась тонкая жилка.

— Я только доставляю.

— Кто пересчитал коэффициент?

— Реестр.

— Реестр сам проснулся утром и решил, что моя лавка стала на два процента опаснее?

— Не опаснее. Менее — он запнулся, нашёл слово в памяти и выдал его почти шёпотом: — предсказуемой.

За занавеской в задней комнате скрипнула доска. Риан не должен был выходить. Талия строго сказала ему не вмешиваться, когда заметила у дверей писаря с папкой. Но мальчишеское любопытство имело плохую привычку высовываться раньше здравого смысла.

Талия не обернулась.

— Передайте Реестру, что лавка открыта для проверки. Журнал продаж на месте. Составы мазей на месте. Лицензия лекаря на стене.

— Проверки нет.

— Тогда почему я плачу больше?

Писарь чуть прижал папку к груди.

— В квитанции указано.

Она снова посмотрела на лист.

«Причина: мягкое отклонение торговой связности».

Слова выглядели безобидно. Даже вежливо. Никто не писал «наказание». Никто не писал «враг». Никто не писал «вы продали мазь тем, кому не следовало продавать». Просто торговая связность стала мягко отклонённой, и мир вокруг лавки аккуратно подвинул цену.

— Мне нужно будет подать возражение, — сказала Талия.

— Конечно.

Писарь слишком быстро кивнул. Слишком охотно.

Он вынул из папки второй лист, тоньше первого.

— Бланк возражения.

На бланке уже стояла печать приёма, но внизу, мелким шрифтом, была указана пошлина за рассмотрение. Пошлина равнялась почти половине месячной прибавки к аренде.

Талия посмотрела на писаря так долго, что он отвёл глаза.

— Вы принесли мне подорожание и платную возможность спросить, почему оно произошло.

— Порядок единый для всех арендаторов с изменённым коэффициентом.

— Скольких вы сегодня обошли?

Он не ответил.

Этого оказалось достаточно.

За занавеской доска скрипнула ещё раз. Сын слушал. В лавке пахло камфорой, сушёной мятой, овечьим жиром для основы мазей и мокрой древесиной — с утра шёл мелкий дождь, покупатели заносили влагу на подошвах. Всё было прежним. Банки стояли на своих местах. Медные весы блестели. На крючке висели чистые бинты. Только бумага на прилавке переписала вес воздуха.

Талия взяла перо, окунула в чернила и поставила подпись.

Писарь выдохнул почти незаметно.

— Вы можете подать возражение в течение трёх рабочих дней.

— А если возражение примут?

— Тогда коэффициент будет пересмотрен.

— А переплату вернут?

Он замолчал.

Талия убрала квитанцию в ящик, где лежали долговые расписки, списки поставщиков и письмо от травника Элвина, обещавшего взять Риана на обучение после ярмарки. Письмо ещё недавно казалось твёрдым, как дверной засов. Теперь в нём шуршала бумажная слабость.

Когда писарь ушёл, из задней комнаты вышел Риан.

Он был слишком худым для своих лет, с длинными руками, ещё не решившими, как им жить при растущем теле. На пальцах — зелёные пятна от растёртой полыни. Талия утром дала ему сортировать листья, чтобы отвлечь от разговоров о письме мастера Элвина.

— Это из-за тех людей? — спросил он.

— Это из-за людей, которые считают, что мазь умеет выбирать сторону.

— Но они были ранены.

— Именно.

Риан подошёл к прилавку и посмотрел на ящик.

— Мастер Элвин ещё не передумал?

Талия закрыла ящик на ключ.

— Пока нет.

Он сделал вид, что кивнул спокойно. Мальчишки плохо умеют притворяться взрослыми: стараются слишком сильно.

— Я могу работать в лавке ещё сезон.

— Ты пойдёшь учиться.

— Если они не возьмут?

— Возьмут.

Снаружи на площади ударил колокол городской биржи. Не храмовый, не тревожный. Деловой. Он отмечал открытие торгового окна. С этим звуком Веллар просыпался по-настоящему: склады отпускали товар, портальные кассы включали дневные тарифы, ремесленные конторы выводили цены, игроки прокладывали маршруты, NPC снимали ставни.

