Развод с драконом. Приют изгнанных жён

Глава 19

Первый претендент на престол? Это осознание словно проникает под кожу с осенним воздухом, такое тяжелое и нелепое, как чугунная гиря на тонкой ветке. Я останавливаюсь так резко, что Элис невольно пугается.

— Что ты сказала? — с губ срывается какой-то чужой, странный чуть приглушённый голос.

Элис внезапно пугается из-за моей реакции ещё сильнее и, заикаясь, произносит:

— Я… я просто думала, вы знаете… Все ведь знают. Герцог Артур Грэйхем двоюродный брат короля. Самый близкий родственник по крови, раз у короля, а ведь он уже в возрасте, нет детей. Если что случится… он первый в очереди. Я думала, вас это… не удивит.

У меня подкашиваются ноги, в ушах шумит, словно я стою под водопадом. Все кусочки пазла с громким, мерзким щелчком встают на свои места.

Не просто дракон. Не просто влиятельный герцог. Будущий король. Возможный будущий король.

И мать Камелии, нет, моя мать в этом теле, подсунула ему сначала одну дочь, а потом, когда та “не справилась”, тут же втолкнула в его постель вторую. “Наш нежный цветочек”, Амелия. Это была не просто жадность до титула герцогини. Это была лотерея на королевскую корону. И они купили сразу два билета, чтобы увеличить шансы.

Меня передергивает. Волна тошноты подкатывает к горлу, горькой и густой. Я чувствую себя не женщиной, а разменной монетой, пешкой в гроссмейстерской партии, о правилах которой даже не догадывалась. Все эти годы Камелия провела рядом с человеком, чья жизнь это готовность, а может и желание, взойти на трон. И её заменили, как только представился шанс, ведь если у Артура не будет наследника, то его позиция будет такой же шаткой, как и у нынешнего короля, у которого уже наверняка осталось мало союзников.

— Леди Камелия? С вами всё в порядке? Вы белая как мел, — робкий голос Элис возвращает меня в реальность.

Я делаю глубокий, прерывистый вдох, мои лёгкие заполняет осенний холодный и чистый воздух.

— Всё в порядке, — говорю я, стряхивая невидимую пыль со своего платья. Ноги слушаются, но внутри все пусто и звонко, как в промороженном колоколе. — Просто освежила в памяти кое-какие детали.

Остаток пути до приюта мы молчим. Я возвращаюсь за высокие ворота с ощущением, что мир стал другим. Теперь я понимаю панический, заискивающий страх Джозетты. В её мирную, гнилую вотчину может пожаловать не просто обиженный муж. Может приехать человек, от одного слова которого зависит, будет ли этот приют существовать дальше. Он может сжечь его дотла одним приказом. Или, что страшнее для неё, начать задавать вопросы. Вопросы о содержании, о сырости, о золотых монетах.

Приют встречает нас гробовой, притворной тишиной. Работы прекращены. В длинном коридоре, ведущем к главной лестнице, томятся несколько обитательниц. Они перешептываются, но замолкают, когда мы проходим. Я чувствую их взгляды на своей спине словно шипы. Они не просто злятся из-за уборки. Они ненавидят меня за то беспокойство, которое я принесла в их затхлый, предсказуемый ад. За страх перед высшим гостем, который теперь висит и над ними.

Я прохожу мимо лестницы, мысли путаются, я пытаюсь собрать их в кучу, понять, что этот новый статус Артура меняет для меня сейчас.

И в этот момент всё происходит очень быстро.

Сверху, с пролёта между вторым и третьим этажом, раздаётся сдавленный смешок. Я инстинктивно поднимаю голову.

И на меня обрушивается ведро ледяной жидкости.

Она обжигающе холодная, пахнет травой и щёлоком, хлещет по лицу, заливает глаза, заливается за воротник. Я вскрикиваю, отшатываюсь, спотыкаюсь о собственную юбку и падаю на колени. Это не вода! Этот мерзкий раствор хлюпает в ушах, стекает по шее.

— Ой, простите! Не удержала! — сверху доносится фальшиво-сладкий голос, который я не могу распознать из-за воды в ушах.

