Развод с драконом. Приют изгнанных жён

Глава 6

После небольшого осмотра я направляюсь в столовую для завтрака и, как оказывается, судя по заполненным местам, захожу туда последней.

Как только дверь за мной закрывается с тихим скрипом, несколько десятков пар глаз в тот же миг приковываются ко мне.

Чувствую себя, словно нелепый манекен на витрине, которого видно с улицы и каждый норовит на него мельком, да взглянуть.

— Представляю вам бывшую жену герцога Артура Грэйхема, леди Камелию Грейхем. С этого дня она станет частью нашей большой дружной семьи, дорогие сёстры. И, я уверена, как та, кого содержит сам герцог, она устроит для вас грандиозное чаепитие. Девушки тратят своё жалование на закупку чая и печенья. Так же на каждое чаепитие принято обновлять платье. Обязательно проводить чаепитие хотя бы раз в месяц.

С каждым её словом мои брови поднимаются всё выше, и выше, и выше.

— Леди заняться нечем или деньги девать некуда? — прерываю я этот поток мыслей о чаепитиях. Думаю, ещё чуть-чуть и это будет моё личное ненавистное слово в стенах этого заведения.

Джозетта пару раз открывает рот, словно рыбка, а потом сжимает ярко накрашенные губы в тонкую линию.

Я осматриваю ошеломлённые лица девушек. Кожа у них серая, вид не очень здоров. Им бы действительно в какой-нибудь пансион, а не в этот приют на болотах.

В зале звенит тишина. Полагаю, пролети тут бабочка, я бы услышала шелест ее крыльев. Кажется, все даже дышать перестали.

Джозетта поворачивает ко мне голову, будто я только что предложила всем сплясать на столах.

– Прошу прощения? – она старается сделать вид, что не расслышала. Но смотрит при этом на меня так, словно уже мысленно отправила меня на казнь.

– Я говорю, что у вас тут сырость, – повторяю я медленно, не собираясь отказываться от своих слов. – Плесень на стенах, влажные простыни, и, кажется, половина дам кашляет. Может, прежде чем платья обновлять, просушим стены и избавимся от сырости?

По залу проходит волна перешёптываний. Да что с ними не так? Неужели им нравится жить в такой обстановке?

Одна дама, лет сорока, с туго затянутым корсетом, сжимает губы.

– Сколько себя помню, здесь было так всегда, – отчетливо произносит она, добивает меня признанием: – Я еще когда ездила сюда навещать бабушку, а потом и маменьку, я прекрасно помню этот запах и влажность.

– И ничего в этом нет страшного, –добавляет другая, молоденькая, с опущенным взглядом. – Госпожа Джозетта знает лучше. Тем более, что все равно денег у нас нет, чтобы отремонтировать здание.

Госпожа Джозетта глядит на меня победным взглядом. А я перевожу взгляд на других обитательниц приюта. Они сразу все словно расслабляются, будто я нарушительница их спокойствия и сложившегося мирка, и меня поставили на место.

Сейчас я, видимо, в их представлении должна громко извиниться и сесть на своё место. Но во взглядах некоторых изгнанных жён я улавливаю и кое-что другое.

Кое-кто из них слегка расправляет плечи, у кого-то мелькает слабая искорка в глазах, или на миг меняется выражение лица с привычного скорбного на любопытствующее. Надо же! Похоже, сегодняшнее утро и моя легкая пикировка с леди Джозеттой для них словно глоток свежего воздуха. Развлечение, которого не было тут годами.

— Ах, да, конечно, — вкрадчиво начинает сама Джозетта, и в голосе появляется противная усмешка. — Леди Грэйхем пока ешё не привыкла к новой жизни. После роскоши замка герцога ей, вероятно, трудно смириться с реальностью. Но это скоро пройдет. Наш приют отличное место, чтобы принять свою судьбу.