Талия подошла к двери и перевернула табличку на «Открыто».

На другом конце города, у северного портального узла, караванщик Брам Железная Ось увидел дневной тариф и ударил ладонью по каменному борту терминала.

— Да вы издеваетесь.

Терминал не ответил. Терминалы не спорили. Они просто показывали цену.

На три медяка выше обычного за телегу с мукой. Если считать туда и обратно, если считать две телеги, если считать охранный сбор и плату за животных, выходило уже не три медяка. Выходило так, что дешевле было ждать попутный поток и терять день.

Брам повернулся к служителю портала.

— Вчера было меньше.

Служитель был игроком, судя по слишком чистому плащу и выражению лица человека, который одновременно слушает собеседника и читает интерфейс. Над его головой висела отметка городского подрядчика: «Временный оператор узла».

— Коэффициент маршрута обновлён, — сказал он.

— С чего?

— Риск связности.

— Я везу муку.

— Я вижу.

— Мука теперь кусается?

Оператор моргнул, скользнул взглядом по невидимому для Брама слою интерфейса и пожал плечом.

— Тут нет расшифровки. Хотите — оформляйте запрос.

— С пошлиной?

— Сервисный сбор.

Брам тихо выругался, но заплатил. Мука не ждала его гордости. У пекаря у западной стены уже была проплачена половина партии, а задержка стоила больше, чем эти три медяка. Так и работало любое городское удушение: оно всегда знало, сколько именно человек готов проглотить, чтобы не потерять больше.

Через квартал от портала кузнец Марн, чинивший колесо данжевого каравана, получил отказ на скидку угольного двора. Ему сказали, что лимит ремесленного доверия временно требует обновления. Он плюнул в пыль, но купил уголь по полной цене: горн не топился принципами.

Ещё дальше, за хлебными рядами, пекарь Сольвей открыла склад для утренней проверки и впервые за много месяцев увидела инспектора с двумя помощниками. Они считали мешки, взвешивали соль, сверяли влажность муки и задавали вопросы так вежливо, что каждое «будьте любезны» звучало как засечка на дверном косяке.

Ни у кого не появилась красная метка.

Никого не объявили врагом.

Никто не вытащил меч.

Веллар просто стал чуть дороже для тех, кто соприкоснулся с караваном Восточного провала.

Артём Соколов увидел это не глазами.

Глаза в ядре данжа показывали совсем другое: тёмный зал с прожилками синего света в камне, полукруг контрактных стоек, медленные линии ресурсных потоков, висящие в воздухе как нити жидкого стекла. Караван вернулся в нижний двор ночью, привёз железные скобы, дешёвую соль, пять мешков травяной крошки и троих людей с перевязанными руками. Обычная малая закупка после вылазки к подземным трещинам. Вчера она стоила ровно столько, сколько должна была стоить.

Сегодня её след начал темнеть по краям.

Артём стоял перед раскрытой картой контрактов. В игре его тело было устойчивее, чем в реальности: прямой силуэт, спокойные пальцы, сухое лицо человека, который давно привык не доверять первым слоям интерфейса. Но в глубине черепа всё равно держался слабый медицинский шум капсулы — ровный, искусственный, как белый фон, на котором корпорация писала свои права на его тело.

Он провёл ладонью через один из контрактных следов.

Линия каравана развернулась веером.

Лечебная лавка Талии Рун. Портальный узел Веллара. Угольный двор. Хлебный склад. Гильдия лекарей. Храмовый отдел малых благословений. Учебный реестр ремесленников.

Слишком много точек для одного случайного изменения.

— Северьян, — сказал Артём.

Из бокового прохода вышел казначей данжа.

Северьян Крот не шагал — рассчитывал расстояние. Маленький, сухой, в тёмном камзоле с узкими рукавами, он нёс в руках три тонкие планшетные доски. На каждой мерцали строки расходов, рисков и отложенных обязательств. Его лицо имело выражение хорошо заточенного ножа, которому безразлично, хлеб перед ним или мясо.

— Я уже поднял сопутствующие отклонения, — сказал он. — Семь подтверждённых микросмещений, четыре вероятных, одиннадцать ожидающих проверки.

— Говори нормально.

— Нормально для кого?