Вокруг раздаются приглушённые хихиканья, быстро стихающие. Я отчаянно тру глаза, пытаюсь протереть лицо мокрым рукавом. Зрение проясняется. Я смотрю на пол понимая, что лужа мутно-розового цвета. Я поднимаю руку и с ужасом вижу, что рукав платья пропитан тем же малиновым оттенком.

Тяжелые, мокрые пряди падают мне на плечи. Я хватаю одну, подношу к глазам.

Золотистый цвет исчез. На кончиках, на целых прядях, особенно с левой стороны, ярко, неистово горит малиновый цвет. Он впитался моментально, как чернила в промокашку.

Я сижу на коленях в луже розовой воды, с пучком малиновых волос в руке. Вокруг давящая, торжествующая тишина. Где-то хлопает дверь та, что с верхнего пролёта. Исполнительница скрылась.

Холод от воды сменяется другим холодом изнутри. Глухим, спокойным, яростным. Они не просто напакостили. Они испортили единственное, что невозможно спрятать, что всегда со мной. Мои волосы.

Я медленно поднимаюсь. Вода с меня течет, оставляя на каменном полу розоватые капли. Я не смотрю на притихшие фигуры в конце коридора. Я не произношу ни слова.

Я иду к своей комнате. Каждый шаг отдается во мне звонкой, чистой нотой гнева. Они думают, что унизили меня? Окрасили в цвет позора?

Я смотрю на малиновую прядь, прилипшую к мокрой щеке. Хорошо. Пусть видят. Пусть запомнят этот цвет.

Это цвет войны, которую они только что объявили. И я её принимаю.

Глава 20

Смотрю на себя в тусклое зеркало в своей комнате и какое-то время просто молчу. Золотистый цвет волос ушёл. Точнее, не ушёл, – спрятался. Верхние пряди, с обеих сторон горят насыщенным малиновым, как сок перезревшей ягоды. Концы локонов тоже словно обмакнули в краску, а затем в воду. Нижний слой волос остался светлым, но теперь это не солнечный оттенок спелой пшеницы, а словно лишь основа для оттенения дерзкой, нарочито яркой смеси всех оттенков малинового.

– Очень смешно, – произношу я тихо, не узнавая собственного голоса, – Прямо верх изысканного аристократического юмора.

Платье тоже намокло и всё в ярких потеках. Его нужно немедленно снимать.

Развязываю шнуровку, дрожа то ли от холода из-за мокрых волос и одежды, то ли от тщательно сдерживаемой ярости. Злость во мне кипит, но не рвется наружу. Идеальное состояние, чтобы не сделать лишнего шага, чего-то такого, о чем я потом буду жалеть.

Переодевшись в сухое платье, сворачиваю мокрые вещи, решив потом выстирать. Сейчас главная проблема у меня на голове.

Своей ванной комнаты у меня, разумеется, нет. Здесь вообще слово “ванная” вызывает нервный смешок. Впрочем, как и “душевая”.

В приюте есть две общие умывальные. Маленькие, каменные, с бочкой воды в каждой и крошечным окном, больше похожим на щель под потолком, чтоб уж совсем не было кромешной тьмы.

Надо бы разузнать существует ли тут баня, или для изгнанных жён драконов это слишком большая роскошь. А, может быть, совсем наоборот, – слишком плебейская затея, не достойная высокого аристократического звания.

Фыркаю, не сдержавшись. Свое аристократическое воспитание некоторые показали сейчас своей детской дурацкой выходкой, опрокинув на меня ведро с раствором Своеженицы.

Ладно. Обойдусь той роскошью, что имеется. Я выхожу в коридор. Естественно, стоит мне показаться, как все бросаются наутёк в разные стороны, как воробьи с ветки. Это даже смешно. Кто-то, кому не хватает времени, поспешно отводит взгляд, и бросает редкие исподтишка.

Шёпчутся, пока я иду, но я решаю не обращать внимания, словно не слышу ничего из сказанного:

– Смотрите, идет!

– Волосы-то не обрезала. Наверняка ночью обрежет.

– Конечно! Ну не ходить же так!

Прохожу мимо, словно королева, с высоко задранным подбородком. мысль состричь волосы у меня была, но после их уверенности, что я это сделаю, я ее выбрасываю из головы без малейших раздумий. Не дождутся!