— С реальностью, где стены гниют, и все пронизано сыростью? — я не выдерживаю и делаю шаг вперёд, сжимая кулаки, — Или с реальностью, где женщина после развода должна не жить, а тихо умирать от скуки и влажности?

Воздух сгущается. Девушки смотрят на меня с тем ужасом, с каким, наверное, смотрели бы на корчащуюся на костре ведьму.

— Мы… не можем вмешиваться, — произносит та же пожилая дама. — Нам не дозволено менять что-либо без разрешения. Это так было испокон веков!

Она говорит с такой уверенностью, словно сообщает нерадивой ученице сколько будет два плюс два, а ученица никак не может взять в толк, поэтому ей приходится повышать голос и даже слегка привстать.

— Да и зачем? — устало отзывается кто-то из угла. — Всё равно ничего не исправить. Дни наши коротки. Это не в наших силах.

По обеденному залу проносится ропот, среди которого я улавливаю несколько возмущенных фраз:

– Где мы найдем работников?

– Откуда взять средства на ремонт?

– Мы и так все делаем сами, слуг здесь нет, с чего эта новенькая взяла, что кто-то сделает этот ремонт…

– Ничего-ничего, и не такие успокаивалась в этих стенах, дайте срок: и эта успокоится.

Я чувствую, как кровь приливает к лицу.

— А вы уверены, что вы все еще остаетесь людьми, а не бледной тенью испуганных особ? — Слова вырываются прежде, чем я успеваю их обдумать. – С чего вы решили, что жизнь заканчивается после развода?

Тишина становится оглушительной.

Джозетта молчит, но в её взгляде читается обещание: она мне это припомнит. И не раз!

Никто не отвечает. Девушки опускают головы, кто-то отворачивается, кто-то делает вид, что рассматривает тарелку с жидкой овсянкой, ковыряется в ней ложкой.

А я стою посреди этого омертвевшего зала и чувствую, как внутри всё пылает.

Гнев, беспомощность, негодование – всё сплетается в тугой узел внутри меня, обжигает несправедливостью.

Почему они молчат? Почему терпят? Почему живут, будто уже умерли?

Глава 7

Понимаю, что с потомственными обитательницами приюта, которых сюда ссылают поколение за поколением сейчас разговаривать смысла нет совершенно. Однако есть же девушки, которые в приюте не так давно.

В глазах одной я точно видела огонёк, пусть и совсем ненадолго. А это уже что-то.

Что-ж, буду разговаривать с ними по-другому.

Не словами, а делами.

Завтракать с представительницами местной знати пропадает всякое желание и я просто ухожу, больше не сказав ни слова.

Настаёт время перекуса, положенного с собой в дорогу. Компот из ягод чем-то напоминает красную смородину и от этого я на какое-то время переношусь в давно позабытые детские воспоминания у бабушки в деревне. Просторный деревянный дом с подвалом полным заготовок и бабуленьку, которая, как сейчас помню, после паводка боролась с окаянной плесенью раствором соды. Самой обыкновенной. И ещё уксусом, но после него ещё долго стоял ужасный запах, который мы никак не могли выветрить из под пола.

А вот сода вполне безвредна и руки после неё не пострадают. Самое то, что нужно знатной леди. Хотя, если взглянуть на них, то здесь любой работы бояться. От того и чахнут.

Да и Джозетта мне явно не нравится. Пудрит мозги что юным леди, что уже дамам в возрасте, а они и слышать ничего другого не хотят, ведь она о них якобы заботиться.

Я покажу, как на самом деле надо заботиться.

Первым делом открываю настежь окна, чтобы прогнать излишнюю влагу. Снимаю влажное бельё и с трудом вытаскиваю тяжёлые матрасы, имеющие характерный запах застарелой воды. За день эт явно не просохнет, а значит придётся повторять.

— Из-за тебя все заболеют, ты все комнаты выстудишь, — за спиной раздаётся знакомый голос потомственной обитательницы сия причудливого места. — В такое время ещё не топят нормально, по трубам течёт холодная вода.