Артём повернул к нему карту.

— Для человека, которому нужно понять, кого ударили.

Северьян сдержанно склонил голову. Для системного NPC это было почти извинением, но только почти.

— Лекарь Талия Рун получила арендную корректировку в размере двух процентов. Поставщик сушёных трав изменил условия на предоплату. Гильдия лекарей перевела её лицензионное подтверждение в ручной режим. Храм лечения снял накопительную скидку на освящённую воду. Ремесленный учебный реестр задержал заявку её сына. Перевозчик муки получил повышенный портальный тариф. Кузнец, обслуживший наше колесо, потерял угольную скидку. Пекарь, продавший хлеб рабочим нижнего двора, получил внеочередную складскую проверку.

— Общий видимый статус Талии?

— Нейтральный.

— Репутация с Коалицией?

— Без изменений.

— Городская репутация?

— Без изменений.

— Локальные штрафы?

— Формально отсутствуют.

Артём сжал пальцы, и карта послушно приблизила лавку Талии. На световой модели домик лекаря выглядел чистым: нет красной рамки, нет знака конфликта, нет запрета торговли, нет стражевого предписания. По всем официальным слоям она была ровно той же NPC, что вчера.

Только вокруг дома висели новые веса.

Аренда тяжелее. Травы тяжелее. Вода тяжелее. Обучение дальше. Портал дороже для тех, кто оказался рядом.

— Это не санкция, — сказал Северьян. — Если пользоваться публичной терминологией.

— А если пользоваться реальностью?

— Тогда санкция.

На верхнем слое интерфейса появилась строка:

FactionRep_TaliaRun: Neutral / Stable

Артём коснулся её и провалился ниже.

Обычно ниже лежали скучные служебные расчёты: сезонные скидки, показатели торговли, качество товара, частота жалоб, локальная лояльность, налоговая дисциплина. Мир любил объяснять деньги деньгами. Но теперь между честными строками шла тонкая серая прожилка, которую нельзя было открыть обычным запросом.

TradeAssociationScore: 0.041HumanitarianNeutralityScore: 0.93VisiblePenalty: NoneLocalCostShift: +2.0%SupplyTrustDelay: 1 cycleApprenticeshipReview: Manual

Северьян поставил свои доски на стойку.

— Видите красоту?

— Не называй это красотой.

— Точность, если угодно. Удар не направлен в одну точку. Он размазан. Получатель не может доказать ущерб, потому что каждый отдельный сдвиг допустим правилами местной экономики. Аренда имеет право индексироваться. Поставщик имеет право требовать предоплату. Гильдия имеет право перепроверять лицензию. Храм имеет право пересматривать скидки. Учебный реестр имеет право задерживать решение при изменении семейного риска.

— Семейного риска?

— Сын Талии Рун является экономическим продолжением домохозяйства. Домохозяйство вступило в торговую связь с субъектом, ассоциированным с Суверенным Данжем. Следовательно, ученическая заявка получает ручную проверку.

Артём медленно повернулся к нему.

— Она продала мазь раненым караванщикам.

— Да.

— Сын даже не был в лавке.

— Системе не требуется его присутствие. Достаточно связности.

В зале ядра что-то тихо щёлкнуло. Один из нижних контрактных реестров закрыл старую строку и открыл новую. Данж жил, считал, дышал ресурсами. Камень под ногами хранил холод, но Артём сейчас не доверял холоду. Слишком много вещей в этом мире существовало только до тех пор, пока кто-то не пересчитывал их право быть прежними.

— Покажи караван, — сказал он.

Северьян поднял руку.

В воздухе возник маршрут: данж, северная дорога, Веллар, лавка Талии, портальный узел, кузня Марна, склад Сольвей, обратный путь. Каждая точка пульсировала собственным цветом. Точки с прямыми сделками были ярче. Точки с косвенными изменениями — тусклые, серые, как пепел под слоем золы.

— Это не наказание каравана, — сказал Северьян. — Это наказание среды вокруг каравана. Очень экономно. Караван может продолжать ходить. Но каждый, кто помогает ему идти, начинает платить больше.

— И через пару таких рейсов караван сам станет нежелательным.