Умывальня представляет собой крошечную комнатку с каменным полом. Бочка наполнена прохладной водой. В углу грубая скамья, на которой ютятся разного размера тазы и ковши.

Захлопываю дверь, наливаю из бочки воды в таз. Вздыхаю, наклоняюсь и погружаю голову в воду. Невольно втягиваю воздух сквозь зубы, но всё равно продолжаю полоскать волосы.

Вода мгновенно окрашивается в малиновый, следующий раз – в более бледный. Я раз за разом меняю воду, выливаю новую себе на волосы.

Через некоторое время локоны перестают отливать такой яркой малиной, но цвет никуда не девается, просто словно притих, смягчившись.

Выпрямляюсь, отжимаю волосы и подхожу к маленькому замутнённому зеркалу, прибитому к стене. Смотрю на своё отражение и неожиданно улыбаюсь. С вызовом! Та, прежняя Камелия возможно расплакалась бы. А я… я вижу в этом вызов.

– Не дождётесь! – шепчу я своему отражению, вздергивая нос и расправляя плечи, – никаких истерик, никаких ножниц!

Отжимаю ещё раз волосы, заворачиваю их в полотенце, сооружая их него конструкцию на голове, и направляюсь в свою комнату. Где тщательно сушу их снова, расчесываю до тех пор, пока локоны не ложатся на спину послушной волной.

Потом беру ленту. Золотистые пряди сплетаются с розовыми в тугую, густую косу. Пальцы сами вспоминают движения, раньше мне неизвестные. Коса получается плотной, объемной, словно нарочно выкрашенной для того, чтоб подчеркнуть красоту плетения. Розово-малиновые пряди переплетаются с золотыми, словно это дорогая салонная укладка, а не чья-то низкая месть.

– Неплохо, – заключаю я, оставшись вполне довольна увиденным.

После чего достаю из своего сундука рамку для вышивания, ткань, шкатулочку с нитями. Раз уж я леди, буду вести себя как леди. Буду вышивать, пить чай, которого, правда, сейчас нет, и смотреть поверх пялец на весь этот цирк, что они тут устроили.

Я сажусь рядом с окном, с любовью перебирая нити и подбирая оттенки, и, определившись с выбором, начинаю вышивать. Нить ложится ровно, игла мягко проскальзывает через ткань, с каждым стежком я успокаиваюсь все больше и больше, и уже почти забываю о произошедшем, погрузившись в свою работу. Это простое и одновременно сложное занятие действует на меня успокаивающе. В голове мелькают разные узоры, которые я могла бы воплотить в этом мире.

И именно в этот момент дверь распахивается без стука, являя на пороге Джозетту. Запыхавшаяся, с раскрасневшимся лицом, и с лицом на котором написано предвкушение. Она явно ждёт то ли моей истерики, то ли тихих слёз и жалоб. Размахивания руками. Может быть, просьб о справедливости или моей ярости и восклицания “Вы обязаны найти виновницу!”

Она готова к роли судьи. Она уже примерила маску снисходительного благородства. Я прямо вижу, как заготовленные фразы маршируют у неё в голове: «Мы разберёмся», «Я сожалею», «Вам нужно принять» и, конечно же, “Зря вы не подружились с другими девушками”.

Но вместо этого её встречает практически идиллическая картинка. Я сижу у окна. Волосы убраны в идеальную, красивую косу. Не знаю кому как, а по мне так мои золотистые пряди переплетаются с розовыми всех оттенков, чем цепляют взгляд.

Тихое шуршание нити, выводящей узор на ткани, зажатой пяльцами сейчас единственный звук, нарушающий тишину в комнате.

Я поднимаю на Джозетту глаза медленно и с достоинством как того требуют правила этикета, или, возможно, ещё медленней и с ещё большим достоинством.

– Леди Джозетта? – произношу удивленно – Чем обязана?

Она останавливается как вкопанная на пороге, будто врезалась в невидимую стену.

– Я… – начинает она взволнованно, но быстро берёт себя в руки. – Мне сообщили… Мне стало известно о неприятном инциденте в коридоре.

– Да, – кивая я, снова возвращаясь к вышивке. – На меня опрокинулось ведро воды. Ничего страшного, я уже переоделась.