— Вот и нужно, чтобы после обработки всё хорошенько протопили, — развернувшись, сталкиваюсь с тяжёлым взглядом женщины.

Возможно, когда смотришь на Камелию и возникают мысли, что у неё в голове ещё ветер по молодости гуляет, ведь она не выглядит даже на свои двадцать восемь. Но мне только лучше от того, что никто здесь не знает настоящую Камелию, а потому могу вести себя так, как привыкла.

— Только потому что ваш бывший муж был герцогом это не делает вас герцогиней, — её тон возвращается в более официальное русло. — Здесь все равны.

— Вот как, — мои губы растягиваются в довольной улыбке. — Только я опускаться до вашего уровня и терпеть подобное отношение к себе не желаю. А ещё советовала бы спросить у бывшего мужа сколько денег он вам отправляет и сравнить эту сумму с той, что передаёт вам Джозетта.

— Да как… — она набирает в лёгкие воздуха.

— У меня много дел, — не желая продолжать этот разговор, прерываю незнакомку.

И почему каждая из них строит из себя благородную леди, но даже не может нормально представиться?

Помимо Джозетты здесь работают ещё работники кухни, а значит, возможно там я смогу найти того, кто сможет мне помочь в моей безумной для этого места затее.

И кто-то явно отвечает за отопление. Тоже нужно обо всём узнать. судя по всему отапливается это помещение трубами, а вода для них как-то греется в котле.

Сейчас перед наступлением зимы самое время избавиться от промозглой влажности, а не тратить средства на бесполезные никому ненужные платья и чаепития.

От одной этой мысли уже дурно становится, а ведь я тут полноценно всего первый день. Украдкой пробираюсь к кухне, которая, как я и подумала, находится по соседству со столовой. Сейчас на стороне Джозетты практически все жительницы, а потому на глаза лучше не попадаться ни одной из них.

Осторожно стучу и уже через пару мгновений из кухни высовывается миловидная женщина с добрыми глазами и округлыми формами.

— Завтрак закончен, а до обеда ещё долго, — тут же скороговоркой произносит она и уже собирается закрыть дверь, но я успеваю перехватить её.

— Стойте, мне нужен совет. Я не займу у вас много времени, — тихо говорю я, оглядываясь по сторонам, будто преступница.

— Совет? — она удивлённо вскидывает бровь, но я замечаю, что это её заинтересовало.

— Да. Я знаю, что с плесенью можно бороться раствором соды. Вот только мне негде её взять. Не подскажите, как её купить? И дорого ли она стоит?

Женщина сперва хмурится, обдумывая мои слова. Время тянется так медленно в этом ожидании и мне кажется, что вот-вот меня поймают и отчитают.

— Так вы та самая новенькая, что устроило сегодня сцену в столовой, — её лицо озаряет улыбка. — Послушай совета старой Луизы. Устрой чаепитие. Тогда сможешь выбраться в город за покупками.

Глава 8.

Луиза ещё долго смотрит на меня прищуром, словно оценивает, не сошла ли я с ума. Но, судя по слабой, но всё же тёплой искорке в её глазах, моя безумная идея ей по душе.

— Устрой, устрой, – повторяет она, – Сама понимаешь, у нас здесь… порядок. Без разрешения никто никуда.

– Порядок, – хмыкаю я, закатывая глаза, – Не очень то подходит для обозначения тюрьмы.

– Ох, дитя… – вздыхает она. — Тут свои правила. И если хочешь выжить, то научись ими пользоваться.

С этими словами она исчезает за дверью кухни, оставив меня посреди коридора.

Я иду в свою комнату, мысленно прокручивая список того, что нужно: сода, тряпки, ведро, швабра, и конечно же, немного печенья к чаю, чтобы формально выполнить идиотское требование Джозетты о ежемесячных чаепитиях.