— Вернее, дорогим. Нежелательность — слово эмоциональное. Дороговизна — расчётное.

Артём провёл пальцами по линии портального тарифа. Перед ним раскрылась цена Брама Железная Ось. Повышение было смешным. Слишком маленьким, чтобы Брам отказался. Достаточным, чтобы изменить его будущий выбор.

— Они не хотят остановить сделку, — произнёс Артём. — Они хотят сделать её плохой привычкой.

— И чтобы от привычки отказались без приказа, — добавил Северьян. — Никаких следов принуждения. Только рациональный рынок.

На дальнем краю зала открылась гостевая дверь.

Без запроса.

Сигнал безопасности вспыхнул, но не красным, а жёлтым: приглашение было старым, одноразовым, выданным ещё для аудита складских маршрутов и не отозванным после прошлого спора. Артём не любил такие дырки. Нокс Рифт любил их как родных.

— Я бы на вашем месте назвал это не рынком, — сказал Нокс, выходя из прохода. — Рынок хотя бы делает вид, что ему стыдно, когда он тебя обирает.

Он был игроком из тех, кто одевался не по классу, а по функции. Лёгкие дорожные сапоги, куртка с внутренними карманами, перчатки без пальцев, на шее — три жетона разных торговых домов, ни один из которых, вероятно, не знал, что Нокс всё ещё носит их символ. Над его головой мерцал статус: «Арбитражник. Репутация: переменная». Удобная формулировка для человека, которому нельзя доверять полностью, но слишком выгодно слушать.

— Ты как вошёл? — спросил Артём.

— Через дверь. Самый недооценённый эксплойт в любой крепости.

Северьян повернул к нему лицо.

— Ваш пропуск истёк.

— Тогда ваша дверь романтична и не умеет отпускать прошлое.

— Я могу исправить.

— Можешь, но тогда потеряешь лучшее объяснение того, что вы сейчас смотрите.

Артём не стал тратить время.

— Говори.

Нокс подошёл к карте, присвистнул и ткнул пальцем в серую прожилку вокруг лавки Талии.

— Старый добрый «не бан, а жизнь в плохом тарифе». Игроки это ловили давно. Только все называли по-разному. Кто-то — скрытый баланс. Кто-то — патч торговых рисков. Кто-то — налог на дружбу с не теми. В трактирах проще: «поговорил с грязной фракцией — плати за пиво как идиот».

— Почему не подняли шум?

Нокс посмотрел на него с почти искренним удивлением.

— Потому что шум стоит дороже штрафа. Ты получаешь плюс два процента там, плюс три медяка здесь, задержку квеста на сутки, ручную проверку склада. Что будешь делать? Созывать форум? Писать жалобу? Кричать, что тебя обидели арифметикой? Пока докажешь, потеряешь больше. А если докажешь, тебе скажут: поздравляем, рынок динамичен.

Северьян слегка наклонил голову.

— Ваша циничность статистически полезна.

— Спасибо, бухгалтерская нежить, я старался.

— Я не нежить.

— Никто не идеален.

Артём увеличил карту до уровня отдельных сделок.

— Мне нужны подтверждённые случаи. Не слухи.

Нокс усмехнулся.

— У меня есть лучше. Платёжные хвосты.

Он вынул из внутреннего кармана тонкий металлический прямоугольник и бросил на стойку. Прямоугольник раскрылся веером маленьких экранов. На каждом мигали цены, маршруты, отметки игроков и NPC, обрывки биржевых логов.

— Смотри. Игрок-грузчик «ЛисНаСкладе» перенёс десять ящиков инструментов для нейтрального подрядчика, который раньше работал с вашим данжем. Через полдня у него вырос депозит на городское хранение. Не сильно. На один процент. Он решил, что это из-за веса. Второе. Девочка-алхимик продала противоожоговый состав вашим шахтёрам через перекупщика. Ей не заблокировали аукцион, но лот стал показываться ниже в городской выдаче. Третье. Игрок-ремесленник сделал дешёвые гвозди для ремонта внешнего моста у вас на границе. Потом у него три раза подряд сорвался заказ от коалиционного дома с формулировкой «низкая предсказуемость поставщика».

— Это всё после связи с нами?