– Ваши волосы, – Джозетта никак не хочет отступать, делает неопределённый взгляд рукой, – Это весьма заметно, леди Камелия.

– Растительный пигмент, – поясняю я равнодушно, делая аккуратный стежок, – он со временем смоется.

– Но ваш муж, герцог… он может неправильно истолковать… – осторожно, но с явным подтекстом подбрасывает она мне наживку.

Но я не собираюсь её заглатывать, тем более что у меня есть своя:

– Если Артур, – нарочно я называю своего пока ещё мужа по имени, не поднимая глаз от ткани, и прокладывая стежок за стежком, – решит приехать сюда лично, состояние приюта куда важней моей причёски.

После этих слов я поднимаю глаза и сполна наслаждаюсь обескураженным выражением лица Джозетты и продолжаю:

– С моей комнатой всё в порядке. Я убралась, плесени здесь нет. А то, что она есть в гостиных и коридорах, что ж, пусть!

Глава 21

Джозетта замирает в дверях, будто врезается в невидимую стену. Её лицо, которое секунду назад сияло предвкушением моего унижения, сначала бледнеет, затем покрывается мелкими красными пятнами.

Она хочет что-то сказать. Её губы шевелятся, но звука нет. В глазах мечется ярость, смешанная с тем самым липким страхом, который я в неё вселила. Страхом перед проверкой, перед его взглядом, упавшим на гниющие стены её владений.

Моя игла с шелковистым шуршанием проходит сквозь прозрачную ткань, выводя очередной стежок. Тишина в комнате становится густой, давящей, но только на нее одну. Я вдыхаю и выдыхаю в такт движению руки.

— Вы проявляете удивительное легкомыслие, леди Грэйхем, — выдавливает она. — Герцог может подумать, что мы допускаем вольности. Ваш супруг может счесть такую… небрежность во внешнем виде за наше попустительство.

— Пусть думает, что хочет, — говорю я, протягивая через прозрачную ткань нить цвета грозовой тучи. — Зато он увидит правду. А правду, как известно, не скроешь под слоем краски. Или под приличной причёской.

Джозетта вздрагивает, будто я её ударила, стоит ещё несколько секунд. В её взгляде вспыхивает бессильная злоба, но она слишком труслива, чтобы высказать её прямо. Вместо этого она резко разворачивается и выходит, хлопнув дверью так, что с полки падает катушка ниток.

Только тогда я опускаю иглу и позволяю себе глубоко выдохнуть. Руки дрожат от напряжения, но я всё равно чувствую, что одержала победу в этом раунде. Я разжимаю их, разминаю, смотрю на красные следы от пялец на подушечках, видимо я их слишком сильно сжимала.

За полдня я заполняю участок размером с ладонь. Сегодня это — крошечное озерцо в углу будущего пейзажа. Я беру три оттенка синего: ультрамарин для глубины, бирюзу для бликов и едва уловимый серебристо-серый для ряби. Смешивать их нужно прямо на ткани, делая стежки разной длины и направленности. Глаза устают, спина ноет. Когда изображение начинает расплываться, я останавливаюсь.

Колокол к ужину звучит очень вовремя, хотя мне и не хочется туда идти.

Спускаясь в столовую, я слышу это еще на лестнице: приглушенный, шипящий гул, что доносится из столовой. Как только я вхожу в просторное помещение гул стихает в одно мгновение. Леди Норвиль, восседающая во главе своего столика, замирает с ложкой на полпути ко рту. Она медленно, с преувеличенным достоинством, отводит взгляд, будто заметила на стене не меня, а особенно неприятное насекомое. Ее свита тут же синхронно повторяет этот жест. Спины у них становятся прямее, носы вздергиваются выше.

Однако меня это поведение совершенно не волнует. Радует только то, что здесь не один общий стол.

Я иду мимо, к дальнему столу у окна, где уже сидят Анита и Элис. Анита, увидев меня, молча указывает взглядом на скамью. Наш стол последний, но мне же лучше. Так больше свободного пространства, когда остальным приходится распределяться так, чтобы со мной не пересекаться. Это даже смешно.