Каждый раз этот мир удивляет меня всё больше: стены приюта гниют, женщины болеют, но приют держится на голых иллюзиях о приличиях и чаепитиях, и о том, что это правильно, лишь потому что так было всегда.

В своей комнате я вытаскиваю одежду из сундука, выбираю самое простое платье серого цвета, в котором можно легко затеряться в толпе.

Волосы заплетаю в косу. Стараюсь выглядеть как простолюдинка, что отправляется на базар за содой и тряпками.

Правда, у ворот меня останавливает сторож, причем с таким видом, будто ловит на преступлении века. Он подозрительно щурится и рявкает как на нарушительницу всех устоев:

– Куда это вы собрались, юная леди?

– На базар, по поручению леди Джозетты, – вру я, не моргнув глазом, – Она сказала, что нужно закупить все к традиционному чаепитию в честь моего прибытия в приют.

– Ах, ну если по поручению, тогда пожалуйте! – сразу превращается он из сторожевого пса в угодливого слугу. – По дороге сразу ступайте направо, и примёхенько выйдете к городским стенам, а там уж разберетесь!

Отворяет запертую калитку, пропуская меня на улицу. Ну и порядки! В очередной раз поражаюсь я. Мало того, что все отсырело, так еще, чтобы выбраться отсюда, нужно разрешение хозяйки.

Интересно, как она отреагирует на мою самовольную прогулку на базар? Наверняка не порадуется. Но с другой стороны, никаких правил в приюте нет, это же не тюрьма?!

Дорога к городу оказывается вполне приятной, и идет через рощу. Впервые с момента моего попадания в этот мир я чувствую, что могу дышать полной грудью. Настроение сразу теплеет, и мне самой начинает вериться, что я справлюсь и с плесенью и сыростью приюта, и с его хозяйкой, и даже со своими “родственничками”, которых врагу не пожелаешь.

Минут через сорок я действительно вижу перед собой то, что сторож назвал городскими стенами. По факту это больше похоже на покосившийся, но довольно высокий забор. Да и город сам небольшой: три короткие улицы, рыночная площадь и старая церковь.

Зато есть несколько лавок ремесленников. После пустынной дороги, по которой пока я шла, мне никто не встретился, а также после молчаливого и сырого приюта, город кажется мне ярким и шумным.

Я легко нахожу лавку, о которой говорила мне Луиза, ныряю внутрь, слегка пригнув голову, чтоб не стукнуться о низкую балку входной двери.

Внутри хозяйственной лавки множество банок, корзин, стопок тряпок, ведёрок, мешков, что даже ступать приходится аккуратно, чтоб не снести что-нибудь ненароком.

За прилавком стоит полная женщина лет пятидесяти пяти, с темной с проседью косой, обернутой вокруг головы. Она оглядывает меня от макушки до пяток, словно определяя, что я за птица:

— С добрым утром. Что ищешь, красавица?

«Красавица» звучит неожиданно и приятно, и я улыбаюсь.

– Мне нужен раствор от плесени, – начинаю осторожно. — И всё для уборки. Серьёзной.

Она вскидывает бровь, будто сразу понимает, где я уборку собралась делать:

– От плесени? Неужели от той, что в приюте? – с неподдельным изумление восклицает она.

– Да.

– Ха! Наконец-то кто-то решился. Ну дела!

– Я знаю, что сода нужна… – начинаю я нерешительно.

– Нужна! – соглашается хозяйка лавки, – а еще нужна красная Своеженица.

Достает склянку с бордово-красной травой, предупреждает:

– Только много не добавлять! На ведро воды щепотку, не больше, иначе стены покраснеют, будто от крови. И не отмоешь ничем потом, да и закрасить будет тяжело.

Я благодарю её, искренне улыбаясь:

– Поняла, спасибо! Еще швабра мне нужна и щетки.