— После связи с вами, с вашими поставщиками, с вашими бывшими поставщиками и с людьми, которые стояли рядом с вашими бывшими поставщиками в неправильном порядке. Система связности любит длинные пальцы.

Артём открыл первый хвост. Потом второй. Потом третий.

По отдельности — мусор.

Вместе — схема.

У каждого случая был свой бытовой облик. Мука. Гвозди. Мазь. Уголь. Освящённая вода. Ученичество. Скидка. Депозит. Проверка. Никто не нёс оружие. Никто не подписывал военный контракт. Никто не клялся Суверенному Данжу.

И всё же после каждой маленькой нормальной сделки включался невидимый пересчёт.

— Мне нужен базовый контроль, — сказал Артём. — Аналогичные NPC без связи с нами. Те же кварталы, те же профессии, те же объёмы сделок.

— Уже начал, — ответил Северьян.

Нокс фыркнул.

— Конечно, начал. У вас тут каменный человек-таблица.

— У каменного человека-таблицы есть доступ к казне, — сказал Северьян. — Поэтому каменный человек-таблица переживёт большинство остроумных игроков.

— Туше.

Артём не слушал их. Он смотрел, как контрольные линии ложатся рядом с серыми. Пекари, не продавшие хлеб караванщикам, сохранили складской режим. Кузнецы, не ремонтировавшие колёса данжа, сохранили угольную скидку. Лекари, не обслужившие связанных с ним людей, сохранили храмовую скидку и автоматическое продление лицензии.

Разница была слишком чистой.

— Вероятность случайности? — спросил он.

Северьян ответил без паузы:

— Ниже допустимого шума. Но выше порога системного обвинения.

— То есть мы видим, но не можем ударить этим по Коалиции.

— Пока это выглядит как набор локальных экономических решений.

— Они знают.

— Разумеется. Архитектор такой системы должен был оставить каждое решение достаточно малым, чтобы жертва выглядела мелочной.

Нокс перестал улыбаться.

— Вот это самое мерзкое. Когда тебя режут мечом, ты хотя бы можешь показать рану. А тут показываешь чек, и все говорят: ну и что, бывает дороже.

В зале ядра погасла часть бокового света. Данж перераспределял ману на нижние уровни, где ремонтировали западный шлюз. На миг карта стала ярче, и серые линии вокруг Талии показались не прожилками, а волосами, намотанными на горло.

Артём закрыл слой.

— Я иду к ней.

— Нерационально, — сказал Северьян.

— Объясни.

— Личное посещение усилит TradeAssociationScore. Компенсация напрямую может выглядеть как подтверждение устойчивой связи. Если цель — наблюдение, лучше не вмешиваться.

Нокс скосил на него глаза.

— Ты только что сказал: «пусть лекарь немного повисит, данные чище»?

— Я сказал: прямое вмешательство исказит наблюдение.

— Да. Бухгалтерская версия звучит хуже.

Артём повернулся к Северьяну.

— Подготовь компенсационный контракт.

— Это преждевременно.

— Подготовь.

— В какой формулировке?

Артём посмотрел на лавку Талии, уменьшенную до светящейся точки.

— Не милостыня. Не покупка молчания. Не плата за ущерб, который мы ещё не можем доказать. Контракт защиты поставок. Мы оплачиваем резерв трав, портальную доставку и юридическое сопровождение возражения по аренде.

— Это признаёт связь.

— Связь уже наказали. Теперь пусть связь хотя бы защищает.

Северьян записал.

— Формулировка красивая. Финансово неэффективная.

— Запомни её. Она нам ещё пригодится.

Талия в это время разбирала новый заказ трав.

Вернее, пыталась разобрать.

Поставщик прислал половину обычного объёма и записку: «До подтверждения следующего расчётного окна отгрузка производится по предоплате». Ни угроз, ни оскорблений. Ровный почерк, хорошая бумага, деловая печать. Все двери закрывались чистыми руками.

Она пересчитала мешочки с лавандой, корнем жёлтого терпика, сушёной кровянкой и горькой синей корой. Синей коры не хватало больше всего. Без неё мазь для воспалённых швов держалась хуже. Можно было заменить болотной смолой, но смола давала жжение, а дети после неё плакали.