Я ставлю свою тарелку с пресной похлебкой. В тишине, которая теперь кажется просто отсутствием ненужных слов, раздается скрип скамьи. К нашему столу, держа в руках свою порцию, осторожно подсаживается юная Сильвия. Она не говорит ни слова, просто садится и начинает есть, мелко и быстро, как птичка.

Через несколько минут подходит Марта, коренастая женщина с вечной иглой в воротнике платья. В руках у нее две глиняные кружки. Одну она ставит перед собой. Другую — с легким стуком — передо мной. Из нее поднимается густой, пряный пар, пахнущий не болотной мятой, а чем-то лесным, смолистым и теплым. Это не общий чай. Она ничего не говорит. Просто кивает, поднося свою кружку к губам.

Я пью горячий, горьковатый чай. Его тепло разливается внутри, смывая остатки напряжения. Здесь, за этим столом, не нужны слова и это действует на меня удивительно успокаивающе.

Поздней ночью я заканчиваю вышивать грозовое небо над озером. Последняя нить, цвета темного свинца, ложится тяжелым стежком. Я втыкаю иглу в подушечку, гашу свечу. Внезапная темнота кажется неестественно густой. За окном, кажется, ни звука. Ни ветра, ни шороха. Даже болота затихли.

Глава 22

В противоположность совершенно тихой ночи утро приносит в приют суету и шум. Они сопровождают меня с того самого момента, как я просыпаюсь в своей постели.

Весь приют гудит как разворошённый улей. Вместо привычного ленивого редкого скрипа половиц и звона посуда на кухне, слышится нервный возбужденный гул, словно все разом что-то горячо обсуждают и спорят между собой.

Но самое интересное даже не в факте общих разговоров, а в том, что они неизменно смолкают, стоит мне приблизиться. Словно они меня касаются напрямую.

А ведь вчера про волосы хоть никто и не говорил мне в глаза, но все шептались, и никто не умолкал, если я шла мимо. Сейчас не так.

Только я подхожу к кому-то, так на их лицах застывает странное нечитаемое выражение, то ли страха, то ли радости. И все, как одна, боятся поднять на меня глаза.

Правда, я всё же улавливаю обрывки разговоров, когда все собираются в обеденном зале.

– … на охоте! – доказывает кто-то свистящим шёпотом.

– Много ты знаешь! Это покушение! – кто-то возражает, и все за соседним столиком ахают. Того и гляди попадают в обморок.

– … он бился с бизоном…

– … упал с лошади…

Легче не становится. Шёпот и слухи лишь множатся в течение дня, достигая апогея к вечеру, когда весь приют буквально гудит. Особенно это заметно на ужине, когда все собираются в одной комнате.

Мои соседки по столу – Элис и Анита – кто мог бы пролить ясность на то, о чем все говорят, к сожалению, и сами не могут понять о чем речь, и мы можем лишь строить предположения.

А на вечернем чаепития в дверях столовой комнаты появляется леди Джозетта. До сих пор я разу не видела ее за одним столом со всеми, а сегодня она решила, видимо, сделать исключение и заглянуть на огонёк. Входит довольная и улыбающаяся, будто мир наконец-то снова встал на привычные рельсы, и уже теперь точно не свернёт.

Она замечает меня, сидящую за дальним столиком в углу, и направляется прямиком у нему. Присаживается, словно её кто-то приглашал.

– Как я рада вас видеть, дорогая леди Камелия, – она чуть ли не поёт эти слова.

Я же сухо отвечаю:

– Добрый вечер!

Тут же она меняет выражение лица, словно надоевшую маску, на другую – с выражением сочувствия и печали, – с грустью в голосе произносит:

– Вы, должно быть уже слышали новости? – и не делая паузы, сама продолжает: – Его Величество был ранен на охоте. Он доставлен во дворец, но состояние тяжёлое. Врачи опасаются худшего.

– Печально, – произношу я. – Надеюсь, он справится.

– Безусловно! – соглашается Джозетта слишком поспешно. – Но… подобные события, вам ли не знать, леди Камелия, полностью меняют расстановку сил. В такие моменты у высоких особ появляются куда более важные заботы, чем дела… давно решённые.

Она скользит взглядом по мне, потом по моей косе: бледно розово-золотой, намеренно не скрытой.

– Вы о герцоге Грейхеме? – спрашиваю я, хотя и так всё становится понятно.