– Дело говоришь, красавица! – расплывается в улыбке лавочница, явно не ожидавшая от “герцогини в изгнании” такой прыти в борьбе с плесенью в приюте, – вот бери. Тряпок много не надо, и лучше погрубей возьми, вот эти. Потрешь хорошенько стены…

Она вдруг прерывается, смотрит на меня недоверчиво. Уточняет:

– Неужели сама будешь? Там ведь нету слуг? Ну и ну! – она качает головой.

– Слуг нет, – соглашаюсь я, – значит, сама и буду. Больше некому!

Она смотрит на меня со смесью недоверия и одобрения:

– Хорошо. Но как все промоешь, надо бы высушить. Просушить там все надо хорошенько, понимаешь?

– Понимаю, – соглашаюсь я без особого энтузиазма.

– Эх, деточка, за хорошее ты дело взялась, но сложное. Надеюсь, получится у тебя всё.

Она ловко складывает всё, что я выбрала в холщовую сумку. Склянку с содой, склянку с красной своеженицей, тряпки да щетку и протягивает мне её вместе со шваброй.

– Двадцать медяков за всё, – объявляет она громко.

Я лезу в кошелек. Роюсь в нем. Что за медяки? Как разобраться – совершенно непонятно.

Растерянно поднимаю на торговку глаза. Кусаю губы в нерешительности. Сознаться, что я не понимаю, что за деньги в моем кошельке? А ну как подумает, что я сумасшедшая?

Снова ныряю в кошелек пальцами, наудачу решив выцепить любую монету, а потом разбираться. Но конечно же делаю слишком резкое движение, и когда достаю монету, то несколько монет выпрыгивает из кошелька, со звоном падают на прилавок, прыгают по нему, крутятся на месте.

У хозяйки лавки расширяются глаза от этого зрелища. Она всплёскивает руками, кричит:

– Ах ты ж, глупое создание! Ты чего творишь? Разве так можно?!

Глава 9

Я испуганно прижимаю кошелёк к груди, широко распахнув глаза и глупо похлопав ими.

Не ожидала я в такой ситуации оказаться ну никак. Вся собранность резко будто испаряется, а хозяйка лавки внезапно начинает осматривать помещение за мной.

— Повезло тебе, деточка, что в лавке нет никого, — наконец выдыхает женщина и, подняв золотую и серебряную монету протягивает мне их обратно. — Никогда не бери с собой золото! Все золотые монеты прячь подальше, чтобы никто вообще не знал об их существовании. Основную часть серебряных монет нужно носить на теле, чем ближе, тем лучше и тоже, чтобы никто не видел. Спрятать в складках платья или повесить на шею. И никогда не следует ходить с таким вот дорогим мужским кошельком. Нужно что-то попроще. Дамское. И вот там можешь хранить всю медь, что у тебя есть и на всякий случай кинуть две-три серебрушки, но даже когда достаёшь деньги, лучше их не показывать!

Я впитываю информацию, словно губка, в голове у меня прорисовывается ясная картина.

— Скажите, неужели так сильно ценится золото? — неуверенно уточняю я.

— Конечно! В одной серебряной сто меди, а в одной золотой сто серебра!

Если вся покупка у меня выходит на двадцать медных, то сколько же всего можно приобрести на одну золотую… А у меня их не одна в кошельке, а целых три!

— Сейчас, погоди, — вдруг суетится женщина и ныряет в кладовую, а затем выносит мне холщёвую сумку, похожую на шоппер, только такой, средневековый, и длинный кожаный шнур.

— В сумке есть скромный кошелёк, это моя старая сумка. А то выглядите вы леди, может, и как простая девушка в этом платье, а вот кошелёк вас выдает. Мы его спрячем. А медяки да несколько серебрушек в сумке оставим.

Выбрав почти все медные монеты и несколько серебряных я перекладываю их в простенький тряпичный кошелёк со шнурочком вместо застёжки, а кожаный кошелёк бывшего мужа прячу в складках платья, привязав туго шнур.