Риан сидел у окна и правил ножом тонкие деревянные бирки для банок. Он делал это слишком аккуратно. Когда человек боится спросить, он начинает старательно заниматься любым делом, которое даёт право молчать.

Колокольчик над дверью звякнул.

Талия подняла голову.

Артём Соколов вошёл без охраны. Это было либо уважением, либо ошибкой. За ним проследовал низкий серый свет системного контракта — не видимый для обычного покупателя, но лекарская лавка имела старую лицензию, а старые лицензии иногда показывали больше, чем нужно для спокойной жизни.

Талия вытерла руки о фартук.

— Если вы ранены, садитесь. Если пришли извиняться, стойте.

Риан замер у окна.

Артём остановился у прилавка. Он не стал осматривать полки, как богатые заказчики, оценивающие чужую бедность. Не стал смотреть на вывеску. Смотрел на неё.

— Я пришёл исправить часть вреда.

— Вреда?

Она достала из ящика арендную квитанцию и положила перед ним.

— Вот вред. Два процента. Очень маленький вред. Его можно положить в карман и не заметить, пока карман не оторвётся.

Артём взял квитанцию, прочитал.

— У вас ещё задержали поставку трав.

— Вы хорошо осведомлены.

— Гильдия перевела лицензию в ручное подтверждение. Храм снял скидку. Учебный реестр задержал заявку вашего сына.

Риан резко поднял голову.

Талия не позволила себе обернуться. Гнев иногда лучше держать перед собой, иначе он заденет тех, кого защищаешь.

— Вы принесли это мне как новости или как список достижений?

Артём положил квитанцию обратно.

— Как доказательство, что дело не в аренде.

— Для меня дело именно в аренде. И в травах. И в мальчике, который сейчас сидит у окна и делает вид, что его жизнь не стала ручной проверкой.

Риан опустил глаза.

Артём молчал дольше, чем требовала вежливость. За это время с улицы донёсся скрип телеги, чей-то смех, звон монеты на соседнем прилавке. Веллар продолжал работать. Для города чужая санкция была только новой ценой в чужой лавке.

— Я могу оплатить разницу, — сказал Артём.

Талия тихо рассмеялась.

Не весело. Сухо.

— Конечно можете.

Она выдвинула ящик, вынула оттуда несколько медных монет и высыпала на прилавок.

— Вот. Заплатите. Поставьте рядом красивую отметку: «Убыток лекаря компенсирован». Потом ваш казначей, у которого наверняка лицо похоже на закрытую книгу долгов, запишет это в расход. Вы уйдёте спокойнее. Я останусь женщиной, которой сначала сделали жизнь дороже, а потом объяснили, что цена её достоинства уже включена в чужую стратегию.

Артём не взял монеты.

— Я не предлагаю милостыню.

— Все, кто предлагает милостыню, сначала говорят именно это.

— Тогда назовите форму сами.

Она прищурилась.

— Что?

— Вы не хотите компенсацию за честную работу. Хорошо. Что вам нужно, чтобы лавка продолжила работать и ваш сын не платил за вчерашнюю мазь?

Талия хотела ответить быстро. Быстрые ответы хорошо выглядят в спорах. Но за прилавком лежали мешочки с недостающей синей корой, а у окна сидел Риан, слишком тихий для мальчика, которому обещали ученичество.

— Мне нужны поставки без предоплаты, — сказала она. — Или запас трав на месяц. Не как подарок. Как товарный резерв, который я выкуплю по старой цене, когда продажи вернутся.

— Принято.

— Мне нужен представитель на арендное возражение. Не ваш солдат. Не игрок с ухмылкой. Юрист или писарь, которого городская канцелярия не выставит за дверь.

— Принято.

— Мне нужно письмо в учебный реестр. Не просьба взять моего сына из жалости. Подтверждение, что он не участвовал ни в каких сделках и не может получать семейный риск за работу матери.

Риан перестал строгать бирку.

Артём посмотрел на него, потом снова на Талию.

— Принято.

— И ещё.

Она положила ладонь на прилавок рядом с монетами.

— Вы не будете использовать моё имя в своих спорах без моего согласия. Мои счета, мои штрафы, мои задержки — не ваши боевые трофеи.