– Разумеется! – она нервно дёргает головой, поражаясь моему тугодумию, – Если король не оправится, герцогу придётся быть при дворе. Государственные дела не терпят отлагательств. Так что… – она горестно разводит руками, – вероятно, визит в приют откладывается. Если не отменяется вовсе! – заключает зло.

И вонзается в меня взглядом. Ждёт разочарования или надлома, хоть тени эмоций.

– Понимаю, – отвечаю я, слегка пожав плечами, – значит, не приедет.

Джозетта оторопело моргает:

– Вы удивительно спокойны.

– Я не жила ожиданием, – говорю я равнодушно, – и не строила планов на этот визит.

Она задерживает на мне взгляд еще на секунду, словно пытаясь найти что же я маскирую под равнодушием.

– В таком случае, – чеканит она, – Прошу не проявлять чрезмерного рвения, в данных обстоятельствах оно ни к чему.

Джозетта поднимается из-за стола, обводит всех присутствующих взглядом и торжественно объявляет:

– Дорогие мои, с уборкой покончено! Можете к ней больше не возвращаться! Наша жизнь вновь вернётся в привычное русло, ко всеобщему удовольствию.

Несколько женщин переглядываются с явным облегчением. Кто-то тихо выдыхает, кто-то победно улыбается.

– Только что получено подтверждение, – продолжает Джозетта с выражением важной особы, сообщающей государственную тайну, – Герцог Артур Грейхем в ближайшее время не приедет!

Она скользит взглядом по всем, отмечая кто как реагирует.

– Тем, кто вдруг решил, что способен изменить вековой порядок вещей, – её глаза на минуту красноречиво останавливаются на мне, – советуем поумерить пыл.

И вдруг Анита почти неразличимо тихо произносит тоненьким голосом:

– Я все равно у себя помою в комнате стены.

Джозетта быстро поворачивает голову, как кошка, услышавшая писк мыши.

– Не для герцога, – еще тише добавляет Анита, – для себя.

– И я … я у себя тоже, – соглашается с ней Элис.

Джозетта усмехается, словно услышала какую-то шутку.

– Да ради всех богов! – восклицает она, – делайте что хотите. Хоть до камня всё сотрите. – Она складывает руки на груди. – Всё равно ничего у вас не выйдет. Я заметила, что истопник последние дни топил слишком усердно.

В ее голосе сквозит раздражение и угроза, которые она даже не пытается скрыть.

– Так что с сегодняшнего дня отопление сокращено. Нужно экономить! Зима близко. Сырость всё равно вернётся.

Голос громкий и уверенный разносится по всему залу, не оставляя ни у кого сомнений, что именно так всё и будет.

Все смолкают, слушая её слова, как приговор, понурив головы и опустив глаза.

Зато Джозетта чувствует себя на коне, я вижу, как ей нравится смирение и покорность женщин, как она наслаждается властью над ними и их жизнью в приюте. Упивается произведенным эффектом.

Но только недолго. Лишь только её слова стихают, в коридоре раздаются шаги, дверь обеденной комнаты распахивается настежь, впуская прохладный воздух из коридора. Он врывается в залу как волна, гася все звуки в один миг.

В проеме двери появляется мужчина. Широкоплечий и высокий, в чёрном в дорожном плаще.

Его присутствие меняет атмосферу, мгновенно делая воздух плотным и густым. Тишина становится абсолютной. Кажется, что никто не дышит даже.

Герцог Артур Грейхем входит в зал.

Глава 23

Воздух в столовой на мгновение замирает, словно его выкачали гигантским насосом. Кажется, даже пылинки застывают на месте.

Артур Грейхем, мой всё ещё муж, стоит на пороге, обводя всех присутствующих тяжёлым взглядом, словно испепеляющим лучом, заставляя каждую женщину съежится и потупить взор.

Его глаза находят меня быстро, осматривают с головы до ног и задерживаются на странной малиновой-золотой косе.

Джозетта стоит словно статуя, замерев в той же позе, с поднятой головой и сложенными руками, только торжествующая улыбка уже сползла в тот же миг, как только герцог оказался в зале.

— В-ваша светлость! — Неестественно высоким голосом пищит смо

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.