— Спасибо вам, — искренне благодарю женщину. — Так сколько с меня будет?

— Двадцать медяков за всё, — уверенно повторяет хозяйка лавки и я отсчитываю двадцать три медные монеты.

— За помощь и сумку, — улыбаюсь я, видя, как глаза хозяйки магазинчика округляются от изумления. — Возможно, вы помогли мне сохранить целое состояние, — чуть смеюсь я, а внутри всё сжимается от страха. Такая сумма при мне. И что мне с ней делать… — Скажите ещё, а есть ли в этом городе банк?

— Вы имеете в виду золотохранилище? — уточняет она и дождавшись, когда кивну активно мотает головой. — Что вы! Такие только в трёх центральных городах бывают и прибыть туда можно впервые только лично. Это потом можно будет через конторы в городах поменьше их пополнять. Помню, муж мой, в трёх часах езды своё жалование ездил откладывать.

— Спасибо вам, — ещё раз киваю я, теперь, кажется, зная, где можно подробнее разузнать информацию.

В голову закрадывается неприятная мысль, как только я оказываюсь на улице.

Джозетта точно знает о том, что в моём кошельке есть золотые монеты. И неизвестно ещё, какие именно она вытащила прежде чем передать его мне. Нужно будет сегодня всё сесть и посчитать, может пойму, какую сумму мой уже бывший муж предоставил на содержание своей дорогой жены.

С тяжелыми мыслями захожу в ближайшую лавку, от которой исходит приятный аромат свежей выпечки и рот тут же заполняется слюной, а мысли из тяжелых внезапно становятся лёгкими и начинают витать вокруг румяных пышек, разнообразного печенья и кексиков с разной начинкой.

Вздыхаю, сожалея, что здесь нет кофе на вынос и всё это сейчас никак не получится нормально попробовать, сидя за столиком на красивой веранде, увитой цветами, но я всё-таки решаю поинтересоваться у хозяина лавки, что лучше взять для большого количества незнакомых дам.

Высокий сухопарый мужчина, чьё лицо избороздили морщинки, задумывается лишь на миг.

— Вам для чаепития в приюте? — понимающе уточняет он и, увидев мой утвердительный кивок, задумчиво произносит. — Давно никто ко мне не заходил, всё покупают печенье у Сизы на другой стороне городка.

— Уж пахнет очень у вас приятно, — расплываюсь я в улыбке, но имя запоминаю на всякий случай.

— Я бы посоветовал взять рассыпчатое печенье, оно стоит не очень дорого и не имеет начинки. Или воздушные кексы без начинки.

— Я возьму и то и то. Видели бы вы этих бледных женщин, словно и не кормят их вовсе.

— Как же не видеть, — вздыхает он. — Жаль бедняжек, да только пока сами не захотят, никто их оттуда и не выкупит.

— Что вы имеете в виду? — удивлённо хлопаю глазами.

— А вы не знали? Если женщину из приюта решит кто-то взять замуж, то за неё нужно заплатить десять золотых и тогда она станет свободной. Пять золотых уйдёт приюту за содержание, а пять её мужу и освободит его от обязательства платить её расходы.

— Откуда вы это знаете? Неужели есть кто-то там, кого вы бы забрать хотели?

— Дочь у меня там, — вздыхает мужчина. — Замуж её не возьмут ещё раз, бесплодна она. А у меня сердце обливается от того, что я даже забрать её не могу. Сгинет ведь…

— Скажите, а как её зовут? Может для неё передать что-то нужно? — внезапно проникаюсь тёплыми чувствами к горю этого мужчины.

— Анита Шанталь. Она потеряла первого ребёнка и с тех пор не может иметь детей, а потому и замуж второй раз её никто не возьмёт. Передавать ничего не нужно, я сам её навещаю по возможности. Но буду рад, если у моей дорогой дочурки появится хоть одна подруга. Вы кажетесь мне леди рассудительной.